Курта Эггерса (Kurt Eggers) (1905-1943) часто, и не без основания, называют «военным пророком» Третьего Рейха. Отличающиеся особой «нордической


Скачать 496.77 Kb.
НазваниеКурта Эггерса (Kurt Eggers) (1905-1943) часто, и не без основания, называют «военным пророком» Третьего Рейха. Отличающиеся особой «нордической
страница3/4
Дата публикации12.06.2013
Размер496.77 Kb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Военное дело > Документы
1   2   3   4

Если сигнал к битве всё же будет подан, то воспламенятся наивысшие солдатские добродетели, и часы этого пожара могут и должны будут принести настоящему солдату, воину мгновения наивысшего переживания. Должны ли мы стыдиться нашей гордости тем, что нам довелось жить в воинственные времена и слышать отзвуки военного грома в наших сердцах?
Тогда, мой товарищ, ты озвучил мысль, которой оправдывается наша восторженность войной: «Воля к войне рождается из-за тяги к преодолению низких инстинктов».

-
Итак, воля к войне!
Нельзя отрицать, а также подавлять её. Пожалуй, мы должны руководствоваться ею.
Откуда появилась эта воля? Из воли к опасности? В каждом зачатке жизни находится воля к бунту, к безусловному желанию бытия.
Положение греческой философии: «Борьба – это отец всех вещей» – исконно германское. Борьба каждого семени за освобождение от корки, борьба каждого дерева за свет, вынуждает нас верить в правоту этой греческой мудрости. Борьба между животными мужского пола берёт своё начало от естественного закона отбора сильнейшего, закона возвышения сильного за счёт слабого. Природная воля к борьбе – это признание вечной жизни за лучшим.
Великая война на земле – это явление, сопутствующее развитию, служащее постоянным продолжением природы. Это не катастрофа, но обоснованный закон.

Это не признак примитивного варварства, когда вооружённый мужчина ищет противника.
Но почему же мужчину тянет на войну?
Только ли это опьяняющее воздействие силы крови?
Война привлекательна не как политическая необходимость, а как отбирающее сильных развитие природы.
Война – недвусмысленный оракул, она даёт ясные ответы на вопросы сердца.

Душевнобольное время не осознаёт исконной воли, и в соответствии с пацифистским и религиозным учениями хочет погасить огонь воинственного воодушевления. Любой пацифизм, любая миролюбивая религия кастрирует творческого человека в принципе. А кастрация равнозначна смерти!
Время же, которое, напротив, связывает жаждущую войны волю с планомерными политическими действиями, помогает народу приобретать воина, который приведёт нацию к её наивысшим достижениям.
Там где жажда крови направлена на исполнение долга, есть жизнь!
Мы говорили с тобой о целях борьбы оленей, мой товарищ.
Ты прочитал в какой-то буржуазной книжонке о том, что олени борются за самок, дабы тщеславно продемонстрировать свои силы. Такая точка зрения казалась нам глупой и нелепой. Человек, написавший такой вздор, наверное, сам был не прочь поблистать перед женщинами своей красотой и «мужским» поведением. Поединок же оленей ведётся только за умерщвление слабого. Сильный добывает самку, а вместе с этим и право на потомство!
В этом случае исконная воля направлена на достижение высшего порядка вокруг сильного. Может ли человек решиться спорить с законами творения, обнаруживающимися в животном мире? Нет, он должен быть достаточно лукав, чтобы не заметить это, и труслив, чтобы изобрести себе религию, в которой он вылавливает на удочке свои законы от имени, изобретённого им же самим, «чудесного» бога.
Человек, старающийся уклониться от выполнения суровых требований жизненного закона, несмотря на то, что считает себя «зрелым», на самом деле является донельзя примитивным. Он болен и достаточно глуп, воспринимая свою болезнь как некое развитие.
Мы находим верным утверждение: «Общность сильных людей, самобытная элита нации, должна постоянно искать могущественного противника для битвы, и в ожесточённой борьбе с ним возноситься в бессмертие».
Сильный человек нуждается в противостоянии!
А ночь освещалась первыми сумерками.
Твоё лицо казалось бледным, а мерцающий свет огня придавал тебе нечто фантастическое, мой товарищ.
«Мы могли бы быть довольны нашей судьбой; тем, что сейчас мы с тобой воины, в то время как обыватели спят». Сказав это, ты сделал движение рукой, уводя её силуэт в сияние огня и темноту ночи, будто бы этим ты хотел подчеркнуть свою фразу. «Думаю, хорошо как раз в эти недостойные времена знать о своём долге, сохраняющим тебя от гибели в вихрях позорного заката, и сквозь преграды тирании отчаянно рваться на волю. Большинство же людей просто-напросто забывают о своём долге, оставшись наедине без приказов и команд».
Я соглашался с тобой. «Команда будит во многих дремлющую совесть; если они слышат команду, то тут же ощущают зов собственного внутреннего голоса, который мгновенно выдаёт себя. И они – хорошие солдаты до тех пор, пока существуют команды. Но если слова команды замолкают, они становятся беспомощными и сломленными, а также совершают ошибку, пытаясь найти потерянную цель. Воин же всегда внимает стальному приказу чести, даже в то время, когда никаких команд не даётся. Он воспринимает сияние долга, которое не имеет никакого языка. Он вышел из лона природы бодрствующим и более зорким, нежели большинство других людей. Его добровольная готовность воевать есть долг, путь которого ведёт к спасению».
Ты кивал на это. «Во фрайкорах у нас имеется миссия – исполнить приказ солдатской чести, чтобы тем самым достичь исполнения нашего долга. Мы делаем это с поразительной лёгкостью, в отличие от «солдат по принуждению», ибо наше повиновение исходит из более возвышенного знания и более глубокого понимания».
Мы беседовали о повиновении, улыбаясь, ведь буржуазный мирок как раз обвинял нас в неподчинении ему. Я убеждался в категорическом неприятии окружающей средой реющих по ветру свободных знамён добровольческих корпусов.
И всё-таки мы верили, что будем послушны. Разумеется не обывателям, испытывающим радость при каждом новом грешке. Мы никогда не подчинимся им, даже если это будет грозить нам неволей. Вначале мы слышали некие отдалённые призывы, исходящие из недосягаемости. Сначала слабые, но затем всё сильней и отчётливей доносились они до нас. И когда мы начали прислушиваться к ним, тут же смогли понять, какое эхо производили эти призывы в наших сердцах. Мы уяснили, что должны повиноваться. Наш долг требовал послушания.
Ты подчёркивал одно положение, товарищ. «Повиновение есть воля к безусловному исполнению долга, который задан нам законом чести».
Согласно этому, отбор наиболее послушных происходил как раз в добровольческих корпусах. Поэтому фрайкоровцам было легко идти в бой против численно превосходящего противника. Ведь перед ними в атаку шёл их вождь, обладавший сильнейшей волей к исполнению долга; в таких шквальных атаках и познавалось солдатское повиновение. То ли дело какой-нибудь младший командир, распутничающий вместо того, чтобы заботиться о подопечных. Так различается между собой истинное повиновение и повиновение внешнее, фальшивое. Дисциплина во фрайкорах в первую очередь выражалась в признании превосходства вождя.
Как же много означает это утверждение: ценность подразделения добровольцев зависит от ценности их руководителя, исполняющего закон солдатской чести и верно служащего идее!

-
Ты служил ещё в кайзеровской армии довоенного времени, товарищ, и тебе было ведомо, когда поверхностная команда не срабатывает, и всё «повиновение» в итоге заканчивается.
«Фрайкоры», говорил ты, - «в их воле, их цели, их повиновении заложено всё. При полном рассмотрении ты увидишь там средоточие всех высоких воинских идеалов. Регулярная армия в большинстве состоит не из добровольцев, а набирается из призывников. Призывники должны подбираться туда по очереди, в соответствии с физическими и психическими данными, все они должны быть единообразны, иначе армия не будет армией. Командующий армией преодолевает большие трудности, чем командир фрайкора. Он нуждается в единообразной армии с большим количеством руководителей и младших командиров, которые не только повинуются его приказам, но и сами отвечают за то, чтобы их подчинённые выполняли все команды свыше беспрекословно и слепо. Их повиновение – это гарантия успеха планов полководца, на которые он возлагает веру и надежду».
Следовательно, я понимал, что убедительна та армия, у которой есть наибольшая физическая и психическая однородность. Немецкая нация, чья воинственность проистекает из народной крови, располагала бы лучшей регулярной армией в мире, так как она достигла подобной однородности в самом полном объёме.
«Естественно, всё именно так», заверял ты, «в итоге мы достигли очень высокого уровня солдатской дисциплины, с твёрдостью добиваясь этого результата. Мужчина в шеренге больше не был свободной личностью в буржуазном смысле, а был солдатом, которого упражняли посредством муштры до тех пор, пока в его подсознании не вырабатывалось идеальное повиновение, полностью превращая его в боевую единицу. Равномерный шаг приводил к осознанию того, что он стал единицей одного целого, которое могло считаться безупречной в военном смысле только тогда, когда даже самая маленькая её часть работала абсолютно безошибочно. Армия должна быть абсолютно точным часовым механизмом. Дл того, чтобы часовой механизм действовал слаженно – нужна муштра. Требовалась тяжёлая кропотливая работа до тех пор, пока каждая отдельная его часть безупречно не смирится перед общим.
Я добавил, что предпосылкой к планомерной последовательности этого часового механизма есть и будет добровольный настрой каждого отдельного солдата.
«Верно», говорил ты, «в конце концов, это зависит от боевого духа, воодушевляющего подразделение. Муштра никогда не займёт место духа. Кайзеровская армия совершила непростительную ошибку, предоставив муштре первостепенное место. Чем больше заданий будет даваться отдельному мужчине, тем быстрей будет расти ответственность в нём, тем больше будет это зависеть от духа, от надёжности.
Добрая воля играет решающую роль в опасные моменты. Чем ближе подступал конец войны, тем лучше мы понимали, что боевой дух важнее шагистики, которая предназначена лишь для поддержания дисциплины. Пришедшая в духовный упадок часть не представляет никакой боевой значимости. Боевой дух подразделения не в последнюю очередь отражается в его манере держать себя, которая вырабатывается не в муштре, а в осознании своей чести и достоинства. Вспомни о старой, замученной муштрой прусской армии, погибшей под Йеной и Ауерштадтом. Такие люди как принц Луиз Фердинанд напрасно торжествовали по поводу достижений в шагистике. Да, прусские солдаты стреляли, заряжали, чистили оружие, потом опять стреляли точь-в-точь как это было предусмотрено в строевом уставе. Их строевая подготовка была настолько превосходной, что они стояли на поле сражения как на плацу казармы. Но то, что было действительно важным при Фридрихе, возле Йены показало себя полным пережитком».
Я перебивал твою речь. «Это означает, что подразделение полностью должно жить в духе свободных идей своего времени, и то, что идеи должны стоять во главе войска, придавая подразделению его настоящую боевую значимость».
Ты улыбался моему усердию. «Правильно! Наполеоновское управление войсками было иным, нежели в войсках отсталых как в духовном, так и в психическом плане прусских генералов. И вера в свободные идеалы нового времени, господствовавшая в наполеоновских подразделениях оказались сильнее муштры прусских гренадеров. Наполеон мог фанатично настраивать своих солдат, а пруссаки более не обладали Фридрихом, который когда-то был для них примером прусской воли. Своими победами Наполеон наглядно доказал, как важна для исхода сражения непоколебимая, фанатичная вера солдат в исполнение долга. Лишь когда старые прусские идеалы пробудились не только в воинских частях, но и во всём народе, только тогда доселе непобедимый Наполеон впервые оказался на месте побеждённого. Это, прежде всего, показывает, что непоколебимая воля народа в свободу сильнее всякой империалистической идеи. Ибо первая вытекает из крови, а вторая из практических соображений».
Мы говорили о величии духа, непобедимости народной воли, которая господствует над полем брани, и которую прусский генерал Клаузевиц относил к главным движущим силам.
Клаузевица следует рассматривать как основателя современной теории солдатской чести. Он приложил все требования и выводы Канта к муштре прусской армии, части которой этически поднялись намного выше привыкших к победам наполеоновских армад.
Гениальный Шарнхорст делал из профессиональной армии народную армию, вместе в ней объединяя целый народ под знаменем закона солдатского долга, и это заставляло людей отказываться от их личных забот, оставляя позади себя все эти ненужные пережитки.
Барон фон Штейн начал великую прусскую революцию, которая побудила нацию сражаться за свою честь и место в мире.
Заново приобретённая в 1813-м солдатская честь позволила народу одержать победу в освободительном восстании.
Пруссаки тогда стали народом солдат, тем самым превзойдя Наполеона, командовавшего народами, но не Народом!

-
Светало.
Огонь потух. Мы поглядели в сторону противника и услыхали эхо становящихся всё более многочисленными выстрелов.
«Только этого и надо», заканчивал ты беседу, «в каждой народной армии будущего должна господствовать честь солдата. Кроме всего прочего, это означает и то, что командир части не должен позволить воинственному инстинкту зачахнуть под бесконечной муштрой. Его благоразумие познаётся в его способности найти и различить самых смелых. Он создаст из них армию, которая рвёт в клочья всех своих врагов, устремляясь ввысь, к небу. Также необходимо поддерживать свободолюбивый дух фрайкоров в такой народной армии. Он будет воодушевлять лучших, сопровождать этих бестий на всём их пути к исполнению солдатского долга».

-
Мы взяли оружие в руки и двинулись навстречу сражению.

«Нынче нам идти походом
В земли дальних вражьих стран.
И знамёна наши новой
Станут Родиною нам».


Вторая ночная стража

^ О верности солдата

За нашими плечами осталась тяжёлая борьба, и наши ряды сильно поредели. Получать снабжение не представлялось возможным, так как все пути, ведущие к Родине, оказались перерезаны, и палачи трусливого «государства» охотились на каждого истинного солдата, сердце которого приказывало отправиться к нам, как к преданному всеми, но последнему фронту.
Мы ещё теснее пододвинулись друг к другу и пообещали себе, что чем больше будет нарастать ненависть вокруг нас, тем фанатичней мы будем удерживать наши позиции. Перед нами стоял враг, оснащённый оружием целого мира, ведомый самими фанатичными ненавистниками всего германского, поддержанный любовью и доверием выродившегося народа. Мы знали, что заново должны создавать себе Родину, и что до тех пор мы будем в Германии в лучшем случае лишь гостями, а в худшем – незнакомцами и просто чужаками.
Давно у нас не было такой слабой надежды на спасение. Кто должен был придти и спасти нас? И куда мы должны бежать спасаться? Мы думали, что там, где сейчас наш боевой рубеж, лишь честь Германии ещё жива. Там реяло наше боевое знамя, которое несло её, ещё живую, вдаль. То, что чудеса не падают с милостивого неба, мы как солдаты слишком хорошо знали. Великие свершения прибывают из великих сердец, а не из безысходных молитв!
Нам не оставалось никакого иной пути, кроме как пути непрерывного нападения, который предлагал нам своим упорством когда-нибудь добиться поразительного успеха. Это было большим приключением всей нашей борьбы, неким подобием игры, где большое напряжение сочеталось с возможностью получить большую прибыль.
По-странному мы торжествовали, осознавая долг, и возвышенно чувствовали себя из-за неповторимости нашего солдатского приключения, гордясь во время всеобщего падения, развала и опошления нести своё оружие, которое когда-нибудь приведёт к свободе.

-
Мы сидели в низком помещении для торговли спиртным одной гостиницы в маленькой деревне. Оставалось недолго до полуночи.
Свеча, вставленная в горлышко бутылки, давала достаточно света, чтобы ты, мой, приятель, мог спокойно листать томик Ницше, который ты всегда носил при себе. Однако вскоре ты отложил книгу и пристально начал смотреть на огонь. Мы говорили о минувшей атаке на Аннаберг, хотя незадолго до неё командиры дали на совете честное слово не атаковать его ни в коем случае.
Ты внезапно рассмеялся, так что напугал меня. «Знаешь ли ты, что в старом буржуазном мире был в ходу обет, «честное слово», следовать которому было для каждого делом чести, почти что святой обязанностью? И сегодня мы видим нашу задачу в низвержении этого обета, ибо так нужно для нашей освободительной войны». «У нашего повстанчества иные законы» - подтверждал я.
Ты кивал. «Я думаю о старом немецком высказывании, что вся честь познаётся в верности. Мы уже говорили, что являемся верными в момент вероломства. Нет никакого сомнения в этом. И мы подтверждаем нашу честь через исполнение долга верности, мы живём этим. Это знание оправдывает нашу борьбу, наше мужество, готовое к постоянной атаке. Когда германцы однажды восстанут, их будут травить как «бесчестных».
«Мы победили», сказал я, «и это с лихвой оправдывает все нарушенные слова». Ты покачал головой. «Нет, победа не существенна. Наш натиск мог бы захлебнуться в огне. И что дальше? Мы тогда не оказались бы правыми? Нет, для оценки нашего поведения важен не результат, а ход мыслей. В любом случае, мы должны гордиться этим нарушением слова. Мы служим более высокой верности, верности идее, верности нации. И ради этой верности можно принести любую жертву. Не готовы ли мы лишиться жизни? Не полны ли мы решимости вычистить предательскую гниль из Германии? Кто знает, может быть, придёт время, которое потребует от нас выполнить клятву Республике с заданием спасти оружие к новой освободительной борьбе. Тогда я был бы готов выполнить эту клятву, чтобы нарушить её при первом удобном случае во имя преданности нашей высокой идее». Мне запомнилось мгновение, когда при этих словах ты положил мне руку на плечо.
«Я знаю», продолжал ты, «наверное, это звучит жестоко. Но подумай, как легко мы могли воспользоваться этой возможностью, и какие бы последствия это имело.Подлое правительство легко связывает смелых и верных мужчин непосильной клятвой, увековечивая тем самым своё правление. Но есть более возвышенная верность, клятва, принесённая нами на алтарь борьбы. Она превыше всех их клятв вместе взятых. Предательское государство считает клятву себе непререкаемой. Но истинная верность освобождает нас от упрёков в нарушении присяги, да, в определённые моменты она требует от нас попрания слова. Вспомни Йорка, нарушившего своё обещание. Подумай обо всех великих переменах в истории. Не происходили ли, по крайней мере, многие из них из-за нарушения обязательства, данного недостойным? Предательские и трусливые тираны пытаются посредством клятвы связать людей со своей ничтожностью. Разрыв этой клятвы проводит наверх лучшие силы, ростки нового порядка, не желающего покоряться лицемерию. Мелкие сердца разбиваются в таком конфликте, но солдаты в своих действиях поднимаются выше, навстречу последней одинокой горной вершине, где всё сознательное и верное спаяно в единый кулак. Лишь сильные способны на такую неслыханную жертву. Их возмущение – это подъем из-под гнёта рабских будней, их сопротивление – это сопротивление против сдавливающей несправедливости, принуждающей к покорности, их возвышение – это осознание подлинных понятий чести, их восстание – это штурм бастионов измены».
Некоторое время мы молчали, обдумывая наши мысли. Моё сердце при твоих словах билось сильнее. Определённо, ещё сегодня, с нашими мыслями и действиями мы были мятежниками. А завтра могли быть уже субъектами права освобождённого Рейха. В конце концов, мы вновь и вновь говорили себе, что только успех оживит картину, нарисованную нашим революционным воображением. Наша задача состояла в сохранении находящихся под угрозой солдатских ценностей. Мы чувствовали себя обязанными воинской идее, а эта идея принуждала нас объединяться и любой ценой противостоять разграблению Рейха.
«Нарушение слова», так обобщал я, «случается, как правило, только тогда, когда солдат не видит иной возможности противостоять разрушению Рейха ни в чём, кроме как в восстании, которое праведным насилием ломает тех, кто хотел подкупить солдатскую службу. Для солдата их жизнь ни стоит ничего. Он бросает вызов их глупости, трусости, очевидной продажности, силой отстраняет их от власти. Они, предавшие законы чести, в своей гордой уверенности, надели на солдат оковы, заставляя их следовать слепым клятвам, чтобы намертво привязать их к себе, и, следовательно, к своей гибели, которая неизбежно последует от тех же солдат – вечных исполнителей свободной воли нации. Потому это не изворотливость, если мы говорим, что верность солдата в наше время напрямую требует нарушения слова, оно поможет ему поднять мятеж против гнилых систем».

-
Свеча беспокойно мерцала. Ты взял маленькие ножницы и раскроил фитиль.
«Верность солдата – это самая великая вещь для порядочного и справедливого государства, осознающего свои обязанности, но также и самая жестокая угроза для каждого изменнического государства, порождённого трусостью и низостью. Неудивительно, что Веймарская республика враждебна солдату. Так как она гнилая, она должна считаться с нашим нарушением слова, и если мы и не отказывали в подчинении ей, то могли со спокойной душой в каждый миг вероломно предать её».
Ты пристально остановил на мне свой взгляд. Затем ты продолжал.
«Вероятно, кто-нибудь захотел бы подразнить нас, упрёкая в том, что мы устанавливаем философию солдатчины. При этом мы всё же явно не малокровные догматики и теоретики. Но мы имеем право отмеривать в длину и в ширину наши действия, чтобы быть уверенными в нашем знании. Мы отличаемся от ландскнехтов, которые сегодня могли бороться за одно, а завтра за другое, прежде всего горячей заботой нашего сердца и тем, что мы не проходим мимо дороги настоящей верности. Ландскнехта связывал договор, заключённый им с его нанимателем. Выполнение условий договора – это его очень маленькая, поверхностная честь. И тот, кто полагает, что может привязать нас клятвами к недостойному поручению, желая принизить нас до ландскнехтов, пусть знает, что мы уполномочены убить его тем же самым оружием, которое он вручил нам, чтобы мы защищали его ценой нашей крови».
Моё дыхание учащалось, когда я слушал эти слова.
Ты барабанил пальцами по столу.
«Возможно, это учение звучит жестоко. Оно не такое. Оно справедливое. Оно революционно, потому что спихивает несправедливо установленный порядок. Солдаты всегда будут недремлющей совестью нации, ибо их верность ищет своего подтверждения, и эти поиски разгоняют сон и безразличие. Унижение Германии продолжится бесконечно, если солдат на поле, на котором вершится история, вынужден будет отступить».
Я полностью с тобой соглашался.
«Я полагаю, что над Германией нависнет самая тёмная ночь, если мы свернём знамёна, смягчимся или устанем. Даже если наш штурм останется безуспешным, наше присутствие, всё-таки важно, ибо так говорит нам честный, солдатский язык. Поэтому мы должны пережить горе, все разочарования, преодолеть отвращение».
Я прервал самого себя. «Почему мы разговариваем об этом? Не само собой ли это очевидно?»
Ты покачал головой.
«Естественным является всё и ничто. Кто знает, не вернутся ли былые роскошные и сытые времена, где люди забывают горе наряду с верностью. Тогда к нам придут и зададут вопросы. Хорошо, если мы уже сейчас знаем ответ на них, и не должны рыться в сундуках воспоминаний».

-
Итак, мы вынесли приговор – верность солдата постоянно что-то преодолевает. Горы искушения громоздятся перед ним. Всеми доступными средствами гражданский мирок хочет убедить воина отказаться от опасного пути преодоления, тянущемся через пропасти ужаса, и поселиться в удобных защищённых низинах. Что же заставляет солдата отзываться на сигналы штурма его воинской судьбы и оставаться глухим и бессердечным к буржуазному «разуму»?
Великое действие, ожидающее своего свершения, посылает собственную силу, живительную бурю, и тем самым поддерживает сердца воинов в постоянном беспокойстве, позволяет им биться яростней и отгонять тоску, указывает воинам путь к исполнению. Инстинкт солдата чует не только опасность, но и слышит призыв судьбоносного времени. Это загадка, как солдаты улавливают правильное мгновения, в которое судьба хочет оформиться в истории. И солдаты – это устроители судьбы.
«Товарищество», говорил ты, «это объединение солдат, принимающих опасную жизнь и видящих в исполнении обязанностей и требований этой опасной жизни своё судьбоносное призвание. Соратником является тот, чья душа следует путём воинственной воли. Не существует никаких товарищеских отношений между смелым и трусом. Не униформа является признаком солдата, а только готовое к действию, мужественное сердце. Униформа является лишь символом, предпосылкой дисциплины, в ней солдаты стоят при получении команды. Общее чувство обнаруживается, когда первые, кто смог побороть себя и ужас отчаяния, примыкают друг к другу. В опасностях и в постоянных трудностях исполнения долга выделяются из откомандированной толпы настоящие солдаты, и вот, наконец, они – одинокие, избранные, стражники нации стоят на горе свободы и оберегают огонь воодушевления, освещающий ночь безразличия.
«Товарищество», продолжал ты через некоторое время, «это общество верных, знающих о своей ответственности и умеющих откликаться на призыв своего времени. Эхо их сердца – действие без лишних рассуждений. Только тот, чьё знание соединено с действием, может вести жизнь, исполненную совершенной верности».
Я размышлял над твоими словами. И когда ты начал быстрыми шагами расхаживать по комнате, я продолжил твою мысль.
«Противоположностью бездеятельно наблюдающим за закатом гражданам называют активистов. Следовательно, активист является солдатской натурой, которая преодолевает никчёмную повседневность своим бунтарским, целеустремлённым поведением и очищает всё вокруг. Активизм – это следствие верности его сердца, которое велит ему сражаться за свободу.

-
Ты растворил окно. Сладкий, тягостный аромат ночи проник в помещение, и лёгкий ветер колебал пламя сердец. Наши мысли уже давно не те. Мы обсуждали факт того, что война с её ослепительным великолепием превосходит маленькое тщеславие и только настоящие добродетели она оценивает по заслугам. Готовность к смерти слишком сильна, чтобы лесть и глупость продажного тщеславия могли ужиться с ней по соседству. Почему ты не увидишь там блёстки пестрой, щегольской униформы парадных частей, и лишь солдаты, одетые в простой, земляной цвет предстанут перед твоими глазами? Сыновья земли, из которой они появились на свет, за которую они боролись, истекали кровью и умирали, снова стали солдатами. Земля была не только полем брани, она давала ночлег и защиту в жизни и в смерти каждому своему сыну. Вся мишура опадала ниц, всё, что мешало изначальному воинскому призванию, терялось в сотрясениях нешуточной и возвышенной борьбы, до тех пор, пока не возникал очищенный, вечный воин, который, протягивая руку своим соратникам, упорно и искренне сражался, чтобы исполнить клятву своего сердца. Наша беседа подвела нас к вопросу о солдатской неизбежности. Все вместе, мы – люди фрайкоров, добровольцы. Мы знали, какую неприязнь питали к нам всякие трусливые глупцы, которые травили нас тем, что мы преднамеренно и без принуждения ставим на карту наши жизни. Теперь, пожалуй, всё было правильно – мы не в состоянии этому противиться, ибо солдат ведёт игру за высокую цель. Этой целью является свобода, а средством – жизнь, потерять которую он должен решиться в каждое мгновение. Это абсолютно верно, что солдат играет со смертью за свою жизнь. И настоящий воин ощущает это непревзойдённое обаяние опасности, и это также не следует оспаривать, ведь он любит её. Но всё же воин никоим образом не является самоубийцей. Без потери жизни никогда не достичь последней цели нации, свободного развития её воли к жизни. Нация требует от солдат жертвы своими мужественными жизнями, в которых предельная свобода их действий соединяется с воинственным долгом. Она требует этого, чтобы достичь вечности в этом мире.
Ты одобрительно кивал на это. «Много лет прошло с тех пор, как канула в небытие воинская каста. Солдат нашего времени живёт в сумерках будней, но долг в нужное мгновение призывает его к путешествию на вершину своей жизни. Империя его тоски скрыта до того момента, пока в опасный час эта империя не вспыхивает ярким огнём в смелых сердцах. Невидимый фронт образуется уже в будни. Этот фронт растёт по воле сознающих свой долг солдат, не подчиняясь никаким приказам.
Ответственное государство знает, что не в силах скрывать от смелых их право на войну, без которой они, как граждане этого государства, тихо умирают или начинают возмущаться. Оно знает, что над обычной воинской повинностью стоит ещё и обязанность служения. Каждый должен присоединиться к этому служению, обитающему в общности, несомому общностью. Без этого служения появились бы оторванные от единой общности одиночки, и сама общность очень быстро бы погибла в сражении всех против всех. Воинская повинность является только частью всеобщей служебной обязанности. В здоровом государстве каждому мужчине предоставляется возможность служением доказать свои способности. Вместе с тем, в таком государстве жизнь одиночек подвергается испытанию, позволяющему совершить отбор элиты и найти поистине волевых людей.
Усталое и больное государство, которое не делает служебную обязанность законом для своего народа из-за «комфорта» граждан, продолжает умирать, вместе с тем бросая на произвол судьбы и волю своих людей. Она отныне запрещается, что делает невозможным воспитание мужчины, который, таким образом, никогда не станет полезен.
Я признавал твою правоту. «^ Посмотри на государства великих германских народов за границами нашего рейха. В их артериях течёт та же кровь, что и в нас. Но так как в их крови погасла воинственная страсть, так как заглохла и их воля к свободе, эти государства стали старыми и мирными. Только немногочисленные добровольцы из этих стран боролись в мировую войну на нашей стороне. В сердца же большинства призыв к битве за Север вообще не проник. Они чувствовали себя уверенными и счастливыми в своём миролюбии. Они не хотели ничего знать о том, как легко погибнет Север, если в Германию придёт еврейский хаос. Их нейтралитет был не благоразумием, а только слабостью и близорукостью. Так как их инстинкт устал и отупел, они искали себе благо в так называемом «нейтралитете», считая его неким преимуществом».
Ты улыбнулся.
«Есть ли вообще нейтралитет? Я полагаю, что это слово придумано торгашами. Воин не знает его. ^ Там, где ведутся войны, борются и идеи. А идеи опять требуют инстинкта к борьбе. Один дух противостоит другому духу. Кто может быть «нейтральным», если речь идёт о правде и свободе, о гибели и рабстве? Близорукие и не имеющие чутья, нерешительные и трусливые выглядят наиболее прилично, находясь в состоянии этого «нейтралитета». Однако самую большую часть «нейтральных» составляют падальщики войны, мародёры и шакалы. Сначала эти «нейтральные» и впрямь не причиняют никому зла, но это продолжается вплоть до решительного часа. Если кости кинуты и уже очевидно, на чьей стороне победа, эти торговцы жизнями начнут наперебой нахваливать победителя как благородного и справедливого, вместе с этим давая моральный знак к тотальному ограблению трупов.
Таким образом, в большом мире политике и в тени маленьких серых будней всё протекает одинаково. Посмотри на обывателей. С помощью своей религии и морали они подавляют воинственные инстинкты, чтобы постичь настоящую «житейскую мудрость». Но эта «мудрость» заключается в том, чтобы, идя одной дорогой с ненасытными волками, вовсю превознося любые их действия, при удобном случае сыграть роль невинной овечки, зарезанной на обед».
Твоё лицо переменилось. Обида и отвращение читались во всех его чертах.
«Они хотят отнять у нашего народа воинственный инстинкт и готовность к беспрекословному исполнению долга, вместе с тем рассказывая ему, что право на защиту и обязанность служения – это остатки средневековья, недостойные «просвещённого» человечества. К чёрту же этих расчётливых ростовщиков!
К чёрту этих торговцев фокусами!
1   2   3   4

Похожие:

Курта Эггерса (Kurt Eggers) (1905-1943) часто, и не без основания, называют «военным пророком» Третьего Рейха. Отличающиеся особой «нордической iconНюрнберг Cуд над капитализмом
Третьего Рейха. Страны антигитлеровской коалиции договорились об обязательном проведении суда над военными преступниками. Поскольку...
Курта Эггерса (Kurt Eggers) (1905-1943) часто, и не без основания, называют «военным пророком» Третьего Рейха. Отличающиеся особой «нордической iconАдо́льф Ги́тлер основоположник и центральная фигура национал-социализма,...
Третьего рейха, вождь (фюрер) Национал-социалистической немецкой рабочей партии (1921—1945)[2], рейхсканцлер Германии (1933—1945),...
Курта Эггерса (Kurt Eggers) (1905-1943) часто, и не без основания, называют «военным пророком» Третьего Рейха. Отличающиеся особой «нордической icon«Ганс-Ульрих фон Кранц. Золото третьего рейха. Кто владеет партийной кассой нацистов?»
Ганс-Ульрих Кранц: «Золото третьего рейха. Кто владеет партийной кассой нацистов?»
Курта Эггерса (Kurt Eggers) (1905-1943) часто, и не без основания, называют «военным пророком» Третьего Рейха. Отличающиеся особой «нордической iconВеликие тайны третьего рейха
Я введу вас в мрачный мир, где живая действительность превосходит всякий вымысел
Курта Эггерса (Kurt Eggers) (1905-1943) часто, и не без основания, называют «военным пророком» Третьего Рейха. Отличающиеся особой «нордической icon«Эрнст фон Вайцзеккер. Посол Третьего рейха. Воспоминания немецкого...
«Эрнст фон Вайцзеккер. Посол Третьего рейха. Воспоминания немецкого дипломата. 1932 – 1945»: Центрполиграф; Москва; 2007
Курта Эггерса (Kurt Eggers) (1905-1943) часто, и не без основания, называют «военным пророком» Третьего Рейха. Отличающиеся особой «нордической iconОхота на фюрера
Одна из неразгаданных тайн Третьего рейха неуязвимость Адольфа Гитлера. На диктатора было совершенно свыше 63 покушений. Большинство...
Курта Эггерса (Kurt Eggers) (1905-1943) часто, и не без основания, называют «военным пророком» Третьего Рейха. Отличающиеся особой «нордической iconТайное оружие Третьего рейха
Уж слишком невероятными и не укладывающимися в привычные схемы кажутся факты, собранные на ее страницах. Тем не менее эта книга разошлась...
Курта Эггерса (Kurt Eggers) (1905-1943) часто, и не без основания, называют «военным пророком» Третьего Рейха. Отличающиеся особой «нордической icon-
Лидерам Третьего рейха вменялись в вину такие преступления, как осуществление геноцида целых народов и разжигание войны за мировое...
Курта Эггерса (Kurt Eggers) (1905-1943) часто, и не без основания, называют «военным пророком» Третьего Рейха. Отличающиеся особой «нордической icon-
Нсдап в Нюрнберге в 1934 году. Он включает в себя основные места из речей Гитлера, Геббельса и других руководителей III рейха. Многотысячные...
Курта Эггерса (Kurt Eggers) (1905-1943) часто, и не без основания, называют «военным пророком» Третьего Рейха. Отличающиеся особой «нордической iconОставление жалобы без движения, ее возвращение (основания и последствия)
Вопрос 265. Право кассационного обжалования в арбитражном процессе (объект, субъекты, порядок и сроки реализации). Форма и содержание...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
userdocs.ru
Главная страница