Догорал последний листок бумаги. Рукописей. Огонь быстро поглотил последнюю дату, потом последнюю точку, и я остался стоять возле небольшой кучки пепла. Больше


НазваниеДогорал последний листок бумаги. Рукописей. Огонь быстро поглотил последнюю дату, потом последнюю точку, и я остался стоять возле небольшой кучки пепла. Больше
страница1/19
Дата публикации15.04.2013
Размер2.02 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Астрономия > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19
Догорал последний листок бумаги. Рукописей. Огонь быстро поглотил последнюю дату, потом последнюю точку, и я остался стоять возле небольшой кучки пепла. Больше ничего не было. А мне совсем нечего было сказать. Я не мог пошевельнуться, руки грелись в карманах осенней куртки. У моих ног белым дымом исходили труды, - не побоюсь этого слова,- всей моей жизни, и мне было совершенно не жаль. Это были последние листки, слова, страницы, мысли. То, чем я жил все эти годы.

Писатели имеют такое поверье, как не говорить слово «последнее», особенно если это касается творчества. Знаете, да вообще много кто имеет такое поверье. Парашютисты, например. Или пожарные. И даже пилоты. Да черт его, много кто не любит говорить слово «последний». Они искажают реальность до неизбежности, что все закончится. Дефилируют между признаками несовершенства этого мира изящными оборотами и оправданиями. А зачем? Все равно все умрут. Самолеты заржавеют. Пожары потухнут. А романы допишутся, прочитаются и истлеют. Это конечно если повезет их издать. Потому что труд всей жизни или пары дней, можно удалить одним кликом и больше никто не узнает о существовании твоей параллельной реальности. Мне повезло запечатлеть то, чем я жил на протяжении последних нескольких лет, на сотне с небольшим бумажных листов А4. И теперь все это сгорело.

Сначала, были листы, написанные автоматическим карандашом. Они горели быстро, ярко, игриво потрескивая и быстро чернея, как ребенок, который первый раз попал под июльское солнце. А потом пошли страницы, исписанные гадким почерком разными чернилами. Они совершенно не хотели гореть. Плевались, фыркали, шипели. И все это было словно колкости и проклятия в мою сторону. Пепел от них был очень тяжелым, маслянистым и последние листы догорали совсем не охотно. Но это были последние листы. Последние. Потому что я тоже суеверен, как и любой мало-мальски состоявшийся писатель. И хотел верить, что они действительно будут последними.

А потом я понял. Что теперь я больше не писатель. Даже для себя. Потому что и показать больше нечего. Так, фантазер и не больше. Вот теперь стало грустно и жаль. Ноябрьский ветер подхватил кучу пепла. Пошел дождь. Не осталось больше ничего. Ни романов, ни повестей, ни рассказиков и новел. Даже очерков, которыми я, по-настоящему гордился. Но их тоже не осталось.

Гадкое чувство потери.

Я обернулся в последний раз и пошел дождливым сквером домой. С каждым шагом сердце все сильней изнывало желанием, обернутся через плечо и посмотреть. Запомнить место, где я похоронил все надежды. Расставить точки над “і” и больше не глумится. Но так делать нельзя. Раз решился на что-то, пожалуйста, сделай в своей жизни хоть что-то правильно, так как запланировал с самого начала. Куртка пропахла бензином и табаком. На рукаве было свежее пятно от сажи.

Ноябрь был как всегда. Хотя, что такое «ноябрь как всегда»? Впору было сначала спросить, а как ноябрь не как всегда? Просто дождь и холод, который пробирает до костей, ветер, несколько одиноко идущих фигур и я, свернув с Аерофлотской, возвращаюсь сквером домой. Главное сейчас не жалеть себя. Да, я все сделал правильно, черт побери. Стану нормальным человеком, заброшу свои глупости, уничтожу и, растопчу как гусеницу на жарком асфальте и больше никогда не буду слабым человеком. Человек-стержень отныне мое имя.

Когда я подошел к двери, я так и не смог посмотреть куда-то назад. Но и вперед тоже, смотреть не имело никакого смысла. Туман. Или мгла. Не знаю, словно все слова сгорели вместе с бумагой. Потому я остался дома один, с множеством книг, теплым креслом, набором дешевого, но верного пойла и старым лабрадором, по имени Джаз. Он, наверное, спал возле двери, ожидая меня. Каждый раз, когда я возвращался домой и видел желтоватый тучный силуэт на полу, я не знал, ждет ли меня собака или мертвый пес. Потому я носком буцал Джаз, он поскуливал и уходил в другую комнату. В отместку, он проделывал со мной подобную штуку каждое утро. Становился лапами на кровать, облизывал лицом и покусывал за пальцы, пока я не проснусь.

-Джаз, черт побери, ты же умная собака! - раздавался мой крик утром,- пойди погуляй сам! Дай поспать, мать жеж твою. Ах, как же я вас всех ненавижу.

А потом мы шли гулять, покупали по дороге кофе, сигареты и вафли. Последнее Джаз уничтожал просто в невероятных количествах. Ветеринар сказал, что проблемы ожирения у него как раз от них. Хотя я не доверяю этому сукину сыну, который вот уже года два, как не мог пришить верхнюю пуговицу своего халата. И халат был дрянной, весь в пожелтевших пятнах. Но вот пуговица, висевшая на двух нитках, вот уже два года, раздражала меня сильней, чем его попытка нравоучения и высшее образование. Иногда мне казалось, что я оторву эту чертову пуговицу, и засуну ему ее в нос. Но я всегда молчал и мы с Джаз уходили домой. Он со своим ожирением, а я не реализованным насилием.

А еще у Джаз есть странная привычка. Как только я наливаю в стакан любое пойло крепче пива он пытается улизнуть от моего взгляда в самый темный уголок. Не знаю, что это с ним происходит. Но от его нервного скуления, мозги выносит напрочь, особенно если читать при этом неинтересную книгу.


В то же время, когда я садился за книги и рассказы, он всегда пристраивался в моих ногах, портил воздух, почесывал плешивую шерсть (так, что при этом дрожал весь стол), и очень томно вздыхал. Казалось, единственный прок от этой псины был в тепле для ног. Но я теперь, больше не пишу. Пару часов назад сгорел мой последний рассказ. И больше писать нечего. Да и не зачем. Нужно было начинать новую жизнь.

Нормальную жизнь.

Джаз ходил по комнате, раздражая меня своим скверным видом. Мне иногда кажется, что моя собака выглядит в точности так же, как моя душа. Вот честное слово, прямо тебе зеркало души. Плешивая, зараженная паразитами и болезнями, совсем равнодушная и скулящая тварь. И это все про меня. Наконец он нашел себе место под столом и глубоко вздохнув, улегся, положив морду на свои лапы.


Очень быстро потемнело, но я не спешил включать свет. Пока что незачем. Я пил портвейн из бумажного пакета, если это уместно к данной таре, прямо из горла. Было скверно. Плохо. Ужасно. На секунду проскочила мысль, что было бы здорово совсем заболеть, это позволило бы отстрочить обустройство новой жизни, хотя бы на еще несколько дней. Хотя бы на два. Даже на два с половиной, судя по запасам алкоголя. Но нет, все странные чувства исходили из средины живота, там образовался вакуум. Чистейший космос. Хотя нет. Космос - это вечность, а то, что в животе пройдет. Рано или поздно пройдет.

В ситуациях моральной несостоятельности и агрессии внутреннего «я» на «супер я» и альтер-эго, мне всегда советовали читать. Проблема? Читай. Бросила девушка? Читай. Выгнали с работы? Читай. Негде жить? Читай. Нечего читать? Пиши.

Стоп. Нет, у меня есть что читать. Всегда есть. Больше никакого «пиши». Никогда. Я взял первую попавшуюся книгу, что лежали возле кресла, включил желтый светильник. Передо мной была биография Бисмарка. Так. Бисмарк, помню точно, был у немцев такой корабль. Но на обложке профиль мужчины в смешном железном котелке с гвоздем на макушке. Наверное, пора прекращать так много пить. Это же Бисмарк. Ну, тот самый Бисмарк. Все о нем знают, да. Я открываю страницу, заложенную чьей-то визиткой, и погружаюсь в чтение. А в это время сон погружается в меня. И я даже не успеваю пробежаться глазами до конца абзаца как засыпаю. Вот и все, закончилась моя бессонница, которая длилась почти вечно. Она закончилась. И я готов видеть сны. Мотор, пожалуйста.

Сон первый.

Главная проблема тех, кто только начал писать - это мысли. Обо всем. Но самая скверная из них это мысль о собственной гениальности. Потому что, в первое время писатель таким и есть, он гений, творец, фантазер, вершитель и бог. Первое время. От пары дней до нескольких месяцев. Иногда даже лет. А потом ему приходится оправдываться. И это все убивает. Потому, что мысли не любят оправданий. Мысли любят спокойно летать в душе человека, в душах других людей, в их фантазиях, грезах, сна. Отчасти, вот эти мысли могут быть единственным, что есть у человека и что наполняет его желудок безрассудством, в обмен на целые миры и галактики. Но это все пока не приходится оправдываться.

Вот допустим, вы придумали гениальную историю. Переписали основные положения на бумагу, что бы просто не забыть. И сейчас все выглядит просо великолепно, потому что вы творите, воплощаете мысль в форму и это волшебно. Просто, вот что еще в мире бывает так. Это же нарушает все законы физики. Из ничего появляются строчки на бумаге, причудливые завитушки каллиграфии и мысли. Это здорово.

Но потом, нужно все привести в порядок. Вы откладываете рутинную работу на завтра, на следующую неделю или даже месяц, а в конце-концов, на всеми любимое потом. Отложить все на потом. Потому что нужно дать своему герою жизнь, ни на чью не похожую, но жизнь. И вся мысль каменеет Горгоной заглянувшей на свое отражение в щите, того греческого парня. Зачем-то пишите где он или она работает и чем живет, кто его родители и как его воспитывали. Вы думаете, что таким образом соедините все ваши гениальные мысли в одну красивую линию рассказа. Только вот, рассказывать вы хотели совсем не о том, в какой забегаловке работает ваш герой. Потому на него обрушивается несметное сокровище: завещание от давно забытого дяди, или везет с лотереей, или просто вот он такой по праву крови. На самом деле вы пытаетесь оправдать его существование. Так же, как хотели бы оправдать ваше собственное существование на земле. Потому что вы писатель и больше ничего не умеете толково делать, кроме как выводить буквы в слова. Слова в предложения, предложения в главы. Главы в книги, которые никогда не будут написаны. Напиваетесь, впадаете в депрессию, много курите и умираете где-то в возрасте 30 лет. Никому ненужным и забытым. А все просто потому, что вы хотели написать о парне, который ест вишни в вишневом саду. Хотели. А написали о 40 летнем мужчине, страдающем кризисом среднего возраста, живущего в доме родителей, и который едва-едва оправдывает свое существование. Черт побери, какие тут уже вишни. И вы бы хотели оправдать его собственную жизнь, ради того, что бы оправдать свою. А не получается.

Так зачем было об этом писать, если это не главное? Оправдания. Да, повсюду нас окружают оправдания, с самого детства. И с этим тоже ничего не поделаешь. Такой мир. Так принято. Взвой волком и признайся, такова суть - человеческая антиутопия. Когда неудачный писатель не может оправдать ни своего, существования ни существования своего героя. Кто не мечтал разжиться беззаботным будущим, впервые серьезно взявшись за ручку? То-то и оно. Только вот какое счастливое будущее, когда ты даже своего героя толком не можешь обустроить. И полета фантазии не больше чем поползновений в сторону прикосновения. Пускай твой герой - наследник миллионера, пускай, давай будет так. Но это поползновение. Взгляд через замочную скважину. Не более того. Просто потому, что ты не миллионер, вот за последние деньги купил стопку бумаги и пиво. И ты ему явно завидуешь, пока он пьет свое бургундское, ты давишься теплой кислятиной. И ты уже очень скоро его ненавидишь. Бросаешь ему вызовы. Убиваешь все, чем он дорожит. И какой тут полет фантазии? Ты хочешь сделать ему больно. Хотя в жизни совершенно не проявляешь своих садистских наклонностей.

Никакой фантазии, мысли и морали. На этом и заканчивается начинающий писатель. На оправданиях.

И мне кажется, что я, это герой неудачного писателя. Допустим, я уже не первый его герой. Он меня хорошо написал, дал много деталей, подробностей, вплоть до того, что можно подсчитать количество пор на коже в квадратном сантиметре лица. И тут он начинает тебя оправдывать, дает не нужную работу и обязанности. Всовывает людей, которые тебе напрочь не нужны.

Ложь. Вся художественная литература, когда бы она не писалась, из-под чьего бы пера не выходила, это самая наглая ложь, которую только видело человечество. Все зарождается в тот момент, когда автору вздумается писать не то, что ему хочется. А то, чего требует книга. А книга ведь требует. Требует от тебя, словно жертвоприношение, кровавый бог с ликующим взором голодного чудовища. Она забирает у тебя все и дает лишь видимую замену. Вместо тысячи секунд жизни, ты получишь с полсотни исписанных строк, вместо десяти дней теплого солнца, десять лет испепеляющего ультрафиолета, а вместо счастья любви и общения, скупой диалог на две персоны. И пускай скажут, что писательство это самая легкая профессия. Ведь так и есть. Но жертвоприношения в ней кровавей и беспощадней, чем в любом самом страшном культе, который только мог прийти в голову, таким мрачным жрецам, как Г.Ф. Лавкрафт.

И все уходит в ложь. Весь этот культ, художественной литературы, самая грязная ложь, которую не видели со времен падения римских богов. Гуси спасли Рим? А литература его убила.

Когда ты пишешь крик своего сердца, тогда действительно, все честно. Но как только писатель начинает связывать свою мелодию криков, то вместо симфонии звучит ужасающая какофония его изрезанного сердца, проданной души, и избитого тела. Он связывает отдельные мысли, он лжет себе, что нельзя перескакивать вперед и нужно что-то объяснить, дабы не оставлять эти странные прорехи в книге, в своем зеркале души. Тогда он берет иголку с ниткой и сшивает вплеснувшееся из души. Каждый укол порождает десятки бусинок крови. И вот уже ткань романа, та, которая доселе была чиста, заляпана этими красными гранатами, пальцы размазывают отпечатки по стежкам и грубым швам. В таких местах, автор старается прочесть как можно скорее свой труд. И написать тоже. Без всякой жалости, подходя как можно изящней к своей проблеме. Чем он в этот момент лучше оправдывающегося ребенка? Одно лицо, один и тот же потупившийся взгляд в пол и сгорающие от стыда щеки. Потому что он врет. Много и беспросветно. Вот именно в тот момент, когда пишет не о том, что ему велит сердце. Когда решает доработать старый рассказ или написать заново целую главу книги. Даже в тот момент, когда он прилагает неимоверные усилия, что бы записать эпилог и поставить точку. Он тоже врет, потому что сердцем своим он уже в другой стихии. Где сверкает целое море бурь. А на деле застрял в глубоком средневековье, на котором, все никак не поставит точку.

Писатели очень много врут. Всю свою сознательную жизнь. И есть у них только два спасения. Безумие и смерть. Все остальное - панацея. Все писатели врут. Все писатели несчастны.

А что же до читателей. Тут все просто. Каждый читающий книгу, это просто не состоявшийся писатель. Он бы тоже с радостью врал. Себе, своей жизни, своему окружения. Можно даже сказать, что он попытался бы обмануть и смерть, например, увековечив себя нетленной славой. Но с этой дамой шутки плохи. В конечном итоге у каждого писателя случается его последняя страница. Некоторым везет поставить последнюю точку. Но в большей степени они все умирают несчастными. Так повелось испокон веков.

Не помню кто сказал, иначе бы вставил сейчас это цитатой. Потому скажу как-то своими словами. Те, которые отпечатались у меня в душе. Человек не стремится быть счастливым. Он стремится отгородить себя от несчастий. Тем, кому хватило глупости стать на шаткую дорожку литературы, данное чувство видимо полностью отсутствует. Как у яростно защищающей своих детей чайки. Или у самоубийцы. Хуже несчастных писателей, только обманутые надеждами слепцы. Иногда уповающие на веру. Но все они несчастны. До последнего солдата, в этой расстрельной роте. Все несчастны.

Иногда, человек издает больше книг, чем у некоторых помещается в голове, но они бывают и не писателями. Такие люди не бывают несчастными. Так тоже. И я не говорю про бездарности. Я говорю просто что не все писатели - писатели.

Хотя я совсем не говорю. Приходит четкое осознание того, что все вокруг меня какой-то странный сон. То ли я пытаюсь себе что-то доказать, толи кому-то (Джаз?). Стены черепной коробки намокают. И я проваливаюсь куда-то очень глубоко. Так далеко, я уже не был давно. Об этом говорит и яркая ткань на стенах и зелень травы. Словом этот летний парк, идет куда-то очень глубоко, где я не бывал уже который год. Летнее солнце обволакивает меня словно газовая шаль. Дышать становится легче. И можно почувствовать, как успокаивается сердце. Дыхание становится ровнее.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

Похожие:

Догорал последний листок бумаги. Рукописей. Огонь быстро поглотил последнюю дату, потом последнюю точку, и я остался стоять возле небольшой кучки пепла. Больше iconНа 171-м разъезде уцелело двенадцать дворов, пожарный сарай да приземистый...
В последнюю бомбежку рухнула водонапорная башня, и поезда перестали здесь останавливаться, Немцы прекратили налеты, но кружили над...
Догорал последний листок бумаги. Рукописей. Огонь быстро поглотил последнюю дату, потом последнюю точку, и я остался стоять возле небольшой кучки пепла. Больше iconЗакончить, оставив нить для пришивания
Связать цепочку из 12 в п провязать 10 ст без накида, начиная со 2 п от крючка, в последнюю п провязать 3 ст без накида, продолжить...
Догорал последний листок бумаги. Рукописей. Огонь быстро поглотил последнюю дату, потом последнюю точку, и я остался стоять возле небольшой кучки пепла. Больше iconАлексей Николаевич Толстой Аэлита
В четыре часа дня, в Петербурге, на проспекте Красных Зорь, появилось странное объявление, — небольшой, серой бумаги листок, прибитый...
Догорал последний листок бумаги. Рукописей. Огонь быстро поглотил последнюю дату, потом последнюю точку, и я остался стоять возле небольшой кучки пепла. Больше iconКлайв Стейплз Льюис 7267a721-2a81-102a-9ae1-2dfe723fe7c7
Власть в Нарнии захвачена самозванцем, и последний король собирает преданное ему малочисленное войско на последнюю битву. Джил и...
Догорал последний листок бумаги. Рукописей. Огонь быстро поглотил последнюю дату, потом последнюю точку, и я остался стоять возле небольшой кучки пепла. Больше iconНайджел Латта Прежде чем ваш ребенок сведет вас с ума Посвящаю книгу...
Также благодарю моих сыновей, которые были для меня самыми главными учителями. И далеко не в последнюю очередь благодарю все те многочисленные...
Догорал последний листок бумаги. Рукописей. Огонь быстро поглотил последнюю дату, потом последнюю точку, и я остался стоять возле небольшой кучки пепла. Больше icon29 июня 2002 года, за несколько часов до того, как поставить последнюю...
«Вам, наверное, говорили, что вы очень похожи на Пауло Коэльо?» Я ответил, что Пауло Коэльо — перед ним. Тогда этот человек обнял...
Догорал последний листок бумаги. Рукописей. Огонь быстро поглотил последнюю дату, потом последнюю точку, и я остался стоять возле небольшой кучки пепла. Больше icon29 июня 2002 года, за несколько часов до того, как поставить последнюю...
«Вам, наверное, говорили, что вы очень похожи на Пауло Коэльо?» Я ответил, что Пауло Коэльо — перед ним. Тогда этот человек обнял...
Догорал последний листок бумаги. Рукописей. Огонь быстро поглотил последнюю дату, потом последнюю точку, и я остался стоять возле небольшой кучки пепла. Больше iconПрофессиональные татуировки библиотекарей — бывает и так
Если задаться целью представить себе абстрактного человека с татуировкой, библиотекаря вообразишь в последнюю очередь
Догорал последний листок бумаги. Рукописей. Огонь быстро поглотил последнюю дату, потом последнюю точку, и я остался стоять возле небольшой кучки пепла. Больше iconИстория компании Apple
Но 70-е годы прошлого столетия также можно назвать эпохой становления современной it-индустрии. И далеко не последнюю роль здесь...
Догорал последний листок бумаги. Рукописей. Огонь быстро поглотил последнюю дату, потом последнюю точку, и я остался стоять возле небольшой кучки пепла. Больше iconБестселле р хэнкмуд и
С четырьмя непременными часами параноидального бреда и споров до хрипоты и рукоприкладства — на прицепе; а в нашу последнюю совместно...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница