Невероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему


НазваниеНевероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему
страница10/29
Дата публикации15.04.2013
Размер4.28 Mb.
ТипРассказ
userdocs.ru > Астрономия > Рассказ
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   29




7

Утро начинается с воплей. Женским голосом. Это сестра Виджиланте. Между криками слышны удары кулака, бьющегося о дерево. Слышно, как деревянная дверь содрогается в раме. А потом — снова крик.
Сестра Виджиланте орет:
— Эй, Уиттиер! — Сестра Виджиланте кричит: — Ты, бля, запаздываешь с рассветом!…
Потом — удар кулаком о дверь.

В коридоре, куда выходят двери наших комнат, наших гримерок за сценой — темно. На сцене и в зрительном зале — темно. И только призрачий огонек еле теплится посреди сцены.
Мы встаем, кое как одеваемся, неуверенные, сколько мы спали: один час или целую ночь.
Призрачий огонек — единственная голая лампочка на столбе в центре сцены. По старинной театральной традиции ночью на сцене всегда оставляют свет — отпугивать привидений, чтобы они не пробрались в пустой театр.
До изобретения электричества, скажет вам мистер Уиттиер, эти призрачие огоньки действовали как клапаны сброса давления. Они вспыхивали и горели ярче, если случалась утечка газа: чтобы театр не взорвался.
Так или иначе, призрачий огонек всегда означал защиту.
До сегодняшнего утра.
Сначала — истошные вопли, которые перебудили всех. А потом — запах.
Сладковатый запах перегнивших отходов, который, наверное, вдыхала леди Бомж, роясь в помойке. Запах из липкой вонючей пасти мусорной машины. Запах собачьих какашек и гнилого мяса. Пережеванных, проглоченных и утрамбованных в кузове мусоровоза. Запах старых картофелин, растекающихся черной лужей под раковиной на кухне.
Задерживая дыхание, стараясь не вдыхать носом, мы выходим на ощупь из комнат и пробираемся в темноте — туда, откуда доносятся крики.
День и ночь — здесь понятия относительные. До этой минуты мы просто условились, что доверимся мистеру Уиттиеру. А без него не поймешь — утро сейчас или вечер. Свет снаружи сюда не проходит. Сюда вообще ничего не проникает снаружи. Ни телефонных звонков. Ни единого звука.
По прежнему стуча кулаками в дверь. Сестра Виджиланте кричит:
— Восход был восемь минут назад!
Нет, театр и строили как раз для того, чтобы отгородиться от внешнего мира и позволить актерам творить свою собственную реальность. Двойные бетонные стены с прослойкой опилок. Чтобы никакие полицейские сирены, никакое громыхание подземки не разрушили чары чьей нибудь невсамделишной смерти на сцене. Чтобы никакие гудки автотранспорта, никакие отбойные молотки не превратили романтический поцелуй в неудержимый смех.
Закат наступает тогда, когда мистер Уиттиер смотрит на часы у себя на руке и говорит: доброй ночи. Он поднимается в аппаратную и отключает свет во всем театре: в вестибюле и в холлах, в салонах, комнатах отдыха и галереях. Темнота сгоняет нас в зрительный зал. Эти сумерки, они настают постепенно — свет гаснет от комнаты к комнате и остается, в конце концов, только в гримерках за сценой. В наших комнатах, где мы спим. В каждой — одна кровать и одна ванная с душем и туалетом. Места хватает только на одного человека с его единственным чемоданом. Или плетеной корзиной. Или картонной коробкой.
Утро, это когда мистер Уиттиер кричит в коридоре: доброе утро. Новый день наступает, когда вновь зажигается свет.
До сегодняшнего утра.
Сестра Виджиланте кричит:
— Ты нарушаешь законы природы …
Здесь, без окон и дневного света, как говорит Герцог Вандальский, с тем же успехом мы могли бы сейчас находиться и на космической станции в стиле итальянского ренессанса. Или же глубоко под водой, на подводной лодке в эстетике древних майя. Или в заваленной угольной шахте, или в бомбоубежище Людовика XV, как это определяет Герцог.
Здесь, посреди какого то города, буквально в нескольких дюймах от миллионов людей, которые ходят по улицам, сидят на работе, едят хотдоги, мы отрезаны от всего.
Все, что похоже на окна, здесь занавешено бархатом и гобеленом, или забрано витражным стеклом. Но это обманные окна. Это зеркала. А тусклый солнечный свет за витражным окном — это свет крошечных электрических лампочек, непреходящие сумерки за высокими узкими окнами готической курительной комнаты.
Мы по прежнему ищем пути наружу. Стоим у запертых дверей и зовем на помощь. Просто не слишком настойчиво и не то, чтобы громко. Пока еще — нет. Пока из нашей истории не получится по настоящему классный фильм. Пока каждый из нас не превратится в достаточно стройного персонажа, чтобы его могли сыграть звездные киноактеры.
История, которая спасет нас от всех историй из нашего прошлого.
В коридоре, у гримерной мистера Уиттиера, Сестра Виджиланте бьет кулаком в дверь и кричит:
— Эй, Уиттиер! Тебе придется ответить за это утро, — и видно, как с каждым словом у нее изо рта вырываются облачка пара.
Солнце не взошло.
У нас тут холодно и воняет.
Еды не осталось.
И мы все говорим ей, Сестре Виджиланте, все дружно: тише, тише. А то снаружи услышат и придут нас спасать.
Замок щелкает, дверь открывается, и на пороге стоит миссис Кларк в своем махровом халате, натянутом на груди. Глаза у нее красные и припухшие. Она выходит в коридор и закрывает за собой дверь.
— Послушайте, дамочка, — говорит Сестра Виджиланте. — Так нельзя обращаться с заложниками.
Герцог Вандальский стоит рядом с ней. Тот самый Герцог Вандальский, который вчера ночью спустился в подвал с хлебным ножом и перерезал все провода, ведущие к отопительному котлу.
Миссис Кларк трет глаза.
Агент Краснобай говорит из за видеокамеры:
— Вы хоть знаете, сколько сейчас времени? Товарищ Злыдня говорит в диктофон Графа Клеветника:
— А вы знаете, что у нас нет горячей воды?
Товарищ Злыдня, которая отследила, куда идут медные трубы на потолке в подвале, добралась до бойлерной и отключила подачу газа к котлу для нагрева воды. Уж она должна знать. Она собственноручно свинтила вентиль с газового клапана и спустила его в водосток.
— Мы объявляем забастовку, — говорит щупленький Святой Без Кишок. — Никто ничего не напишет. Никаких потрясающих «Франкенштейнов» и иже с ними, пока тут не будет тепло.
Сегодня утром: Ни тепла. Ни горячей воды. Ни еды.
— Послушайте, дамочка, — говорит Недостающее Звено. В узеньком коридоре, куда выходят двери гримерных, он стоит вплотную к миссис Кларк, так что его бородища едва не трется о ее лоб. Одной рукой он хватает ее за грудки и сгребает в кулак ткань халата. Подтянув ее вплотную к себе, так что ее необъятный бюст расплющивается о его грудь, он приподнимает ее над полом.
Вцепившись в волосатую руку, которая держит ее навесу, миссис Кларк дрыгает ногами, таращит глаза, запрокидывает голову назад и ударяется затылком в закрытую дверь. Ударяется, судя по звуку, неслабо.
Недостающее Звено трясет ее и говорит:
— Скажите старику Уиттиеру: пусть он сделает что нибудь, чтобы у нас тут была еда. И чтобы отопление работало. Или пусть выпустит нас отсюда, вот прямо сейчас.
Мы: невинные жертвы заспавшегося, злобного психопата, похищающего людей.
В синем бархатном холле сегодня на завтрак не будет вообще ничего.
Пакетики, в которых было хоть что то с печенкой, проткнуты раз по десять пятнадцать каждый. У нас никто не любил печенку.
Серебристые майларовые подушечки там, в холле, они все сдулись. Все до единой. Надо же было такому случиться, чтобы всех нас посетила одна и та же мысль.
Даже при том, что отопление не работает, и уже стало холодно, еда успела испортиться.
— Надо во что то его завернуть, — говорит миссис Кларк. Завернуть тело и отнести в дальний угол подвала, к Леди Бомж.
— Этот запах, — говорит она, — это не продукты. Мы не спрашиваем о подробностях, как он умер. Даже лучше, что мистер Уиттиер умер за сценой. Так мы сами сможем придумать наиболее страшный сценарий его кончины. Вот он лежит ночью в постели и с ужасом наблюдает за тем, как раздувается его брюхо. Все больше и больше. Вот он уже не видит своих ног. Потом что то рвется внутри, и он чувствует, как поток теплой еды омывает легкие. Печень и сердце. Потом его пробивает озноб. Это шок. Серые волоски на груди буквально полощутся в холодном поту. Пот ручьями течет по лицу. Руки и ноги дрожат. Первые признаки комы.
Миссис Кларк может рассказывать все, что угодно. Все равно ей никто не поверит. Потому что теперь она — новый главный злодей. Теперь она будет нас мучить. Злобная мегера.
Да, мы сами поставим этот эпизод. Он будет истошно кричать и бредить. Закрывая лицо руками, прячась за растопыренными пальцами, белый как мел, мистер Уиттиер будет вопить, что за ним пришел дьявол. Будет кричать: помогите!
А потом впадет в кому. И умрет.
Святой Без Кишок с его мудреными словами — брюшина, двенадцатиперстная кишка, пищевод, — он знает, как все это правильно называется,
В нашей версии мы все стоим на коленях у/постели Уиттиера и молимся за него. Бедные бедные мы, невинные жертвы, запертые в заброшенном театре, умирающие от голода, мы все равно молимся за бессмертную душу нашего мучителя. Потом — постепенное мягкое затемнение. И пошла реклама.
Вот сцена из фильма, которому суждено стать хитом. Сцена, которая так и просится на премию «Эмми».
— Что хорошо в мертвецах, — говорит Обмороженная Баронесса, нанося очередной слой помады на свои несуществующие губы. — Они не могут тебя поправить.
Тем не менее хорошая история означает отсутствие отопления. Медленное умирание от голода означает, что мы остаемся без завтрака, Ходим в грязном. Может быть, мы не такие талантливые, как лорд Байрон и Мэри Шелли, но мы все же способны вытерпеть неудобства, чтобы наша история стала работать на нас.
Мистер Уиттиер, наше старое мертвое чудовище.
Миссис Кларк, наше новое чудовище.
— Сегодня, — говорит Хваткий Сват, — будет длинный день. Длинный длинный.
И Сестра Виджиланте поднимает руку, и часы у нее на запястье отсвечивают зеленым в сумрачном коридоре. Сестра Виджиланте встряхивает часы, чтобы все видели, как они светятся, и говорит:
— Сегодня день будет такой, какой я скажу …
Она говорит миссис Кларк:
— А теперь покажи, где включать этот чертов свет.
И Недостающее Звено ставит ее на пол
Кларк и Сестра Виджиланте на ощупь пробираются в темноте, держась за сырые стены, к мутному серому свету призрачьего огонька на сцене.
Мистер Уиттиер, наш новый призрак. Даже у Святого Без Кишок урчит в животе. Некоторые женщины, говорит Мисс Америка, пьют уксус, чтобы уменьшить желудок. А голодные боли — это действительно очень больно.
— Расскажите мне что нибудь, — говорит Мать Природа. Она зажгла ароматическую свечу, яблоко с корицей, со следами зубов на воске. — Кто нибудь, — говорит она. — Расскажите мне такую историю, чтобы мне уже никогда не хотелось есть…
Директриса Отказ говорит, прижимая к груди своего кота:
— История, может быть, и отобьет аппетит у тебя, но Кора то все равно голодный.
И Мисс Америка говорит:
— Скажи своему коту, что еще через пару дней он и сам перейдет в категорию еды. — Ее ярко розовый спортивный купальник уже смотрится чуточку великоватым.
И Святой Без Кишок говорит:
— Пожалуйста. Кто нибудь. Отвлеките меня, пожалуйста, чтобы я не думал про свой желудок. — У него совсем другой голос, суховатый и мягкий. В первый раз он говорит не с набитым ртом.
Вонь — густая и плотная, как туман. Никто не хочет дышать таким воздухом.
И направляясь к сцене, к пятну света вокруг призрачьего огонька, Герцог Вандальский говорит:
— До того, как я продал первую картину… — Он оглядывается, чтобы убедиться, что мы идем следом, и говорит: — Я был антиподом вора, который специализируется на предметах искусства.
А солнце уже начинает вставать — постепенно, от комнаты к комнате.
И мы все делаем мысленную заметку: Я был антиподом вора, который специализируется на предметах искусства. 




^ По найму - Стихи о Герцоге Вандальском

— Микеланджело не называют ватиканской продажной девкой, — говорит Герцог Вандальский, — За то, что он умолял папу Юлия дать ему работу.

Герцог на сцене: небритый, блеклая щетина — как будто наждачка.
Челюсть жерновом ходит по кругу, месит и перемалывает комок никотиновой жвачки.
Серый свитер и холщовые брюки усыпаны засохшим изюмом краски: красной, бордовой, желтой, синей, зеленой, коричневой, черной и белой.
Волосы на затылке взъерошены — моток спутанной медной проволоки, потускневшей от масла и припудренной липкими чешуйками перхоти.

На сцене вместо луча прожектора — фрагменты слайд шоу:
Вереница портретов и аллегорий, пейзажей и натюрмортов.
На лице, на груди, на сандалиях, надетых на босу ногу, как на стене галереи.
Творения старых мастеров.

Герцог Вандальский говорит:
— Моцарта не называют корпоративной шлюхой.
За то, что тот служил у архиепископа Зальцбургского.
А потом написал «Волшебную флейту» и
« Eine Kleine Nachtmusik »
«Маленькую ночную серенаду» — за скромные вознаграждения, проистекшие из денежного мешка шелковой империи Джузеппе Бриди.
Леонардо да Винчи не называют ренегатом искусства, или продажной дешевкой, за то, что в обмен за свою работу он не брезговал золотом папы Льва Х и Лоренцо Медичи.

— Нет, — говорит Герцог Вандальский. — Мы любуемся «Тайной Вечерей» и «Моной Лизой», не думая, кто оплатил заказ.
Он говорит: имеет значение только то, какое наследие оставил творец, что он сделал.
А не то, где он брал деньги на жизнь. 




^ Честолюбивые замыслы - Рассказ Герцога Вандальского

Один судья назвал это «злоумышленное причиненным вредом». Другой — «умышленной порчей общественного имущества».
В Нью Йорке, когда его поймали в Музее современного искусства, судья низвел его дело до оскорбительного «и не надо мусорить в общественном месте». После Музея Гетти в Лос Анджелесе, Терри Флетчера осудили за граффити.

В Гетти, в музее Фрика, в Национальной галерее — Терри везде делал одно и то же. Просто люди никак не могли прийти к общему мнению, как это назвать.
Никого из названных выше судей не следует путать с достопочтенным Лестером Дж.Майерсомиз Лос Анджелесского окружного суда, коллекционером предметов искусства и человеком, приятным во всех отношениях. Художественный критик — это ни в коем случае не Таннити Бревстер, писатель и знаток всего, связанного с культурой. И успокойтесь: галерейщик — это не Деннис Бредшоу, владелец печально известной галереи «Пелл Мелл», где людям стреляют в спину. Время от времени. Исключительно по совпадению.
Нет, всякое сходство персонажей с реальными лицами, ныне здравствующими или покойными, является чисто случайным.
Все описанные события — вымышленные. Равно как и герои, за исключением мистера Терри Флетчера.
Просто имейте в виду, что это — всего лишь история. Ничего этого не было на самом деле.
Сама идея пришла из Англии. Тамошние студенты художественных колледжей набирают на почте бесплатные адресные наклейки. В каждом почтовом отделении всегда лежит целая стопка таких наклеек, размером с ладонь с вытянутыми, но плотно сжатыми пальцами. Их легко спрятать в ладони. Клеящаяся сторона защищена вощеной бумажкой. Отдираешь бумажку, лепишь наклейку, куда тебе нужно, и она прилипает намертво. На века.
Собственно, это последнее качество и привлекало студентов. Молодые художники, по сути — никто, рисовали на этих наклейках симпатичные миниатюры красками. Или закрашивали их белым и рисовали по ним углем.
А потом лепили наклейку где нибудь в общественном месте: устраивали свою персональную мини выставку. В пабах. В вагонах подземки. В такси. И их работы «висели» там долго — дольше, чем можно представить.
Почтовые адресные наклейки делают из дешевой бумаги: они клеятся так, что их уже не отдерешь. Нет, отодрать то, конечно, можно: мелкими заусенцами по краю листа, — но клей останется. Комковатый и желтый, как сопли, он будет собирать пыль и сигаретный дым, пока не превратится в черный замшелый прямоугольник. Люди быстро сообразили, что лучше оставить картинки, как есть. Любой рисунок — это все таки лучше, чем уродское клеевое пятно.
Так что никто не сдирает наклейки. Они так и висят в лифтах и туалетных кабинках. В церковных исповедальнях и примерочных в магазинах. В таких местах, где немного художества явно не помешает. А художники рады, что их работы хоть кто то видит. Намертво. На века.
Но любую идею можно довести до абсурда — чем, собственно, и страдают американцы.
Грандиозная идея пришла к Терри Флетчеру, когда он стоял в очереди, чтобы посмотреть на «Мону Лизу». Он подходил ближе, но картина не становилась больше. У него были альбомы по искусству и то больших размеров. Он пришел посмотреть на самую знаменитую в мире картину, а она была меньше диванной подушки.
Не будь здесь столько народу, ее можно было бы запросто сунуть под пальто и унести. Украсть.
Он подходил ближе, но в картине по прежнему не было ничего особенного. Да, это была мастерская работа великого Леонардо да Винчи, но не такое уж дивное диво, чтобы убивать на него целый день в длинной очереди в Париже, во Франции.
Точно так же он разочаровался, когда увидел тот древний петроглиф, изображавший танцующего флейтиста, Кокопелли , уже после того, как сто раз видел его на рисунках, на галстуках и глазурованных керамических мисках для собачьей еды. На ковриках для ванной и крышках для унитаза. Когда же он, наконец, добрался до Нью Мексико и увидел оригинал, выбитый в скале и раскрашенный разноцветными красками — первое, что он подумал: Как это избито…
Все эти невзрачненькие шедевры древних мастеров с их незаслуженно раздутыми репутациями, и картинки. Не британских почтовых наклейках… подумав, он пришел к выводу, что может сделать гораздо лучше. Он может нарисовать лучше и пронести свою работу в музей, спрятанную под пальто: уже в рамке — все, как положено. Что нибудь небольшое. Сзади можно прилепить двустороннюю монтажную клейкую ленту, и потом, улучив подходящий момент… просто приклеить картину к стене. Вот здесь, между Рубенсом и Пикассо, чтобы все видели, все… подлинник Терри Флетчера.
В галерее Тейт, рядом с тернеровским «Переходом Ганнибала через Альпы», будет Террина мама. (Смотрит с улыбкой, вытирая руки красно белым полосатым кухонным полотенцем.) В музее Прадо, прямо напротив портрета инфанты Веласкеса, будет его девушка, Руди. Или его пес. Прикол.
Да, это будут его работы, с его подписью. Но не для того, чтобы прославиться самому, а чтобы прославить любимых людей.
Жалко только, что большинство из его работ не продвинется дальше музейных общественных туалетов. Это — единственное место, где нет охраны и камер наблюдения. В часы затишья можно даже попробовать проскользнуть в женский туалет и повесить картину и там.
Далеко не каждый посетитель музея обходит все залы, какие есть. Но в туалет ходят все.
Было даже не важно, что изображено на картине и как она сделана. Принадлежность к большому искусству, к шедеврам, похоже, определяется тем, где она выставлена, картина… насколько у нее богатая рама… и какие полотна ее окружают. Если все правильно рассчитать, найти походящую антикварную раму и повесить картину на стену, где уже висит много картин, она пробудет там несколько дней, может быть, даже недель, пока к нему не придут из музея. Или из полиции.
А потом начались обвинения: злоумышленно причиненный вред, порча общественного имущества, граффити.
Судья обозвал его искусство «мусором» и приговорил Терри к штрафу и лишению свободы до завтра.
Терри Флетчера отвели в камеру. Все, кто сидел там до него, тоже были художниками. Они разрисовали все стены, соскоблив с них зеленую краску. И подписали свои работы. Петроглифы, более оригинальные, чем Кокопелли. И Мона Лиза. И они были подписаны именами отнюдь не Пабло Пикассо. В ту ночь, глядя на эти рисунки, Терри почти решился бросить свою затею.
Почти.
На следующий день к нему в студию пришел человек. В студию, где черные мухи кружили над вазой с фруктами, которые Терри пытался выписать на холсте, когда его арестовали. Это был известный художественный критик, печатавшийся в различных периодических изданиях. Оказалось, что этот критик был другом судьи со вчерашнего разбирательства, и он сказал, что история Терри — это и вправду забавно. Замечательный материал для его авторской колонки про мир искусства. Не обращая внимания на сладкий запах гниющих фруктов и на жужжание мух, он сказал Терри, что хотел бы увидеть его работы.
— Хорошо, — сказал критик, разглядывая холсты, все — достаточно небольшие, так чтобы их можно было спрятать под пальто. — Очень хорошо.
Мухи кружили над вазой с фруктами, садились на яблоки в пятнах гнили и почерневшие бананы, жужжали над головами мужчин.
Критик носил очки с линзами, толстыми, как корабельные иллюминаторы. При разговоре с ним хотелось кричать, как мы кричим с улицы человеку в окне на верхнем этаже большого дома, когда он не спускается отпереть нам дверь.
И все таки это был — определенно, неопровержимо, вне всяких сомнений — не Таннити Бревстер.
Это не самые лучшие произведения, сказал ему Терри. Самые лучшие так и лежат в полиции. Это будут вещественные доказательства для последующих судебных процессов.
Но критик сказал, что это не важно. На следующий день он привел в студию Терри одного галерейщика и одну коллекционершу, больших людей в мире искусства, знаменитых своими авторитетными высказываниями, периодически появляющимися в центральных журналах. Они рассмотрели работы Терри. При этом они то и дело поминали одного художника, прославленного своими безнравственными портретами мертвых знаменитостей, который подписывал свои работы огромными размашистыми буквами из баллончика с красной краской.
Опять же, упомянутый галерейщик — это не Деннис Бред шоу. Коллекционерша говорила с явным техасским акцентом. У нее были рыжие волосы, того же бьющего по глазам апельсинового оттенка, что и ее загорелы плечи и шея, но это была не Брет Хиллари Биле.
Это полностью вымышленный персонаж. И все же, глядя на работы Терри, она несколько раз повторила фразу: «очень даже коммерчески привлекательно».
Да, у нее на лодыжке имелась крошечная татуировка: слово «сладкая» изящным, похожим на кружево шрифтом, — но это была не мисс Брет Хиллари Биле. Ни в коем случае. Абсолютно. Ни разу.
Нет, эти вымышленные персонажи, существующие исключительно в воображении автора: критик, коллекционерша и галерейщик, — они заявили нашему художнику: у нас есть предложение. Они вложили несколько миллионов в работы того художника с мертвыми знаменитостями, но в последнее время его изделия буквально наводнили рынок. Да, он делает деньги масштабно, но эти масштабы снижают ценность его ранних работ. Ценность их собственных капиталовложений.
И вот какое у них предложение: если Терри Флетчер убьет вышеупомянутого художника, тогда критик, галерейщик и коллекционерша сделают из Терри настоящую знаменитость. Превратят его произведения в выгодные инвестиции. Каждая его работа будет стоить целое состояние. Портреты его мамы и девушки, его собаки и хомячка, получат лучшие отзывы — все необходимое для того, чтобы стать классикой наряду с «Моной Лизой» и Кокопелли, этим богом проказником у индейцев хопи.
В этой студии, где черные мухи по прежнему кружат над гниющими яблоками и бананами.
Эти ценители искусства, они говорят Флетчеру, что если это его утешит, то художник, которого ему надо убить, стал знаменитым лишь потому, что убил одного ленивого скульптора, который в свою очередь прикончил нахала художника, который до этого «разобрался» с одним предателем коллажистом.
Все эти люди уже мертвы, но их работы по прежнему выставляются в крупнейших музеях. Это как банковский счет, который прирастает с каждой минутой. И не важно, что краски блекнут и выцветают, как подсолнух Ван Гога, а лак трескается я желтеет — все равно эти произведения лишь дорожают. Люди стоят в длинных очередях, чтобы это увидеть, пусть даже увиденное ну никак не тянет на шедевр.
Рынок произведений искусства функционирует, таким образом, уже много веков, сказал критик. Если Терри откажется, если он не возьмется за свой первый настоящий «заказ» — нет проблем. Но у него впереди еще столько судебных разбирательств и незакрытых дел. Они, люди искусства, могли бы решить эту проблему одним телефонным звонком. С другой стороны, они ведь могут и усугубить ее. Даже если Терри Флетчер не сделал ничего плохого, его все равно могут упечь в тюрьму — и надолго. В камеру с разрисованными стенами.
Да, когда нибудь его выпустят. Но кто поверит словам бывшего зека?
И Терри Флетчер, он говорит: Да.
Слегка утешает то, что он не знаком с художником лично. Галерейщик дает ему пистолет и советует надеть на голову нейлоновый чулок. Пистолет — маленький, размером с ладонь с вытянутыми, но плотно сжатыми пальцами. Его легко спрятать в ладони. Он всего то размером с адресную наклейку, но выполняет свое назначение так же намертво. На века. Плодовитый художник будет сидеть в галерее до закрытия. Потом пойдет домой.
В ту ночь Терри Флетчер трижды стреляет ему в спину — паф паф паф. По времени это выходит быстрее, чем прилепить пса Прикола на стену в музее Гуггенхейма.
Через месяц у Флетчера открывается его первая персональная выставка в модной галерее.
Только не в галерее «Пелл Мелл». Да, там точно такая же «шахматная» черно белая плитка по полу, и подходящий по цвету полосатый навес над входом, и туда тоже приходят толковые люди, чтобы вложить деньги в искусство, но это другая, вымышленная, «понарошковая» галерея. Где толпятся придуманные инвесторы.
А потом у Терри начинаются сложности. Наверное, он выполнил свою работу слишком хорошо, потому что критик посылает его в Германию, убить одного зарвавшегося художника концептуалиста. Перфомансиста из Сан Франциско. Скульп тора кинетиста из Барселоны. Все считают, что Энди Уорхол умер после неудачной операции по удалению желчного пузыря. Жан Мишель Баскья — от героинового передоза. Кейт Херинг и Роберт Мэпплторп — от СПИДа.
На самом деле… каждый думает то, что ему подспудно навязывают другие.
И каждый раз критик грозится Флетчеру, что если тот пойдет на попятную, люди искусства сами же его и подставят. И он загремит за убийство — за то, самое первое. Или еще того хуже.
Терри спрашивает: хуже — это как?
Но они не говорят.
Любую идею можно довести до абсурда — чем, собственно, и страдают американцы.
В перерывах между убийствами всех ленивых, нахальных, зарвавшихся художников у Терри Флетчера просто нет времени, чтобы нормально заняться творчеством. Даже портреты Руди и мамы выходят какими то спешными и неряшливыми, как будто ему все равно, что получится. Все чаще и чаще он обращается к танцующему Кокопелли с дудкой, в самых разных его вариациях. Он увеличивает фотографии «Моны Лизы», так чтобы они получались размером во всю стену, и раскрашивает их цветами, модными в этом сезоне для отделки домов и квартир. Но если там есть его подпись, люди все равно покупают. Музеи покупают.
Прошел уже год, как он стал знаменитым. И вот…
Он в галерее, разговаривает с владельцем. С тем же самым, который вручил ему пистолет год назад. Который не Деннис Бредшоу. На уляце уже темно. Часы показывают одиннадцать. Галерейщик говорит, что пора закрываться, ему надо домой. Что стало с тем пистолетом, Терри не знает.
Галерейщик открывает входную дверь. Снаружи — темно. Черный с розовым полосатый навес. Долгая дорога домой.
Там, снаружи, на столбах уличных фонарей наклеены крошечные картинки художников, чьих имен вы никогда не узнаете. Улица облеплена их неподписанными работами, произведениями искусства. Вот она, долгая дорога домой в темноте, которая обязательно будет — если не сегодня, то в какую то другую ночь. Вот он, тот самый шаг, с которого каждая ночь превращается в путь по миру, где каждый художник ждет своего шанса стать знаменитым.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   29

Похожие:

Невероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему iconMorning News «Информатор»
...
Невероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему iconУильям Голдинг. Повелитель мух
«Повелитель мух». Подлинный шедевр мировой литературы. Странная, страшная и бесконечно притягательная книга. Книга, которую трудно...
Невероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему iconВладимир Истина Курт Айхенвальд Информатор rus
...
Невероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему iconРэй Дуглас Брэдбери Канун всех святых
С любовью – мадам манья гарро-домбаль, которую я встретил двадцать семь лет назад на кладбище в полночь на острове Жаницио, что на...
Невероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему iconКнига 4 «Невероятная»
Мечтали ли вы когда-либо о том, чтобы вернуться в прошлое и исправить свои ошибки? Если бы вы только не разрисовали лицо кукле Bratz...
Невероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему iconРазвитие памяти
Значили в широком смысле этого слова. Какое-то воспоминание, смешная история, анекдот, только что, придуманный поворот событий, который...
Невероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему iconРэй Дуглас Брэдбери Канун всех святых Рэй Брэдбери Канун всех святых
С любовью — мадам манья гарро-домбаль, которую я встретил двадцать семь лет назад на кладбище в полночь на острове Жаницио, что на...
Невероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему iconПросмотр д/ф «Всемирная история живописи. Рассказывает ВендиБэкет»....
Просмотр д/ф «Всемирная история живописи. Рассказывает ВендиБэкет». Серия 1 «Сквозь завесу времени». Серия «Герой идет вперед» (ввс,...
Невероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему iconВы хотите найти себе идеального спутника жизни? Обратитесь в корпорацию...
Фбр, психолога Кристофера Лэша. Однако его расследование быстро заходит в тупик: у Торпов не было абсолютно никаких причин расставаться...
Невероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему iconИстория от греч historia означает повествование, рассказ о прошедшем,...
...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница