Невероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему


НазваниеНевероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему
страница5/29
Дата публикации15.04.2013
Размер4.28 Mb.
ТипРассказ
userdocs.ru > Астрономия > Рассказ
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29




4

В холле, обтянутом синим бархатом, что то с грохотом катится вниз по лестнице — из сумрака на балконах первого яруса. Ступенька за ступенькой, грохот все громче. Вот он уже обретает зримую форму чего то черного и круглого. Оно катится вниз, со второго этажа. Это шар для боулинга. С глухими ударами — вниз по ступеням широкой лестницы. Черный, беззвучный, шар Сестры Виджиланте пересекает холл, выстланный синим ковром, — мимо Коры Рейнольдс, который сидит, лижет лапу, мимо мистера Уиттиера в инвалидной коляске, который пьет растворимый кофе, мимо Леди Бомж с ее бриллиантовым мужем — потом ударяется в двойные двери, черный, тяжелый, и исчезает в зрительном зале.

— Пакер, — говорит Леди Бомж своему бриллианту. — Мы здесь не одни, в этом доме. Здесь есть что то еще. — Понизив голос до шепота, она спрашивает у бриллианта: — Это ты?
Этот маленький стеклянный квадратик, который надо разбить только в случае пожара, — Мисс Америка уже его расколотила. Она обходит все эти маленькие окошки в красных металлических рамках, рядом с которыми на цепочке висят молотки; разбивает стекло, дергает рычажок. Сначала в холле. Потом — в галерее, отделанной в стиле китайского ресторана: сплошной красный лак и гипсовые Будды. Потом — в вестибюле в подвале, в «храме майя», под плотоядными взглядами резных индейских воинов.
Потом — в галерее «Тысяча и одной ночи», что идет вдоль балконов второго яруса. Потом — в аппаратной под самой крышей.
И ничего не происходит. Сирены не включаются. Никто не пытается проломиться сквозь запертые пожарные двери, чтобы спасти ее. Чтобы спасти всех нас.
Как ничего не происходило, так ничего и не происходит.
Мистер Уиттиер сидит в холле, на диване, обтянутом синим бархатом, под стеклянными листьями огромной люстры, что нависает над ним серым искрящимся облаком.
Хваткий Сват уже называет все люстры «деревьями». Ряды больших люстр, по центру каждого зала, каждой галереи, каждого холла. Он называет их стеклянным садом, выросшим из потолка на цепях стеблях, обернутых бархатом.
В одних и тех же огромных залах каждому видится своя собственная реальность.
Граф Клеветник пишет в блокноте. Агент Краснобай снимает на видео. Графиня Предвидящая носит чалму. Святой Без Кишок ест.
Директриса Отказ занята метанием игрушечной мышки. Кидает ее с размаху, и мышка летит, и падает где то на полпути к дверям в зрительный зал. Пока Директриса Отказ растирает плечо после броска, кот по имени Кора Рейнольдс приносит мышку обратно, взбивая лапами клубы кипящей пыли.
Миссис Кларк наблюдает за ними: одна рука лежит поперек груди, поддерживает бюст снизу, другая запрокинута за голову, растирает шею. Она наблюдает за ними и говорит:
— На вилле Диодати было пять кошек.
Святой Без Кишок ест «Блинчики с вишней» быстрого приготовления, прямо из майларового пакета, пластмассовой ложкой.
Подпиливая ногти мягкой наждачной пилочкой, Леди Бомж наблюдает за тем, как каждая ложка сочной розовой массы исчезает у него во рту. Она говорит:
— Как это вообще можно есть?
И больше ничего не происходит. И дальше — опять ничего. Пока Мисс Америка не встает в центре комнаты и не заявляет, обращаясь ко всем присутствующим:
— Это незаконно.
То, что сделал мистер Уиттиер, это похищение. Он держит людей против воли, а это уже уголовное преступление.
— Чем быстрее вы возьметесь за выполнение своих обещаний, — говорит мистер Уиттиер, — тем быстрее пролетят эти три месяца.
Швыряя игрушечную мышку. Директриса Отказ говорит:
— А что это за вилла Диодати?
— Дом на озере Комо, — говорит Леди Бомж своему бриллианту.
— На Женевском озере, — говорит миссис Кларк. Мистер Уиттиер стоял на том, что мы всегда правы.
— Вопрос не в том, прав кто то или неправ, — говорил он.
На самом деле мы не бываем неправы. В своем понимании. В своей реальности.
Мы никогда не бываем неправы.
Мы все делаем правильно.
И все правильно говорим.
В своем понимании ты всегда прав. Все, что ты делаешь — все, что ты говоришь, как ты себя преподносишь, — в момент совершения любого действия, это действие автоматически становится правильным.
Мистер Уиттиер подносит чашку к губам. Его руки трясутся. Он говорит:
— Даже если ты вдруг решил, что сегодня ты будешь пить кофе неправильно… из грязного ботинка… все равно это будет правильно, потому что ты сам это выбрал. И сам так решил.
Потому что ты просто не можешь сделать что то неправильно. Ты всегда прав.
Даже когда ты говоришь: «Ну, я и дурак. Признаю, был неправ…» Ты все равно прав. Прав в том, что когда то ты был не прав. Даже когда ты ведешь себя как последний кретин, ты все равно прав.
— Даже самая глупая мысль, — говорил мистер Уиттиер, — все равно она правильная, потому что — твоя.
— Женевское озеро? — говорит Леди Бомж с закрытыми глазами. Обхватив голову одной рукой, она растирает виски большим и указательным пальцами и говорит: — Вилла Диодати — это, где лорд Байрон изнасиловал Мэри Шелли…
И миссис Кларк говорит:
— Он ее не насиловал.
Каждый из нас обречен на то, чтобы всегда быть правым. Обо всем и во всем.
В этом подвижном текучем мире, где каждый по своему прав, и каждая мысль, с момента ее воплощения — тоже правильная, скажет вам мистер Уиттиер, есть единственная постоянная величина; то, что мы обещаем.
— Три месяца, вы обещали, — говорит мистер Уиттиер сквозь пар от кофе.
И вот тогда кое что происходит, но так — по мелочи.
Смотришь — все вроде нормально, но уже в следующую секунду все внутри обрывается. Жопа сжимается. Рука сама подлетает ко рту.
Мисс Америка держит в руке нож. Свободной рукой хватает мистера Уиттиера за узел галстука и тянет его к себе. Мистер Уиттиер роняет чашку, обжигающе горячий кофе разливается по полу. Его руки безвольно обвисли. Они трясутся, слабо взбивая пыльный воздух.
Серебристый пакет Святого Без Кишок падает на пол, блинчики быстрого приготовления вываливаются на васильковый ковер: липкие вишни и восстановленные взбитые сливки.
Кот набрасывается на вкусное.
И Мисс Америка говорит, глядя прямо в глаза мистера Уиттиера с расстояния в полдюйма:
— То есть я буду права, если я вас убью?
Нож — один из набора, который привез с собой Повар Убийца в своем алюминиевом чемоданчике.
И мистер Уиттиер тоже смотрит ей прямо в глаза. Они так близко друг к другу, что их ресницы соприкасаются, когда он моргает.
— Но все равно вы отсюда не выйдете, — говорит он. Немногочисленные седые волосинки свисают с макушки. Голос — полузадушенный хрип, из за галстука, давящего на шею.
Мисс Америка тычет ножом в сторону миссис Кларк и говорит:
— А она? У нее что, нет ключа?
И миссис Кларк трясет головой: нет. Ее глаза широко распахнуты, но силиконово пухлые кукольные губки по прежнему сжаты.
Нет, ключ спрятан где то в здании. И только мистер Уиттиер знает, где именно.
И все таки она будет права, даже если убьет его.
Если она подожжет здание в надежде, что пожарные увидят дым и спасут ее раньше, чем мы все задохнемся — она опять же будет права.
Если она выковыряет ножом молочно белый от катаракты глаз мистера Уиттиера и бросит его коту вместо мячика — она будет права.
— В свете чего, — говорит мистер Уиттиер, чей галстук зажат в кулаке Мисс Америки, чье лицо сделалось темно красным, а голос стал сдавленным шепотом, — давайте начнем с того, что выполним свои обещания.
Три месяца. Напишите свои шедевры. Конец. Мисс Америка разжимает кулак. Мистер Уиттиер тяжело падает в инвалидное кресло, так что оно запрокидывается назад, отрываясь передними колесиками от пола. Потом колесики опускаются на место. В воздух вздымается облако пыли. Мистер Уиттиер хватается за воротник обеими руками, распускает галстук. Потом наклоняется, поднимает с пола чашку из под кофе. Немногочисленные волосинки свисают седой бахромой с лысого черепа в старческих пятнах.
Кора Рейнольдс продолжает есть вишню и сливки с пыльного ковра у кресла Святого Без Кишок.
Мисс Америка говорит:
— Это еще не все… — и замахивается ножом, как будто целясь в собравшихся. Один быстрый замах, одно движение руки — и нож вонзается в спинку дворцового кресла в дальнем конце холла. Лезвие утоплено в синем бархате, рукоятка еще дрожит.
Агент Краснобай говорит из за своей видеокамеры:
— Снято.
Кора Рейнольдс продолжает облизывать липкий ковер своим розовым замшевым язычком.
Граф Клеветник что то пишет в блокноте.
— Так что там на вилле Диодати, миссис Кларк? — говорит Леди Бомж.
— Там было пять кошек, — говорит мистер Уиттиер.
— Пять кошек и восемь больших собак, — говорит миссис Кларк, — три обезьянки, орел, ворон и сокол.
Это было в 1816 году. Компания молодых людей приехала летом на виллу у озера. Почти все время они просидели дома — из за непрекращающегося дождя. Женатые и неженатые. Мужчины и женщины. Они читали друг другу истории о привидениях, но все книги, которые были на вилле, были откровенно плохими. И молодые люди решили, что надо самим что нибудь написать. Страшные истории. Чтобы развлечь друг друга.
— Как на «Круглом столе в „Алгонкине“? — спрашивает Леди Бомж у бриллианта у себя на пальце.
Просто компания друзей, которые пытаются напугать друг друга.
— И что они написали? — говорит мисс Апчхи. Эти заскучавшие люди из среднего класса, просто пытавшиеся убить время. Запертые все вместе в сыром летнем доме.
— Да так, ничего особенного, — говорит мистер Уиттиер. — Всего навсего «Франкенштейна».
— И «Дракулу», — говорит миссис Кларк. Сестра Виджиланте спускается по лестнице со второго этажа. Проходит через холл, заглядывает под столы и за кресла.
— Он там, — говорит мистер Уиттиер, указывая размытым трясущимся пальцем на дверь в зрительный зал.
Леди Бомж смотрит туда же, на большую двойную дверь в зал, за которой скрылись и Мисс Америка, и шар для боулинга.
— Мы с мужем были мастерами по скуке, — говорит Леди Бомж и заставляет нас ждать: идет через холл — три, четыре, пять шагов, — чтобы вытащить нож из спинки кресла.
Держа нож в руках, она смотрит на лезвие, проверяет его пальцем, какое оно острое, и говорит:
— Уж я то знаю, как заскучавшие богатые люди убивают время…




^ Врачебный консилиум - Стихи о Леди Бомж

Для того чтобы ты исчез, — говорит Леди Бомж, — нужно не больше трех докторов.
Исчез до конца своих дней.

Леди Бомж на сцене. Ноги гладкие — без единого волоска.
Ресницы густо накрашены черной тушью.
Зубы отбелены до жемчужного блеска. Кожа выровнена массажем.
Бриллиант на кольце горит, как маяк.
Новый льняной костюм, претерпевший не одну примерку, подкройку, подшивку, подогнан до миллиметра исключительно под нее.
Она вся — живое воплощение неподвижности — сидит, даже не шелохнется, пока целый штат опытных специалистов занимается ею — и только ею, — за большие деньги.

На сцене вместо луча прожектора — фрагменты из фильма:
Как вуаль на лице, сотканная из женщин в мехах. Легкое дуновение шелка.
Кадры сменяют друг друга: доспехи из золотых и платиновых украшений, предупреждающие сигналы.
Красные вспышки рубинов, канареечно желтый отблеск сапфиров.

— Когда у тебя отец — гений, это невесело, — говорит Леди Бомж.
Или мать, или муж, или жена… спросите любого.
Из тех, кто богат.
Но всего то и нужно, что трое врачей…
Врачебный консилиум по вопросу о принудительном лечении.
— По настоящему неординарные люди, — говорит она, — по настоящему счастливы только тогда, когда полностью посвящают себя своему занятию.
Если бы Томас Эдисон был жив.
Мадам Кюри, Альберт Эйнштейн.
Их жены, мужья, дочери и сыновья, не раздумывая, подписали бы все необходимые документы.
Незамедлительно.
— Чтобы защитить свой доход, — говорит Леди Бомж.
Нескончаемый поток денег, поступающий с гонораров и отчислений за использование изобретений и патентов.

Вуаль, сотканная из терапевтических процедур и сеансов маникюра, из благотворительных приемов и театральных лож, струится по разглаженной коже лица Леди Бомж.
Она говорит:
— И мой отец не исключение. Но все это делалось для его же блага.

— Он начал… чудить, — говорит она. — Встречался с молоденькой женщиной.
Прикрывал лысину волосяной накладкой .
Перестал делиться доходом с запатентованных им изделий.
Забросил работу.
Так что, после беседы с тремя докторами, он оказался там, где оказался.
Вместе с остальными гениальными изобретателями.
Под замком.
Без телефонов.
До конца своих дней.

Из под вуали частых островов, коннозаводческих выставок и земельных аукционов Леди Бомж говорит:
— Правильно говорят: яблоко от яблони недалеко падает.
Она говорит:
Каждый из нас — тоже гений.
Только каждый по своему. 




^ По трущобам - Рассказ Леди Бомж

Когда прекращаешь смотреть телевизор и читать газеты, самое тяжкое — пережить эту первую утреннюю чашку кофе. В первый час после сна очень хочется быть в курсе всего, что творится в мире. Но ее новое правило: никакого радио. Никакого телевизора. Никаких газет. Глухая завязка.
Покажите ей свеженький номер «Vogue», и миссис Кейс все равно не соблазнится.

Газеты приходят, но она просто выкидывает их в мусор. Даже не разворачивая. Мало ли, какой там может быть заголовок:
«Убийца продолжает охоту на бездомных»
Или: «Зверски убита очередная бомжиха»
Как правило, утром за завтраком миссис Кейс листает каталоги. Вот так закажешь однажды по телефону какую нибудь чудо подставку для обуви, и тебе до конца твоих дней будут слать каталоги: еженедельно, целые горы каталогов. Предметы домашнего обихода. Для дома и сада. Для экономии времени. Для экономии места. Всякие хитрые приспособления и технические новинки.
Там, где раньше стоял телевизор, на кухонной стойке, она поставила аквариум с ящерицей, которая меняет окраску под цвет обстановки. Тут ты тоже нажимаешь на кнопку, чтобы включить лампу обогрева, но аквариум не сообщит тебе в новостях, что в городе застрелили еще одного забулдыгу, а тело сбросили в реку, и что это была пятнадцатая жертва охоты на местных бомжей, которых находят заколотыми, застреленными и сожженными; городские бездомные в панике, и, несмотря на недавнюю вспышку туберкулеза, чуть ли не дерутся за места в ночлежках — лишь бы не ночевать на улицах. Товарные вагоны уходящих из города поездов под завязку набиты бомжами. Защитники прав неимущих утверждают, что эти нападки на нищих инициированы городскими властями. Как бы ты ни ограждал себя от информации, все равно что то просачивается. Достаточно просто пройти мимо газетного киоска. Или проехать в такси с включенным радио.
Покупаешь стеклянный аквариум, ставишь его вместо телевизора, и у тебя есть только ящерица — создание настолько тупое, что каждый раз, когда домработница передвигает в аквариуме камешек, эта зверюга считает, что очутилась в каком то другом, незнакомом месте.
Это называется «спрятаться в кокон», когда мир сжимается для тебя до размеров квартиры.
Мистер и миссис Кейс — Пакер и Эвелин — они не всегда были такими. Раньше ни один дельфин, запутавшийся в рыболовных сетях, не мог умереть без того, чтобы они не бросались выписывать чек. Или устраивать благотворительную вечеринку. Банкет в память погибших, разорванных в клочья фугасами. Танцевальный вечер в помощь пострадавшим от тяжелых травм головы. Жертвам фибромиалгии. Булимии. Коктейль и тихий аукцион в пользу больных, страдающил синдромом повышенной раздражимости толстой кишки.
У каждого вечера была своя тема:
«Мир во всем мире»
Или: «В надежде на наше еще не рожденное будущее»
Представьте, что каждая ночь в вашей жизни — как выпускной бал. Только зал каждый вечер оформлен по разному: живые цветы из Южной Америки и миллиарды мерцающих огоньков. Ледяные скульптуры, фонтан с шампанским, и музыканты во фраках играют что нибудь из Коула Портера. Зал оформлен вполне соответствующим образом, чтобы принять отпрысков арабских королевских семей и чудо мальчиков Интернета. Всех этих людей, которые стремительно разбогатели на вложении капитала с риском. Людей, которые не задерживаются в одном месте дольше, чем нужно, чтобы заправить их личный самолет. Людей при полном отсутствии воображения, которые просто тыкают пальцем в каталог недвижимости и говорят:
— Хочу вот это.
На этих благотворительных мероприятиях в помощь детям, подвергающимся жестокому обращению, все гости передвигались на двух ногах и ели крем брюле целыми, неразбитыми ртами с пластикой губ, накачанных теми же самыми биосовместимыми наполнителями. Смотрели на те же часы «Картье»: одно и то же время в окружении одних и тех же бриллиантов. Одни и те же колье от Гарри Уинстона облегали одинаково лебединые шейки, «выделки» хатха йоги.
Все ездили на одинаковых «лексусах», только разных цветов.
Никого ничем было не удивить. Каждый вечер — это был роскошный и донельзя великосветский тупик. Глухая стена.
Лучшая подруга миссис Кейс, Элизабет Этбридж Фальтон Уэльпс по прозвищу Инки, Чернилка, любила повторять, что у всего есть свое «самое лучшее», и это самое лучшее — всегда то же самое. Однажды Инки сказала:
— Когда каждый может позволить себе самое лучшее, это самое лучшее начинает казаться слегка… заурядным.
От прежнего высшего света уже ничего не осталось. Чем больше новоиспеченных медиабаронов появляется на балах и приемах, тем меньше там будет потомственной аристократии из старых железнодорожных магнатов и владельцев круизных лайнеров.
Инки всегда говорила, что отсутствие — теперь это новая разновидность присутствия.
И вот как то раз, после очередного приема с коктейлем в поддержку жертв вооруженного насилия, Кейсы выходят на улицу. Пакер с Эвелин спускаются по ступенькам художественного музея — и там, как всегда, длинная очередь из ничтожеств в дорогих мехах, дожидающихся, пока мальчики со стоянки не подгонят их автомобили. А тут же, поблизости, на автобусной остановке: на скамейке сидят двое. Пьяный бомж и бомжиха, которых все очень стараются не замечать.
И не обонять.
Эти двое: оба уже не молоды. Оба одеты в тряпье с помойки. Все швы разошлись, ткань в подтеках и пятнах затвердела от грязи. На бомжихе — теннисные туфли без шнурков. Ее настоящие волосы, грязные и свалявшиеся, выбиваются из под парика из грубых искусственных пластиковых волос, серых и жестких, как металлическая мочалка.
На бомже — бурая вязаная шапка, натянутая до бровей. Он лапает свою подругу, запустив одну руку под пояс ее брюк, а вторую — под свитер. Бомжиха стонет и вся извивается под одеждой, облизывая приоткрытые губы.
Эта бомжиха: живот под задравшимся свитером — плоский и крепкий. Кожа — розовая и гладкая, как после долгих сеансов массажа.
Бомж: его мешковатые спортивные брюки топорщатся спереди от эрекции. В верхней точке этого возвышения темнеет пятнышко просочившейся влаги.
Пакер с Эвелин, наверное, единственные, кто наблюдает, как обжимаются эти двое. Мальчики со стоянки подгоняют машины и несутся обратно в гараж. Нувориши следят за движением секундной стрелки на своих бриллиантовых часах.
Алкаш тянет бомжиху вниз, прижимает ее лицо к бугорку у себя в штанах. Ее губы обхватывают влажное пятно, расплывающееся по ткани.
Губы бомжихи, говорит Эвелин Пакеру, она узнает эти губы.
Раздается тонкая тихая трель. И все, кто ждет в длинной очереди за машинами, сразу лезут в карманы роскошных шуб, чтобы проверить, не их ли это мобильник.
О Господи, говорит миссис Кейс. Она говорит Пакеру: эта бомжиха, которую тискает нищий пропойца, — кажется, это Инки. Элизабет Этбридж Фальтон Уэльпс.
Вновь раздается пронзительное трррынь. Бомжиха тянется вниз и задирает штанину своих бежевых кримпленовых брюк. Нога под штаниной обмотана грязным эластичным бинтом. Не отнимая губ от промежности своего кавалера, она выуживает из под бинта что то маленькое и черное.
Снова — звонкое трррынь.
Последнее, что Эвелин слышала про Инки: что та владеет каким то журналом. Может быть, даже «Vogue». Она по полгода жила во Франции, обдумывая фасоны на следующий сезон. Сидела в первых рядах на миланских показах и делала репортажи о моде для какого то кабельного канала. Стояла на красных ковровых дорожках и рассказывала о том, кто, в чем был на последнем вручении «Оскара».
Эта бомжиха на автобусной остановке: она подносит черную штучку к уху, скрытому под серым пластиковым париком, что то там нажимает и говорит:
—Алло?
Она отрывается от влажного вздутия в штанах бомжа и говорит:
— Ты записываешь? — Она говорит, — Цвет лайма — это теперь самый «писк». Новая разновидность розового.
Голос этой бомжихи, говорит миссис Кейс мужу — она узнает этот голос.
Она говорит:
— Инки?
Бомжиха сует телефон обратно под бинт у себя на ноге.
— А этот вонючий алкаш, — говорит Пакер, — президент «Global Airlines».
И тут бомжиха поднимает глаза и говорит:
— Маффи? Пакер? — Рука бомжа по прежнему шарит у нее в брюках спереди. Она похлопывает по скамейке рядом с собой и говорит: — Какой приятный сюрприз.
Алкаш вынимает руку у нее из брюк. Пальцы влажно поблескивают в свете уличного фонаря. Он говорит:
— Пакер! Привет, старик. Ну, конечно. Пакер всегда прав.
Бедность, говорит Инки, теперь это новая разновидность богатства. Анонимность — новая разновидность известности.
— Катиться вниз по общественной лестнице, — говорит Инки, — теперь это новая разновидность успеха.
Люди из высшего общества, говорит Инки, вот кто истинные бездомные. У нас может быть дюжина собственных домов — в разных городах, — но постоянного места жительства у нас нет, потому что мы вечно мотаемся с места на место. Вся жизнь — сплошные реактивные перелеты.
Да, теперь ситуация проясняется. А то Пакер с Эвелин всегда узнают обо всем последними. Весь сезон они только и делали, что разъезжали по открытиям галерей, выставкам лошадей и аукционам, и недоумевали, куда подевалась великосветская «старая гвардия» — наверное, лечится в полном составе в клиниках для алкоголиков и наркоманов, или отходит после пластических операций.
Инки говорит:
— У кого то — тележка из магазина, у кого то — личный самолет «Gulfstream G550», но людьми движет тот же инстинкт. Не быть привязанным к одному месту. Всегда находиться в движении.
Сейчас, говорит она, если ты при деньгах, ты заседаешь в руководящем комитете оперного театра. Делаешь крупное денежное пожертвование — и тебе обеспечено место в правлении какого нибудь музея.
Выписываешь чек — и ты уже знаменитость.
Тебя убивают в каком нибудь модном фильме — и про тебя знают все.
Иными словами: ты связан по рукам и ногам. Инки говорит:
— Когда ты никто — теперь это новая разновидность известности.
Алкаш из «Global Airlines»: у него в руках бутылка вина, спрятанная в коричневый бумажный пакет. Это вино, объясняет он, смесь в равных пропорциях ополаскивателя для рта, сиропа от кашля и одеколона «Old Spice». Отпив по глоточку, все четверо идут гулять в темноте — в парк, куда ночью никто не ходит.
Что должно быть особенно привлекательно в запойном пьянстве: что каждый глоток — это решение, окончательное и бесповоротное. Ты пускаешься во все тяжкие, но все таки контролируешь ситуацию. То же самое и с таблетками, успокоительными и обезболивающими. Каждая доза — это всегда первый шаг по какой то дороге.
Инки говорит:
— Жизнь на публике — теперь это новая разновидность уединения.
Она говорит: даже если ты остановишься в самом роскошном «закрытом» отеле — из тех, где в ванной из белого мрамора висят белые банные халаты, а рядом с биде подрагивают трепетные орхидеи, — все равно есть вероятность, что за тобой наблюдает глазок скрытой камеры. Она говорит, что теперь для нормальных занятий сексом подходят только общественные места. На тротуаре. В подземке. Людям хочется подглядывать за другими, только когда они думают, что подсмотреть невозможно.
К тому же, говорит она, стиль жизни «шампанское с икрой» уже утратил свой шик. Сбежать слишком просто: на самолете отсюда до Рима — всего шесть часов. Мир сделался маленьким, выдохшимся, исчерпанным. Путешествия по миру — это просто еще один способ сдохнуть от скуки, только — в разных местах и гораздо быстрее. Скучный завтрак в Бали. Предсказуемый обед в Париже. Утомительный ужин в Нью Йорке, а потом ты забываешься пьяным сном во время очередного минета в Лос Анджелесе.
Слишком много «незабываемых» впечатлений, слишком близко одно к другому.
— Как в Музее Гетти, — говорит Инки.
— Намылить, смыть, повторить еще раз, — говорит алкаш из «Global Airlines».
В этом донельзя скучном новом мире сплошного верхнего среднего класса, говорит Инки, ты оценишь всю прелесть биде, только если полдня будешь писать на улице. Не мойся, пока не начнешь вонять, и обычный горячий душ станет, как будто поездка в Соному на предмет очистительных грязевых клизм.
— Воспринимай это как шербет бедности, — говорит Инки. Славный маленький интервал нищеты, который помогает тебе не терять вкус к жизни.
— Присоединяйтесь, — говорит Инки. У нее вокруг рта размазан клейкий зеленый сироп от кашля, к нему липнут пряди ее пластикового парика. Она говорит: — В следующую пятницу, вечером.
Выглядеть плохо, говорит она, теперь это новая разновидность понятия «выглядеть хорошо».
Она говорит, что там соберутся все лучшие люди. Старая гвардия. Самые сливки общества. В десять вечера, под мостом, с западной стороны.
Мы не можем, говорит Эвелин. В среду вечером они с Пакером идут на благотворительный бал в помощь голодающим Латинской Америки. В четверг — на банкет в поддержку нуждающихся аборигенов. В пятницу вечером — на тихий аукцион в помощь несовершеннолетним работницам секс индустрии. Все эти мероприятия, с их блестящими акриловыми трофеями, заставляют тебя пожалеть о тех днях, когда самым сильным страхом американцев был страх выступать перед публикой.
— Просто снимаешь номер в «Шератоне», — говорит Инки. Эвелин, должно быть, морщит нос, потому что Инки говорит ей:
— Расслабься. Она говорит:
— Понятно, что мы там не останавливаемся. В «Шератоне». Мы там только переодеваемся.
В пятницу, говорит Инки, в любое время после десяти вечера. Под мостом.
Пакер и Эвелин Кейсы. Самая главная их проблема: что надеть. Для мужчины все просто. Надеваешь обычные брюки и смокинг — наизнанку. Правый ботинок — на левую ногу, левый — на правую. Вот и все: вид совершенно убогий. И совершенно безумный.
— Безумие, — сказала бы Инки, — теперь это новая разновидность здравого ума.
В среду, после «голодного» бала, Пакер с Эвелин выходят из бального зала в отеле, и кто то на улице распевает «О, Амхерст, храбрый Амхерст». Там, на улице Френсис Данлоп Колгейт Нельсон, она же Фризи, Завиток, дует из банки какой то дешевый солодовый напиток в компании с Шустером Фрейзером по прозвищу Туфля и Вивером Пулманом, который Костяшка. Все трое сидят, закатав грязные брюки и опустив ноги в фонтан. Лифчик у Фризи надет поверх блузки.
Одеваться, во что попало, говорит Инки, теперь это новая разновидность понятия «одеваться шикарно».
Дома Эвелин примеряет, наверное, дюжину мешков для мусора, зеленых и черных мешков для мусора, в каждый из которых можно впихать целую гору хлама, но в них она выглядит толстой. Чтобы выглядеть хорошо, она выбирает узкий белый пакет для кухонного мусора. В нем она выглядит почти элегантно. Облегающий наряд наподобие платьев с запахом от Дайен фон Фюрстенберг, с ярким, ярко оранжевым аксессуаром пояском из оплывшего электрического провода со штепсельной вилкой, болтающейся на конце.
В этом сезоне, говорит Инки, парики носят задом наперед. В моде разные туфли: на одной ноге — такая, на другой — другая. Берешь старое грязное одеяло, говорит она, вырезаешь в центре дырку для головы, надеваешь его, как пончо, — и ты готова для ночных развлекательных мероприятий на улице.
В тот вечер, когда они снимают номер в «Шератоне», Эвелин берет с собой три чемодана тряпья. На всякий случай. Пожелтевшие, вытянутые лифчики. Свитера со свалявшимся ворсом. У нее с собой целая банка косметической глины для лица — чтобы запачкать их еще больше. Они с мужем выбираются из отеля по черной лестнице: четырнадцать пролетов до двери, что открывается в переулок, — и вот, они на свободе. Они — никто. Два анонима. Не обремененные ответственностью ни за что.
Никто не смотрит на них, не просит у них денег, не пытается им что то продать.
Они шагают к мосту, они — невидимки. Надежно защищенные собственной бедностью.
Пакер немного прихрамывает: он надел правый ботинок на левую ногу, а левый — на правую, и ему неудобно. Эвелин открывает рот. И плюет на тротуар. Да, хорошая девочка, которую учили, что неприлично чесаться, где чешется, на людях, теперь плюется на улице. Пакер спотыкается, натыкается на нее, и она хватает его за руку. Он разворачивает ее к себе лицом, и они целуются — просто два влажных рта, и город вокруг исчезает.
В тот первый вечер на улице Инки приходит с потрескавшейся лакированной черной сумкой, в которой лежит что то очень вонючее. Такой запах бывает на море, в жаркий день при отливе. Запах, говорит Инки, это новый антисоциальный символ. В сумке — картонная коробка, в каких в «Chez Heloise» упаковывают еду навынос. В коробке — большой кусок рыбы размером с кулак
— Красный берикс четырехдневной давности, — говорит Инки. — Если что, просто помашешь сумочкой. Если хочешь, чтобы от тебя держались подальше, запах — лучший телохранитель.
Вонь — новый способ защитить свое личное пространство. Устрашение посредством запаха.
К любому запаху можно привыкнуть, говорит Инки, даже к самому противному.
Она говорит:
— Ведь ты же привыкла к «Eternitu» Кальвина Клейна?…
Инки с Эвелин отходят в сторонку, чтобы немного остыть от шумной вечеринки. Заворачивают за угол. Там, чуть дальше по улице, свита какой то красотки, обряженной в мини юбку, вываливается из лимузина. Худые, стройные люди с хедсетами, соединяющими рот и ухо. Каждый из них занят беседой с кем то другим, кто сейчас далеко далеко. Инки с Эвелин проходят мимо. Инки спотыкается, машет сумкой с протухшей рыбой, задевает ею рукава кожаных и меховых пальто. Телохранителей в темных костюмах. Личных секретарей в черной одежде от лучших модельных домов.
Свита сбивается в кучку, отходит подальше, все тихо стонут и закрывают носы и рты наманикюренными руками.
Инки, как ни в чем не бывало, идет вперед. Она говорит:
— Обожаю так делать.
Со всеми этими нуворишами, говорит Инки, пора менять правила. Она говорит:
— Бедность — теперь эта новая разновидность аристократии. Впереди — небольшая толпа из миллионеров от Интернета и арабских нефтяных шейхов. Стоят — курят у входа в художественную галерею. Инки говорит:
— Давай будем их доставать: просить денег… Это — их отдых от жизни Пакера и Маффи Хадсон, генерального директора текстильной корпорации и наследницы табачной империи. Бегство на все выходные в безопасную зону
Алкаш из «Global Airlines» — это, так на минуточку, Вебстер Баннерс, по прозвищу Скаут. Они с Инки и Маффи встречают на улице Скини (Сквалыгу) и Фризи. Потом к ним присоединяются Пакер и Боутер. Потом — Туфля и Костяшка. Они все пьяные, играют в шарады. В какой то момент Пакер выкрикивает:
— А тут есть кто нибудь, под мостом, кто стоил бы меньше сорока миллионов долларов?
И, конечно, в ответ — только грохот машин, проезжающих по мосту.
Чуть позже они гуляют, толкая перед собой магазинные тележки, по какой то промышленной зоне. Инки с Маффи идут впереди, с одной тележкой на двоих. Пакер и Скаут отстали. Инки говорит:
— Знаешь, раньше я думала, что хуже несчастной любви бывает только любовь счастливая… — Она говорит: — Я так безумно любила Скаута, еще со школы, но ты сама знаешь, как это бывает… сперва все волшебно, а потом начинаются сплошные разочарования.
На руках Инки и Маффи — перчатки без пальцев, чтобы было удобнее разбирать пустые жестянки. Инки говорит:
— Раньше я думала, что счастливый конец — это когда вовремя опускаешь занавес. Чтобы закончить в момент наивысшего счастья, потому что потом все опять будет плохо.
Эти люди, которые стремятся попасть в высшее общество, они постоянно переживают, что сделают что то не так — боятся взять не ту вилку, впадают в панику, когда за обедом приносят чаши для омовения пальцев, — но у бездомных гораздо больше поводов для беспокойства. Ботулизм. Обморожение. И надо все время следить, чтобы случайно не выдать себя. Отбеленными зубами. Дуновением «Шанель № 5».
Тебя может выдать любая мелочь.
Они превратились в «великосветских бомжей оборотней», как это называет Инки.
Она говорит:
— А теперь? Теперь я люблю Скаута. Люблю, как будто мы с ним не женаты. — Здесь, на улицах, они ощущают себя пионерами, начинающими новую жизнь в диком краю. Но вместо волков и медведей им следует опасаться, говорит Инки, пожимая плечами, наркодилеров и стрельбы из проезжающих мимо машин.
— И все равно, это — лучшее, что есть у меня в жизни, — говорит она, — хотя я понимаю, что вечно так продолжаться не может.
Новый календарь общественной жизни уже заполняется под завязку. Все эти мероприятия «на дне». Вечер вторника занят: она собирается рыться на свалке вместе с Малявкой и Гепардом. Потом Пакер со Скаутом планируют выйти на сбор алюминиевых банок. А после этого они всей толпой отправляются в бесплатную клинику, где какой нибудь молодой, темноглазый доктор с вампирским акцентом будет рассматривать их ноги. Пакер говорит, что алюминиевая банка — это крюгерранд улиц.
Стоя на эстакаде, где машины съезжают с шоссе. Инки говорит:
— Думай об этом как о Высокой концепции. Представь, что снимаешь авторский документальный фильм для какого нибудь телеканала.
На листе коричневого картона Инки пишет черным маркером: Мать одиночка. Десять детей. Рак груди.
— Если все сделаешь правильно, — говорит она, — люди сами дадут тебе денег…
Маффи пишет: Инвалид, ветеран войны во Вьетнаме. Умираю от голода. Хочу добраться домой.
И Инки говорит:
— То, что надо. — Она говорит: — Прямо «Холодная гора». Это их маленький городской лагерь. Место, где можно спрятаться у всех на виду.
Бомжей никто не замечает. Будь ты Джейн Фонда или Роберт Редфорд, но если ты бродишь по улицам средь бела дня с магазинной тележкой, одетый в три слоя грязных лохмотьев, и бормочешь себе под нос матерные слова, — тебя никто не заметит.
Этим можно заниматься всю жизнь. Скаут с Инки планируют встать в очередь на получение дешевой квартиры для неимущих. Им нравится высиживать длинные очереди в стоматологических клиниках, чтобы молодые и привлекательные студенты на практике бесплатно лечили им зубы. Они могли бы подать прошение на бесплатный метадон, а потом «дорасти» и до героина. Образовательные курсы для взрослых. Жареные гамбургеры. Можно еще посещать автошколу и ходить в бесплатную прачечную, и так они постепенно пробьются в низший средний класс.
По вечерам Пакер с Эвелин обнимаются, лежа под мостом или на картонке, разложенной поверх исходящего паром люка горячего водопровода. Он шарит рукой у нее под одеждой и доводит ее до оргазма на глазах у прохожих. Эти двое, они никогда не любили друг друга так сильно, как любят теперь.
Но Инки права. Вечно так продолжаться не может. Конец наступает внезапно. Все происходит так быстро, что они понимают, что произошло, только на следующий день, когда об этом уже написали в газетах.
Они спят у входа в какой то склад. Так хорошо и уютно им не бывало еще нигде: ни в Банффе, ни в Гонконге. Теперь их одеяла пахнут совсем одинаково. Их одежда — их тела — по ощущениям, это и есть настоящий дом. Спать в объятиях мужа — это не хуже, чем спать в двухэтажной квартире на Парк авеню. Или на вилле на Крите.
Именно в эту ночь у обочины резко тормозит черный автомобиль: то есть сначала виляет в сторону, а потом тормозит и ударяется о бордюр, так что одно колесо даже выскакивает на тротуар. Фары, два круга яркого сияния, светят прямо на мистера и миссис Кейс, так что те просыпаются. Открывается задняя дверца, и из салона доносятся крики. Головой вперед, молотя руками ногами в воздухе, с заднего сиденья вылетает голая девушка и падает на тротуар. Длинные черные волосы закрывают лицо. Девушка поднимается на четвереньки и пытается отползти прочь от машины.
Пакер с Эвелин лежат, зарывшись в свой домик из старых тряпок и сырых одеял. Голая девушка ползет прямо к ним.
У нее за спиной из открытой дверцы машины показывается нога в мужском черном ботинке. Нога встает на тротуар. Нога в черной брючине. Из машины выходит мужчина в черных кожаных перчатках. Девушка встает на ноги и истошно кричит. Кричит: пожалуйста. Помогите. Она стоит совсем близко, так что видны одно… два… три золотых колечка у нее в ухе. Второе ухо — его просто нет.
Эта полоска, похожая на тоненькую косичку: на самом деле, это темная струйка крови, стекающая по шее. Там, где раньше было ухо, осталась лишь окровавленная дыра.
Девушка бросается к Кейсам, зарывшимся в одеяла, так что видны только глаза.
Девушка хватается за их тряпки, когда мужчина хватает ее за волосы и тащит обратно в машину. Она брыкается и скулит, не выпуская из рук одеяло. Одеяло сползает, и вот они: Пакер и Эвелин. Все еще сонные, моргают в ярком свете фар.
Мужчина их видел, наверняка. И тот, кто сидит за рулем, тоже видел.
Девушка кричит:
— Пожалуйста.
Она кричит:
— Запомните номер… — и ее втаскивают в машину. Дверца захлопывается, шины визжат. Автомобиль уезжает, оставив лишь пятна крови и следы черной резины на темном асфальте. В сточной канаве, среди смятых бумажных стаканчиков, лежит оторванное бледное ухо, то ли выпавшее, то ли выброшенное из машины во время схватки. В ухе поблескивают два золотых колечка.
Уже после завтрака в номере «Шератона» — омлет со склизкими грибами, английские булочки, чуть теплый кофе и остывший бекон, — им попадается эта газета. В разделе местных новостей; похищена дочка владельца одной бразильской нефтяной компании. Там же ее фотография. Это та самая голая девушка с длинными темными волосами, которую они видели ночью, только на снимке она улыбается и держит в руках кубок с крошечным золотым теннисистом сверху.
В статье написано, что у полиции нет никаких зацепок.
И ни одного свидетеля.
Кейсы, конечно, могли бы сообщить, куда следует. Но они же не видели ничьих лиц. Они не видели номер машины. Они видели только девушку. И кровь. Пакер с Эвелин — реальной помощи от них никакой. Обратиться в полицию — значит, только унизить себя, и все. Уже можно представить себе заголовки в газетах:
«Пара из высшего общества разгуливает по трущобам в поисках острых ощущений»
Или: «Миллионеры играются в бедных».
И упаси Господи упомянуть Инки и Скаута, Скини, Туфлю и Костяшку.
Если Пакер с Эвелин выставят себя на посмешище, они все равно не спасут эту девушку. Их страдания не облегчат ее участи.
В газетах на следующей неделе: найдено тело похищенной девушки.
Но Инки не переживала. Бедным, оборванным, грязным бомжам нечего опасаться на улицах. Девушка, которую убили, — она была молодой. Чистенькой, симпатичной и очень богатой.
— Когда тебе нечего терять, — сказала Инки, — теперь это новая разновидность богатства.
А Пакер сказал:
— Намылить, смыть, повторить еще раз.
Нет, Инки не собиралась отказываться от своего счастья и возвращаться к унылой жизни богатой и знаменитой великосветской дамы. Р1 Пакер все чаще и чаще выходил на улицу вместе с ней. Говорит: чтобы ее защищать. И вот как то вечером, когда Эвелин была на благотворительном вечере в помощь больным раком толстой кишки, у нее зазвонил мобильный. Это Инки. На заднем плане слышны громкие вопли. Кричит мужчина. Голосом Пакера. Инки тяжело дышит в трубку. Она говорит:
— Маффи, пожалуйста. Маффи, нас кто то преследует. — Она говорит: — Мы пытались звонить в полицию, но… — и тут все обрывается.
Как будто Инки вбежала в тоннель. В подземный переход.
Заголовки в газетах на следующий день:
«Известный издатель и генеральный директор текстильной корпорации зверски зарезаны прямо на улице».
И теперь, почти каждое утро, она боится увидеть в газетах новые заголовки:
«Зверски убита бомжиха»
Или: «Убийца продолжает охоту на бездомных».
Где то в городе, каждую ночь, черный автомобиль выезжает на поиски миссис Кейс, единственной свидетельницы преступления. Кто то убивает бездомных на улицах: всех без разбору — потому что она может быть среди них. Всех, одетых в лохмотья и спящих под грудами одеял.
После этого Эвелин и уходит в глухую завязку. Она не читает газет. Она выбрасывает телевизор и покупает стеклянный аквариум с ящерицей, которая меняет окраску под цвет обоев.
Сейчас миссис Кейс — полная противоположность бездомной бродяжки. У нее слишком много дома. Она буквально обременена домом. Погребена в своем доме. Она читает каталоги торговых фирм. Рассматривает глянцевые фотографии ухоженных садов. Бриллиант, сплавленный из кремированных останков любимого человека.
Конечно, ей не хватает друзей. И мужа. Но, как сказала бы Инки: отсутствие — теперь это новая разновидность присутствия.
Она по прежнему покупает билеты на благотворительные мероприятия. Тихие аукционы и танцевальные вечера. Ей важно знать, что она что то делает, чтобы мир стал чуточку лучше. Еще немного — и она начнет плавать с исчезающими серыми китами.
Спать на деревьях в сокращающихся тропических лесах.
Фотографировать каких нибудь вымирающих зебр.
Бродить по трущобам от экологии.
Потому что это действительно важно: осознавать ответственность. Ей по прежнему хочется изменить мир.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29

Похожие:

Невероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему iconMorning News «Информатор»
...
Невероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему iconУильям Голдинг. Повелитель мух
«Повелитель мух». Подлинный шедевр мировой литературы. Странная, страшная и бесконечно притягательная книга. Книга, которую трудно...
Невероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему iconВладимир Истина Курт Айхенвальд Информатор rus
...
Невероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему iconРэй Дуглас Брэдбери Канун всех святых
С любовью – мадам манья гарро-домбаль, которую я встретил двадцать семь лет назад на кладбище в полночь на острове Жаницио, что на...
Невероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему iconКнига 4 «Невероятная»
Мечтали ли вы когда-либо о том, чтобы вернуться в прошлое и исправить свои ошибки? Если бы вы только не разрисовали лицо кукле Bratz...
Невероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему iconРазвитие памяти
Значили в широком смысле этого слова. Какое-то воспоминание, смешная история, анекдот, только что, придуманный поворот событий, который...
Невероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему iconРэй Дуглас Брэдбери Канун всех святых Рэй Брэдбери Канун всех святых
С любовью — мадам манья гарро-домбаль, которую я встретил двадцать семь лет назад на кладбище в полночь на острове Жаницио, что на...
Невероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему iconПросмотр д/ф «Всемирная история живописи. Рассказывает ВендиБэкет»....
Просмотр д/ф «Всемирная история живописи. Рассказывает ВендиБэкет». Серия 1 «Сквозь завесу времени». Серия «Герой идет вперед» (ввс,...
Невероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему iconВы хотите найти себе идеального спутника жизни? Обратитесь в корпорацию...
Фбр, психолога Кристофера Лэша. Однако его расследование быстро заходит в тупик: у Торпов не было абсолютно никаких причин расставаться...
Невероятная, страшная и смешная история, которую каждый рассказывает по-своему iconИстория от греч historia означает повествование, рассказ о прошедшем,...
...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница