Вадим Ершов «Иванов В. Повести древних лет»


НазваниеВадим Ершов «Иванов В. Повести древних лет»
страница28/46
Дата публикации29.06.2013
Размер6.57 Mb.
ТипКнига
userdocs.ru > Астрономия > Книга
1   ...   24   25   26   27   28   29   30   31   ...   46

^ КНИГА ТРЕТЬЯ

«МОЛОТАМИ КОВАНО»

Я прошел через моря, где еще никто не

ходил. Поэтому здесь все – мое!
Скандинавские саги
Не только документы, но, что еще важнее, быт, нравы, государственность средневековой и новой Западной Европы явственно, неоспоримо показывают глубину исторического воздействия скандинавских пиратов…

Напор скандинавских завоевателей на Восток оказался неудачным. Союзы приильменских славян решительно и раз навсегда отбросили скандинавов. Но напор скандинавов на Запад, происходивший в VIII, IX и Х веках, оказался успешным. Эти события представляются весьма важными в мировой истории.



Часть первая

^ БЕДА ХУЖЕ СМЕРТИ



Глава первая
1
Две тяжело груженные расшивы издалека шли вниз по реке Ваге, гребли по течению, спешно махали тяжелыми веслами, спускались на Двину. Поморянский старшина Одинец вместе с товарищами кузнецами, подмастерьями и работниками возвращался из поездки за железной землей.

Идет одиннадцатое лето с того времени, когда Доброгина ватага новгородских повольников вышла на Вагу из Черного леса. Железная земля руда была найдена умельцами на болотах немного выше памятных острожков с пушниной, подаренной ватаге первым старшиной Доброгой.

Эти болота, такие дорогие для осевших по Ваге, Двине и на морском берегу новгородцев, обширны и мелководны. По ним, на кочкарнике и мхах, вперемежку с березняком и осинником, корежится кривой ельник.

Руду копают из под корней. Она по виду черная с кровяно красным, будто к жирному лиственному перегною примешалась мука от крепко обоженных и толченых горшечных черепков. Горсть руды тяжела, куда больше тянет, чем такая же горсть речного песка.

Уже восьмое лето расшивы поморянских и других кузнецов приходят на железные болота. Место известное, обжитое.

Стоят избушки, чтобы было где спать в рабочие недели, и берестяные вежи биарминов. Биармины тоже собирают руду. Здесь хранится рудная снасть – широкие, долбленные из комлей ступы, тяжелые песты. Для осушения болот прокопаны канавы.

Все лишнее – листву, щепу, корешки и перегной – выжигают из руды на кострах. Золу тщательно толкут в ступах и веют деревянными лопатами.

В остатке, в крепком черном порошке, скрывается железо. Порошок собирают в лубяные короба и грузят в расшивы.

Этой весной досадливые затяжные дожди мешали поморянам прокаливать и веять руду. Кузнецы сверх обычного задержались на болотах. Ныне семейным домовитым людям хотелось поскорее попасть домой, и они гребли вниз по течению без остановок, без заездов к знакомым и родичам.

Пробежали мимо места, названного Доброгиной заимкой, против которой было выжжено первое памятное поле, огнище, по старому сухостою. Местные жители подплывали к расшивам на лодках побеседовать с поморянами.

При огнище остался починок, а городка, о котором в светлой первой радости владения вольной рекой горячо помечтал Доброга, этого городка не получилось.

Близ мыса, где новгородцы впервые встретились с биарминами и счастливо подружились с отцом жены Сувора Бэвы, у слияния Ваги с Двиной, устроился второй починок, побольше первого.

Вскоре поморянские расшивы прошли мимо третьего памятного места, где повольники сражались и мирились с биарминами.

Здесь, на двинском берегу, отдали души восемь повольников, с которыми уснул и Радок, брат ненаглядной для Одинца Заренки.

Одинец торопил расшивы, ему было тошно, он стосковался вдали от своего двора. Поморянского старшину все почитают, все любят. И на поморье, и на Двине нет у него врагов и недоброжелателей. Ему как будто в жизни удалось все. Однако же он невесел. Почему? Об этом трудно рассказать, он сам об этом не сказал бы.

Как бы человека ни мучила жажда, как бы ни томил голод, – утолил их и забыл. Но чем Одинцу утишить беспокойное чувство сердца? Есть такая пища но не каждому дано к ней прикоснуться.

Расшивы спустились до колмогор – местности, откуда нижнее течение Двины разливалось разделенными островами протоками.

Здесь расположилось самое большое поселение, Колмогорянский пригородок. Новгородцы привыкли звать пригородами или пригородками все свои города, кроме главного, Новгорода. Место это по биарминовски звалось Калма ваары – Могилы бугры, за древние могилы, лежавшие в слабо холмистой местности. Осваивая названия новых для них мест, новгородцы по легкости и по своему произношению переиначили биарминовское название.

В колмогорах нашлись отличные места для пашен хорошие луга для нагула скота, доброе сено на зиму! Одинец помнил, как ватажники первый раз спускались к морю, помнил каждое слово Доброги. Явился бы первый старшина и порадовался. Прочно осели новгородцы на новых местах, нашли не только железную руду, но и удобные речные пути, переволоки к Новгороду.

Ниже колмогор Двина течет слабо, а в приливную морскую волну и совсем останавливается. Близится поморянский городок Усть Двинец. Скоро и дома.

Поморские места богаты зверовыми, пушными и рыбными ловлями. Поморяне подучились выходить в море, бить китов и кашалотов, брать тюленей. А с хлебом на морских берегах дело не пошло. Хлеб и вымокал, и ранние осенние заморозки били на корню зеленые колосья. Не годится для хлеба поморская земля. У колмогорян же и выше, по Двине и по Ваге, земля родила хорошо. Поморяне привыкли выменивать хлеб у верховых – это выгоднее, чем держать свои пашни.
2
Город Усть Двинец сидел на месте первого острожка, поставленного при Доброге. Поморяне не построили укрепления, о котором заботился Доброга. Старый ров завалился, а бревна с тына люди понемногу растащили для других дел.

С биарминами дружили и не думали ссориться, а никого другого здесь, на краю света, не было и быть не могло.

Тем, кто знает новгородскую жизнь, просторный и богатый двор поморянского старшины Одинца сильно напомнил бы двор знатного железокузнеца Изяслава. Такого же вида теплые избы и клети, такое же мощение двора и крытый второй двор. Углы строений резаны в новгородский крюк и в прочную кривую лапу.

Дворы Карислава, Сувора, Вечерки, Янши и другие тоже были очень похожи на новгородские. Поморянское строение рубилось из сосны да ели, а новгородское – из дуба. Для взора в этом то и была, пожалуй, главная разница…

Недаром затейливо пошучивал рыжий Отеня, который поселился на морском берегу вместе со своей женой биарминкой:

– Видать, не одни птенцы, оперившись и войдя в силу, себе вьют точь в точь такие же гнездышки, как те, в которых они разевали желтые клювы и растили на голой коже первый пух.

Но все же в укладе жизни у поморян есть большие отличия от Новгорода. Во дворе Изяслава живут его младшие братья с семьями, женатые сыновья, дочери с мужьями. Немало нанятых подмастерьев и работников, но своих кровных больше.

А у Одинца было бы пусто, не поселись с ним одним родом его бывшие первые подмастерья биармины Онг, Тролл и Болту. Они пообрусели и прижились к главному мастеру.

Из четырех первых биарминов, постигших все тайны новгородского железного умельства, отстал один Расту. Овладев мастерством, он жил со своим родом по морю на закат от Усть Двинца.

На дворе Одинца нашлось место и для Гинока, одного из первых повольников, который, как Сувор, женился на доброй миловидной биарминке и через жену породнился чуть ли не с четвертью всех биарминов.

Городок Усть Двинец в первые же три лета разросся дворов на сорок и на том почти остановился. Новгородские выходцы не забыли общего решения поставить один, главный и сильный городок, пригород Новгорода, но не исполнили.

На одиннадцатое лето от прихода новгородцев, по рекам Двине, Ваге, Мезени и по морскому берегу жило до трехсот семей, и поодиночке – заимками и кучками – починками. Раздробленности содействовали богатство охоты в новом краю и, как уже поминалось, безопасность жизни.

И первые пришельцы, былые ватажники, и новые выходцы из Города рассыпались по удобным местам, охотно перемешивая свои дворы с дружескими стойбищами биарминовских родов.

Биармины уже не молятся железу. Водяные люди хорошо пообзавелись топорами, теслами, гарпунами и всей прочей железной снастью и оружием. По примеру новгородцев, биармины научились по настоящему обрабатывать дерево.

Мало помалу менялся быт.

На летних оленных пастбищах и на зверовых ловлях биармины по прежнему довольствовались кожаными и берестяными вежами, на зимовьях же иные уже срубили настоящие дома…

Усть двинецкие поморяне выбежали к пристани встречать старшину и своих, всем людством дружно выносили короба с рудой и уставляли на телеги.

Вместе со взрослыми поспевали помогать мальчики и девочки. В первой телеге повел лошадь под уздцы Изяславик, сын Сувора и Бэвы. С ним вместе старался другой мальчик, тремя или четырьмя годами поменьше, – Гордик.

Изяславик вел одной рукой лошадь, а другой – Гордика. Мальчики оглядывались назад. Изяславик успел приласкаться к дяде Одинцу, а Гордик побывал у отца на руках.

Мальчата ошиблись, им бы все палить да палить железные печи домницы. Нет, подождете. Одинец пошел не за телегами, а к своему двору. Гордик вырвался и припустил за отцом. Побежал бы и Изяславик, но нельзя, он не маленький, ему недавно пошло уже одиннадцатое лето. Как бросить лошадь? Дорога, вишь, какая, еще вывернется телега то. Уж коль взялся за дело так делай, – это сам дядя Одинец говорил.
3
Одинцов двор богат, но что хозяину в богатстве! Он не искал богатства, не гнался, оно само пришло.

Двор поморянского старшины был бы пуст без поселившихся по братски биарминов и Гинока. И совсем не быть бы своему двору, не выполни Одинец сокровенную от других волю покойного побратима Доброги.

Тому минуло семь лет, как Одинец ходил за переволоки в Новгород и отдал старшинам виру, что на нем тяготела за убийство нурманнского гостя Гольдульфа. Одинец ступал чужаком по мощеным улицам и площадям города и недолго загостился у тестя Изяслава. Его тянуло поскорее вернуться домой, к двинским и морским берегам. И Заренка не просила мужа подольше погостить у кровных.

Отрезанный ломоть не пристает к караваю, у родительского очага быстро холодеет место, оставленное девушкой. Самой же ей любо быть хозяйкой и править своим домом. Заренка держала свой дом властной рукой, жена Гинока и другие биарминки ей ни в чем не перечили, жизнь шла без свар и помехи твердым русским порядком и уставом.

Заренка встретила мужа по обычаю низким поклоном, сняла с хозяина кафтан. Одинец знал, что хозяйка озаботилась и баню затопить, как только услышала о возвращении. Из печи торопились горшки, из погребов будто сами бежали моченые и соленые прикуски. Наполнялись ковши.

Все усть двинецкие прибежали почествовать счастливое прибытие своего старшины. Радостно сиял Ивор, Иворушка, приемный сын Одинца, дитя, рожденное Заренкой от крови Доброги. Все верили, что в теле Ивора, пришедшего в мир после смерти отца, жила смелая душа первого ватажного старосты. Но для Одинца он был не пасынком, а сыном.

Кого еще нужно Одинцу, что нужно! Взгляни на него – радостен хозяин, радостен муж и отец. Но чем ему насытить сердце, если оно хочет самого простого, доступного в жизни для всех, а для него одного невозможного, об этом он знает один. Принимая из рук Заренки ковш, Одинец встал, по русскому обряду поцеловал жену хозяйку в губы и до дна осушил первую чашу.

Глава вторая
1
Чтобы уберечься от пожаров, и в Новгороде и во всех поселениях места для варки железа всегда отводились подальше от строений. Усть двинецкие поморяне держали свои домницы выше городка, вблизи речного протока.

Старинную русскую печь для выплавления – варки – железа из руды называли домницей, а почему – кто знает.

Работа мехами звалась дманием. Отсюда пошло слово надменный, надутый, в применении к человеку. Оно, как и ошеломленный, то есть оглушенный ударом по шелому, по шлему, осталось до нашего времени в русском языке.

Быть может, первоначально плавильные печи звались дманицами, каковая кличка превратилась в легче произносимое, более звучное слово домница, домна. Говорят, что к железоплавильной печи пристало примененное в шутку женское имя Домна.

Это неверно. На Руси греческое имя Домна появилось с распространением восточноправославного христианского вероисповедания, а плавить руду в домницах славянские и иные племена на Руси умели за многие века до появления на их землях первого греческого монаха.

Усть двинецкие печи домницы были сложены из диких колотых камней на растворе песка с глиной. Снизу внутрь печей для воздуха, гонимого мехами, были проведены тонкие трубки из обожженной глины. Каждая домница была высотой по шею человеку, а толщиной в три обхвата.

Домницу обряжали чистым и крупным березовым углем, отсеянным от пыли и мелочи, и железной рудой, смешанной с крупным речным песком и печной золой, мытой в воде. На печной под уже был заложен зажженный древесный трут для запала угля. Домницу грузили в четыре ковша раз за разом – как бы не задохнулся трут!

После наполнения домницы одни работники начинали тут же работать мехами – дмать домницу, – а другие закладывали горло каменным сводом с дырой – продухом.

Палить домницы, варить железо было таким же великим умельством, тонким мастерством, как калить кованое изделие. Вначале следует сильно поработать мехами, чтобы разжечь угли. Но если продолжать быстро «гнать домницу», можно погубить все дело. Скородельное железо получается каменно жестким и колким; оно, сколько его ни разогревай в горне, крошится под молотом. За негодность такое железо звали свиным. Его куски годились лишь для навески к сетям вместо каменных или глиняных грузил.

Никак нельзя и медленно, слишком осторожно вести домницу. При слабой работе мехами, «малом дмании», железо совсем не вываривалось из руды. Оно срасталось в орехи и рассыпалось бурой тяжелой окалиной – опять пропали труды!

Плохой, небрежный мастер мог губить плавку за плавкой. Потому то настоящие мастера всегда окружались почетом: не счастьем, не удачей, как в иных делах, – успех в плавильном деле достигался сознательным умельством и в своей трудности считался доступным не каждому, но лишь особо способному человеку.

Пока домница не доведена до конца, от нее нельзя ни отойти, ни прекратить работу мехов – дмание.

В домницу не заглянешь, не пощупаешь железо. О творящейся тайне выделения из руды драгоценного металла, без которого в жизни не ступишь шага, мастер соображал по времени, по горячему тяжелому духу из продуха в своде и, главное, по своему умельству.

В полдень Заренка пришла кормить работников. Детишки, материны помощники, притащили горшки с горячим варевом, миски, ложки. Ивор в холстинном мешке принес каравай хлебушка.

Близ домниц была построена работницкая изба с очагом, чтобы мастерам было где отдохнуть и согреться в сырые холодные дни. В избе – большой тесовый стол и лавки.

Человеку пища дается с трудом, и, как считали новгородцы, непристойно принимать пищу кое как, без порядка обряда.

Сидя за выскобленным ножом и добела отмытым дресвой столом, работники ели чинно и строго. Они бережно держали ломти хлеба, чтобы ни крошки не сронить на землю, осторожно макали в солонку – не рассыпать бы соль.

Из всего, что берут люди от Матери Земли, самое честное и самое дорогое – хлеб. Он дорог не ценой: где запахло хлебным духом, там дом, там родной очаг. Ни о чем так не мечтает забредший в Черный лес охотник, как о хлебе. По русскому обычаю, гостю в почет подносят не золото, не самоцветные камни, не серебро и пушные меха, а хлеб. С хлебом подносят соль, потому что она от Солнышка. Хлеб и соль – человеческий труд, согретый и порожденный добрым Солнцем богом.
2
Первая смена кончила трапезовать, хозяйка кликнула другую.

Ивор попросился:

– Отче? Позволь и мне подмать!

Вместе с Ивором за мехи взялся Изяславик; мальчата ровесники старались изо всех сил. И Гордик хватался помогать. Малый совсем, тем двум по одиннадцатому лету пошло, а ему едва седьмое. Одинец взял сынка на руки:

– Погоди ка малость, подрасти прежде.

Мехи сипят и сопят, прогоняют воздух через трубки сопла, вмазанные снизу в домницу. Паренькам мешают длинные волосы, падают на лица, лезут в глаза. Малые встряхивают головами, но не выпускают рукояток, боятся, вдруг им скажут: «Будет вам, отходите».

Заренка, глядя на ребят, встала на пороге работницкой избы. Лицо у жены поморянского старшины спокойное, взгляд прямой, строгий. Всегда такой, всегда, всегда… Одинец не знает другого взгляда.

Гордик завозился на отцовских руках, мальчику уже надоело, просится к матери. Одинец пустил малого. Гордик любит мать, и Заренка любит Одинцова сына никто другого не скажет, нет…

Старший мастер ощупал свод домницы и, узнавая, что делается внутри, на себя отмахнул дух. За ним проверили домницу Тролл и Онг. Свод пылкий, пылкость жаркая, тонкая, знойная, но не жжет. Дух чистый, острый, сухой. Над продухом воздух дрожит.

– Теперь бросай дмать, – распорядился Онг.

– Я не утомился, отче, – возразил Ивор, глядя на Одинца.

– Да уж домница то поспела, Иворушка. Дошло железо. Докончили.

Мальчонок знает, что Одинец ему не кровный отец. Ивор любит слушать рассказы былых ватажников о Доброге, славном вожаке повольников, кому были наперед ведомы все пути дороженьки и чье сердце было, как море широкое. А Одинца без принуждения зовет отцом и на любовь отчима отвечает искренней сыновней любовью.

Гордик больше тянется к матери. Иворушка же к Заренке холоднее, ему бы все быть неотступно при отчиме. Зоркие соседи поморяне тому не дивятся: ведь в малом живет душа Одинцова побратима Доброги.

Внизу домницы был вмазан большой камень. Спекшуюся в пазах глину с песком отбили ломиками и вывалили заслонный камень. Внутри черно пышет ярым жаром, тонким облачком вылетела белая зола.

Гинок запустил в пасть длинные, двухаршинные клещи. Руки мастера защищены кожаными рукавицами, лицо отворачивает. Горячо, горячо… То то у кузнецов бороды покороче, чем у других людей. Как ни берегись, волосы курчавеют и трещат.

Гинок выдернул железную крицу – черный ноздреватый камень величиной с детскую голову. Перехватил клещи, крякнул и выставил крицу на наковальню, на валун дикого камня. Тут же в два тяжелых молота Тролл и Онг принялись охаживать горячее сырое железо. Ухают мастера и подлетают за молотами на раскоряченных здоровенных ногах, как в буйной пляске. Глаза горят, целя без ошибки, бороды вздыбились, а молоты – как богатырские кулаки.

Эх, и любо же весело смотреть на кузнецов, когда они спешат, пока крица горяча, осадить и уплотнить дорогое железо быстрой и могучей ковкой!

По правилу каждую крицу оковывают в шар и разрубают зубилом, чтобы проверить доброту железа.

Тем временем подмастерья торопятся осмотреть каменную кладку стен домницы, продуть и прочистить железными прутами сопла и вновь заправить печь.

Беспрестанной работой, от восхода и до восхода, с домницы берут две крицы.

Из крицы, если ковать, например, одни топоры, их выходит четыре пять.

В зимние стужи работа на домницах не только чрезмерно тяжела, но и само железо часто не доваривается, а иной раз выходит свиным. Поэтому мастера каждое лето стараются наготовить побольше сырых криц и, пользуясь светлыми ночами, гонят домницы, не давая им отдыха. Зимами же переделывают железо в изделия.

Кажется, можно было бы наготовить железа и отдохнуть. Нет, из лета в лето все больше требуется железных изделий, не напасешься. Как видно, думал Одинец, не ему одному с другими мастерами, но и детям и внукам правнукам хватит железной работы на веки веков.
3
Едва мастера разрубили крицу, как заслышался необычайный шум голосов. К домницам от Усть Двинска пришли свои поморяне и притащили двух незнакомых молодых биарминов, которые едва держались на ногах.

– Старшина, старшина где?!

– Здесь старшина. За каким делом прибежали?

Биармин, который был пободрее, объяснил, что их обоих прислал к Одинцу старшине его друг кузнец Расту. Послал сказать поморскому старшине весть – на море ходят невиданные лодьи. Расту велел с этой вестью бежать морем к Одинцу и нигде совсем не отдыхать. И они оба гребли два восхода солнца, сильно гребли. Потому что никто не видывал таких лодей, самые старые старики родовичи не слыхали. Таких лодей не бывало.

– А какие же те лодьи?

И хочет объяснить гонец, и нет у него нужных слов для рассказа о невиданной ранее вещи. Он старался, досадовал на свое неумение, злился на Одинца, на поморян, что его не понимали. Биармин стучал по голове кулаком, но слова не шли.

– Ты лодьи сам видел?

– Сам, сам!

Одинец захватил горсть углей и повел биармина в избу к чистому трапезному столу.

Недаром биармины любят коротать длинные зимние ночи перед высокими огнями жировых светилен за причудливой резьбой по твердой кости. Нежданно пригодилось умельство. Глаз биармина был верен и рука послушна, хотя и дрожала от окровавившего ладони весла.

Резчик наострил уголь об уголь, примерился, разделил белую столешницу двумя чертами на три равные части. В верхней он нарисовал длинную низкую лодью с приподнятым и тупым от рыбьей головы носом. На боку лодьи – двенадцать кружочков. Биармин объяснил: каждый кружок – большое весло, лодья машет двенадцатью большими веслами с каждого борта. Таких лодей две, совсем одинаковых, черных.

На второй части стола биармин вырисовал лодью повыше и побольше, с птичьим носом и тоже с двенадцатью кружочками на борту.

А все третье место на белом столе заняла высокая большая лодья со звериной головой. Она была вся как неизвестный злой зверь. Над бортами лодей биармин добавил много точек, как рои мух, – это люди.

– Какие же люди?

Далеко, с берега никто не мог разглядеть. Сами лодьи страшные, на таких люди не плавают. А все же было видно, что там не звери, а люди. И это не морские духи, которые появляются ненадолго и исчезают от заклинаний.

Стало страшно. Как быть, как быть?

Расту велел поскорее сказать старшине Одинцу.

Заренка повела биармина ко двору, накормить и уложить гостя. Второго гонца потащили под руки, он совсем ослабел.

Тем временем погнали новую домницу, работа – она не ждет.
4
Усть Двинец взволновался. Пришли Карислав с Вечеркой и другие, кто был занят у себя во дворах. Рассматривали умелое биарминовское рисованье – нурманнские лодьи, самые настоящие нурманнские…

Иворушка примчался из дому с куском бересты. На ней нарисована голова с двумя коровьими рогами. Биармину вспомнилось, будто такая не то была, не то не была на ближней низкой лодье.

Одинец вспоминал забытого наглого нурманна Гольдульфа, стрелу в бедре. Вспоминал бегство, от которого вся его жизнь сложилась иной, чем он мыслил, будучи веселым и пылким молодым парнем. Ничего он не мог изменить и не хотел менять. Юность не вернется и ни к чему она сейчас.

Поморянский старшина ушел далеко, глядит на бересту с нурманнским шлемом, не видит.

– Чего голову мучить? – сказал Вечерко. – То нурманны, никто более.

Одинец не слышал.

Бегом явилась взволнованная Заренка.

Она помнит материнские рассказы о родном селе, сожженном и разграбленном нурманнами. Не удалось бы Заренкину деду уйти от злых людей – быть Светланке не женой Изяслава, а нурманнской рабыней.

Женщина встала перед мужем, скрестила на груди руки и, как никогда не бывало, зло и многословно спросила:

– Что же ты? О чем задумался? Голову повесил!.. Нурманны пришли. Ты забыл, они по морям не с добром ходят, проклятые морские волки. Кто того не знает? Ныне они добрались к нам. Ты что, испугался?

Одинец очнулся. Он может ответить жене, что только однажды в жизни узнал страх – когда над ним нависло рабство в возмездие за убийство иноземного гостя. Может честно сказать, что больше никогда и ничего не пугался. Не испугался ведь он и не согнулся, когда она ушла к Доброге. У него один нестыдный страх – ее, Заренки, лишиться. Одна тягота – жена не любит. Но Одинец смолчал, не обиделся.

Он встал, смело обнял Заренку, притянул к себе по хозяйски, легко, как ребенка, приподнял и прямо глянул в гневно строгие очи любимой:

– Не бойся.
1   ...   24   25   26   27   28   29   30   31   ...   46

Похожие:

Вадим Ершов «Иванов В. Повести древних лет» iconВадим Егоров один из наиболее ярких бардов-шестидесятников. Писать...
Юрий Визбор и Ада Якушева, вскоре ставшие кумирами тогдашней молодежи. Преподаватели Педагогического помогли Вадиму сформироваться,...
Вадим Ершов «Иванов В. Повести древних лет» iconКотрелл М. Тайны древних цивилизаций/ Пророчества Тутанхамо на
Котрелл, воспользовавшись «ключом» от входа в пирамиду Тутанхамона, отомкнул дверь к тайнам, лежащим под спудом времен более трех...
Вадим Ершов «Иванов В. Повести древних лет» iconКонтрольная работа 9-13 вв
Прочтите отрывок из «Повести временных лет» и укажите, о каком древнерусском князе идет речь
Вадим Ершов «Иванов В. Повести древних лет» icon-
Ершов сергей алексеевич. Великая русь. Народонаселение и войны I xx в. В. 2009-06-24 20
Вадим Ершов «Иванов В. Повести древних лет» iconМихаэль Лайтман Вадим Маркович Розин Каббала в контексте истории...
Впервые в истории отечественной философской мысли ученый каббалист и философ культуролог выходят на открытый диспут о каббале
Вадим Ершов «Иванов В. Повести древних лет» iconДомашний хлеб без дрожжей на мучной закваске Рецепты от Аннушки из Германии
Дрожжи одни из наиболее древних «домашних организмов». Тысячи лет люди использовали их для ферментации и выпечки. И все эти тысячи...
Вадим Ершов «Иванов В. Повести древних лет» iconВопросы по курсу «Философские проблемы информатики»
Альтернативные точки зрения на предмет информатики(Р. Хемминг, Г. Саймон, Д. Кнут, М. Минский, Ст. Шапиро, А. Ершов)
Вадим Ершов «Иванов В. Повести древних лет» iconЗаг Нет повести футбольнее* на свете
«Футбола», с которым вы имеете дело уже 14 с половиной лет – с сентября 1997 года – возник благодаря стечению обстоятельств. Сейчас,...
Вадим Ершов «Иванов В. Повести древних лет» iconВадим Валерьянович Кожинов Россия век xx-й. 1901-1939 «Россия век...
М. М. Бахтиным (1895–1975), щедро делившемся со своим учеником знаниями и мыслями. В значительной мере именно поэтому Вадим Кожинов...
Вадим Ершов «Иванов В. Повести древних лет» iconАпокрифы древних христиан
И. С. Свенцицкая (часть I), кандидат исторических наук М. К. Трофимова (часть II) Апокрифы древних христиан: Исследование, тексты,...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница