Чайка по имени Джонатан Ливингстон


Скачать 371.79 Kb.
НазваниеЧайка по имени Джонатан Ливингстон
страница1/3
Дата публикации20.07.2013
Размер371.79 Kb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Астрономия > Документы
  1   2   3
Ричард БАХ

Чайка по имени Джонатан Ливингстон




КРАСОТА КАК ИСТИНА

Повесть-притча «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» издана на Западе и у нас не однажды. Выйдя из-под пера малоизвестного человека, она пережила своего рода инкубационный период невнимания читателя и критики, затем проклюнулась к шумной славе, а сегодня уверенно легла на книжную полку классики рядом с такими шедеврами, как «Маленький принц» Сент-Экзюпери.

Феномен притчи до сих пор загадочен.

Лётчик по имени Ричард Бах, потомок великого композитора, страстно преданный своему лётному ремеслу, а ещё автор малоизвестных романов, прогуливаясь однажды по берегу канала в Калифорнии, услышал слова «Чайка Джонатан Ливингстон». Голос, произнёсший эти слова, заставил лётчика сесть за стол, прокрутил перед его мысленным взором подобие киноленты, которую Ричард Бах запечатлел в словесных образах.

«Кинолента» оказалась недоконченной. Сколько ни пытался писатель дописать её собственными силами, дело не шло, пока спустя восемь лет тот же Голос не надиктовал продолжение и окончание притчи.

Эту версию появления «Чайки» сообщил сам Ричард Бах. Отвечая на вопросы многочисленных читателей, которые просили расшифровать метафизический смысл повести, он говорил, что добавить к написанному ничего не может, ибо, в отличие от романов, в «Чайке» ему не принадлежит ни строки.

Такое объяснение происхождения притчи устраивало далеко не всех.

Над версией Р. Баха иронизировали, обвиняли писателя в саморекламе, в попытках потуже набить карман. Впрочем, сегодня конъюнктура с потусторонними трансляциями существенно изменилась. Не только стихи, притчи, но и целые «евангелия», переданные землянам инопланетянами, стали массовым явлением. А «Чайка» как была, так и остаётся одиноким шедевром, чарующим читателя своей поразительной красотой. И ещё – тонкой грустью, той, о которой писал Пушкин: «печаль моя светла». Это не воспоминание о пережитой и ушедшей радости, но именно грусть о будущей беспредельной жизни, путь в которую лежит через головокружительные и трудные полёты...

В самом деле, как отличить голоса от Голоса?

«Пролететь можно любое расстояние и время, стоит только захотеть, – сказал старейший. – Я побывал всюду и везде, куда проникала моя мысль... Странно: чайки, которые отвергают совершенство во имя путешествий, не улетают никуда; где им, копушам. А те, кто отказывается от путешествий во имя совершенства, летают по всей Вселенной, как метеоры...».

«Существует лишь один истинный закон, тот, который помогает стать свободным. Другого нет».

Это из «Чайки». А вот евангельские созвучия.

«Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит».

«Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш».

«И познаете Истину, и Истина сделает вас свободными».

Голос слышали и повиновались Ему Сократ, Магомет, Жанна Д’Арк, Пушкин... Не оттого ли всё содеянное и написанное этими людьми запечатлено в образах несравненной красоты.

В печати промелькнул ещё один очень интересный рассказ Ричарда Баха – «Иллюзии». Но при всей своей глубине он не идёт в сравнение с прекрасной притчей о Чайке. Так и осталась она одинокой в творчестве теперь уже знаменитого писателя, украсив своим появлением всю мировую литературу XX века. А для ищущих совершенства в духе повесть стала своеобразным пособием по развитию духовности, т. е. движения по пути к Истине.

Христос, как известно, запретил клясться небом и землёй. Но, может быть, простит Он клятву Красотой «Чайки», потому что в ней запечатлена Истина.

Юрий КЛЮЧНИКОВ


^ ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НАСТАЛО УТРО,

и золотые блики молодого солнца заплясали на едва заметных волнах спокойного моря.

В миле от берега с рыболовного судна забросили сети с приманкой, весть об этом мгновенно донеслась до Стаи, ожидавшей завтрака, и вот уже тысяча чаек слетелась к судну, чтобы хитростью или силой добыть крохи пищи. Ещё один хлопотливый день вступил в свои права.

Но вдали от всех, вдали от рыболовного судна и от берега в полном одиночестве совершала свои тренировочные полёты чайка по имени Джонатан Ливингстон. Взлетев на сто футов в небо, Джонатан опустил перепончатые лапы, приподняв клюв, вытянул вперёд изогнутые дугой крылья и, превозмогая боль, старался удержать их в этом положении. Вытянутые вперёд крылья снижали скорость, и он летел так медленно, что ветер едва шептал у него над ухом, а океан под ним казался недвижимым. Он прищурил глаза и весь обратился в одно-единственное желание: вот он задержал дыхание и чуть... чуть-чуть... на один дюйм... увеличил изгиб крыльев. Перья взъерошились, он совсем потерял скорость и упал.

Чайки, как вы знаете, не раздумывают во время полёта и никогда не останавливаются. Остановиться в воздухе – для чайки бесчестье, для чайки это – позор.

Но Джонатан Ливингстон, который, не стыдясь, вновь выгибал и напрягал дрожащие крылья – всё медленнее, медленнее, и опять неудача, – был не какой-нибудь заурядной птицей.

Большинство чаек не стремится узнать о полёте ничего, кроме самого необходимого: как долететь от берега до пищи и вернуться назад. Для большинства чаек главное – еда, а не полёт. Для этой же чайки главное было не в еде, а в полёте. Больше всего на свете Джонатан Ливингстон любил летать.

Но подобное пристрастие, как он понял, не внушает уважения птицам. Даже его родители были встревожены тем, что Джонатан целые дни проводит в одиночестве и, занимаясь своими опытами, снова и снова планирует над самой водой.

Он, например, не понимал, почему, летая на высоте, меньшей полуразмаха своих крыльев, он может держаться в воздухе дольше и почти без усилий. Его планирующий спуск заканчивался не обычным всплеском при погружении лап в воду, а появлением длинной вспененной струи, которая рождалась, как только тело Джонатана с плотно прижатыми лапами касалось поверхности моря. Когда он начал, поджимая лапы, планировать на берег, а потом измерять шагами след, оставляемый на песке, его родители, естественно, встревожились не на шутку.

– Почему, Джон, почему? – спрашивала мать. – Почему ты не можешь вести себя, как все мы? Почему ты не предоставишь полёты над водой пеликанам и альбатросам? Почему ты ничего не ешь? Сын, от тебя остались перья да кости.

– Ну и пусть, мама, от меня остались перья да кости. Я хочу знать, что я могу делать в воздухе, а чего не могу. Я просто хочу знать.

– Послушай-ка, Джонатан, – говорил ему отец без тени недоброжелательности. – Зима не за горами. Рыболовные суда будут появляться всё реже, а рыба, которая теперь плавает на поверхности, уйдёт в глубину. Если тебе непременно хочется учиться, изучай пищу, учись её добывать. Полёты – это, конечно, очень хорошо, но одними полётами сыт не будешь. Не забывай, что ты летаешь ради того, чтобы есть.

Джонатан покорно кивнул. Несколько дней он старался делать то же, что все остальные, старался изо всех сил: пронзительно кричал и дрался с сородичами у пирсов и рыболовных судов, нырял за кусочками рыбы и хлеба. Но у него ничего не получалось.

«Какая бессмыслица, – подумал он и решительно швырнул с трудом добытого анчоуса голодной старой чайке, которая гналась за ним. – Я мог бы потратить всё это время на то, чтобы учиться летать. Мне нужно узнать ещё так много!».

И вот уже Джонатан снова один далеко в море – голодный, радостный, пытливый.

Он изучал скорость полёта и за неделю тренировок узнал о скорости больше, чем самая быстролётная чайка на этом свете.

Поднявшись на тысячу футов над морем, он бросился в крутое пике, изо всех сил махая крыльями, и понял, почему чайки пикируют, сложив крылья. Всего через шесть секунд он уже летел со скоростью семьдесят миль в час, со скоростью, при которой крыло в момент взмаха теряет устойчивость.

Раз за разом одно и то же. Как он ни старался, как ни напрягал силы, достигнув высокой скорости, он терял управление.

Подъём на тысячу футов. Мощный рывок вперёд, переход в пике, напряжённые взмахи крыльев и отвесное падение вниз. А потом каждый раз его левое крыло вдруг замирало при взмахе вверх, он резко кренился влево, переставал махать правым крылом, чтобы восстановить равновесие, и, будто пожираемый пламенем, кувырком через правое крыло входил в штопор.

Несмотря на все старания, взмах вверх не удавался. Он сделал десять попыток, и десять раз, как только скорость превышала семьдесят миль в час, он обращался в неуправляемый комок взъерошенных перьев и камнем летел в воду.

Всё дело в том, понял наконец Джонатан, когда промок до последнего пёрышка, – всё дело в том, что при больших скоростях нужно удержать раскрытые крылья в одном положении – махать, пока скорость не достигнет пятидесяти миль в час, а потом удержать в одном положении.

Он поднялся на две тысячи футов и попытался ещё раз: входя в пике, он вытянул клюв вниз и раскинул крылья, а когда достиг скорости пятьдесят миль в час, перестал шевелить ими. Это потребовало неимоверного напряжения, но он добился своего. Десять секунд он мчался неуловимой тенью со скоростью девяносто миль в час. Джонатан установил мировой рекорд скоростного полёта для чаек!

Но он недолго упивался победой. Как только он попытался выйти из пике, как только он слегка изменил положение крыльев, его подхватил тот же безжалостный неодолимый вихрь, он мчал его со скоростью девяносто миль в час и разрывал на куски, как заряд динамита. Невысоко над морем Джонатан-Чайка не выдержал и рухнул на твёрдую, как камень, воду.

Когда он пришёл в себя, была уже ночь, он плыл в лунном свете по глади океана. Изодранные крылья были налиты свинцом, но бремя неудачи легло на его спину ещё более тяжким грузом. У него появилось смутное желание, чтобы этот груз незаметно увлёк его на дно, и тогда, наконец, всё будет кончено.

Он начал погружаться в воду и вдруг услышал незнакомый глухой голос где-то в себе самом: «У меня нет выхода. Я чайка. Я могу только то, что могу. Родись я, чтобы узнать так много о полётах, у меня была бы не голова, а вычислительная машина. Родись я для скоростных полётов, у меня были бы короткие крылья, как у сокола, и я питался бы мышами, а не рыбой. Мой отец прав. Я должен забыть об этом безумии. Я должен вернуться домой, к своей Стае, и довольствоваться тем, что я такой, какой есть, – жалкая, слабая чайка».

Голос умолк, и Джонатан смирился. «Ночью – место чайки на берегу, и отныне, – решил он, – я не буду ничем отличаться от других. Так будет лучше для нас всех».

Он устало оттолкнулся от тёмной воды и полетел к берегу, радуясь, что успел научиться летать на небольшой высоте с минимальной затратой сил.

«Но нет, – подумал он. – Я отказался от жизни, я отказался от всего, чему научился. Я такая же чайка, как все остальные, и я буду летать так, как летают чайки». С мучительным трудом он поднялся на сто футов и энергичнее замахал крыльями, торопясь домой.

Он почувствовал облегчение оттого, что принял решение жить, как живёт Стая. Распались цепи, которыми он приковал себя к колеснице познания: не будет борьбы, не будет и поражений. Как приятно перестать думать и лететь в темноте к береговым огням.

Темнота! – раздался вдруг тревожный глухой голос. – Чайки никогда не летают в темноте!

Но Джонатану не хотелось слушать. «Как приятно, – думал он. – Луна и отблески света, которые играют на воде и прокладывают в ночи дорожки сигнальных огней, и кругом всё так мирно и спокойно...».

– Спустись! Чайки никогда не летают в темноте. Родись ты, чтобы летать в темноте, у тебя были бы глаза совы! У тебя была бы не голова, а вычислительная машина! У тебя были бы короткие крылья сокола!

Там, в ночи, на высоте ста футов, Джонатан Ливингстон прищурил глаза. Его боль, его решение – от них не осталось и следа.

Короткие крылья. ^ Короткие крылья сокола!

Вот в чём разгадка! «Какой же я дурак! Всё, что мне нужно, – это крошечное, совсем маленькое крыло; всё, что мне нужно, – это почти полностью сложить крылья и во время полёта двигать одними только кончиками. Короткие крылья!»

Он поднялся на две тысячи футов над чёрной массой воды и, не задумываясь ни на мгновенье о неудаче, о смерти, плотно прижал к телу широкие части крыльев, подставил ветру только узкие, как кинжалы, концы – перо к перу – и вошёл в отвесное пике.

Ветер оглушительно ревел у него над головой. Семьдесят миль в час, девяносто, сто двадцать, ещё быстрее! Сейчас, при скорости сто сорок миль в час, он не чувствовал такого напряжения, как раньше при семидесяти; едва заметного движения концами крыльев оказалось достаточно, чтобы выйти из пике, и он пронёсся над волнами, как пушечное ядро, серое при свете луны.

Он сощурился, чтобы защитить глаза от ветра, и его охватила радость. «Сто сорок миль в час! Не теряя управления! Если я начну пикировать с пяти тысяч футов, а не с двух, интересно, с какой скоростью...»

Благие намерения позабыты, унесены стремительным, ураганным ветром. Но он не чувствовал угрызений совести, нарушив обещание, которое только что дал самому себе. Такие обещания связывают чаек, удел которых – заурядность. Для того, кто стремится к знанию и однажды достиг совершенства, они не имеют значения.

На рассвете Джонатан возобновил тренировку. С высоты пяти тысяч футов рыболовные суда казались щепочками на голубой поверхности моря, а Стая за завтраком – лёгким облаком пляшущих пылинок.

Он был полон сил и лишь слегка дрожал от радости, он был горд, что сумел побороть страх. Не раздумывая, он прижал к телу переднюю часть крыльев, подставил кончики крыльев – маленькие уголки – ветру и бросился в море. Пролетев четыре тысячи футов, Джонатан достиг предельной скорости, ветер превратился в плотную вибрирующую стену звуков, которая не позволяла ему двигаться быстрее. Он летел отвесно вниз со скоростью двести четырнадцать миль в час. Он прекрасно понимал, что, если его крылья раскроются на такой скорости, то он, чайка, будет разорван на миллион клочков... Но скорость – это мощь, скорость – это радость, скорость – это незамутнённая красота.

На высоте тысячи футов он начал выходить из пике. Концы его крыльев были смяты и изуродованы ревущим ветром, судно и стая чаек накренились и с фантастической быстротой вырастали в размерах, преграждая ему путь.

Он не умел останавливаться, он даже не знал, как повернуть на такой скорости.

Столкновение – мгновенная смерть.

Он закрыл глаза.

Так случилось в то утро, что на восходе солнца Джонатан Ливингстон, закрыв глаза, достиг скорости двести четырнадцать миль в час и под оглушительный свист ветра и перьев врезался в самую гущу Стаи за завтраком. Но Чайка удачи на этот раз улыбнулась ему – никто не погиб.

В ту минуту, когда Джонатан поднял клюв в небо, он всё ещё мчался со скоростью сто шестьдесят миль в час. Когда ему удалось снизить скорость до двадцати миль и он смог, наконец, расправить крылья, судно находилось на расстоянии четырёх тысяч футов позади него и казалось точкой на поверхности моря.

Он понимал, что это триумф! Предельная скорость! ^ Двести четырнадцать миль в час для чайки! Это был прорыв, незабываемый, неповторимый миг в истории Стаи и начало новой эры в жизни Джонатана. Он продолжал свои одинокие тренировки, он складывал крылья и пикировал с высоты восемь тысяч футов и скоро научился делать повороты.

Он понял, что на огромной скорости достаточно на долю дюйма изменить положение хотя бы одного пера на концах крыльев, и уже получается широкий плавный разворот. Но задолго до этого он понял, что, если на такой скорости изменить положение хотя бы двух перьев, тело начнёт вращаться, как ружейная пуля, и... Джонатан был первой чайкой на Земле, которая научилась выполнять фигуры высшего пилотажа.

В тот день он не стал тратить время на болтовню с другими чайками; солнце давно село, а он всё летал и летал. Ему удалось сделать мёртвую петлю, замедленную бочку, многовитковую бочку, перевёрнутый штопор, обратный иммельман, вираж.
Была уже глухая ночь, когда Джонатан подлетел к Стае на берегу. У него кружилась голова, он смертельно устал. Но, снижаясь, он с радостью сделал мёртвую петлю, а перед тем, как приземлиться, ещё и быструю бочку. «Когда они услышат об этом, – он думал о Прорыве, – они обезумеют от радости. Насколько полнее станет теперь жизнь! Вместо того, чтобы уныло сновать между берегом и рыболовными судами – знать, зачем живёшь! Мы покончим с невежеством, мы станем существами, которым доступно совершенство и мастерство. Мы станем свободными! Мы научимся летать!»

Будущее было заполнено до предела, оно сулило столько заманчивого! Когда он приземлился, все чайки были в сборе, потому что начинался Совет; видимо, они собрались уже довольно давно. На самом деле они ждали.

– Джонатан Ливингстон! Выйди на середину!

Слова Старейшего звучали торжественно. Приглашение выйти на середину означало или величайший позор, или величайшую честь. Круг Чести – это дань признательности, которую чайки платили своим великим вождям. «Ну, конечно, – подумал он, – утро, Стая за завтраком, они видели Прорыв! Но мне не нужны почести. Я не хочу быть вождём. Я хочу только поделиться тем, что я узнал, показать им, какие дали открываются перед нами». Он сделал шаг вперёд.

– Джонатан Ливингстон, – сказал Старейший, – выйди на середину, ты покрыл себя Позором перед лицом твоих соплеменников.

Его будто ударили доской! Колени ослабели, перья обвисли, в ушах зашумело. Круг Позора? Не может быть! Прорыв! Они не поняли! Они ошиблись, они ошиблись!

– ...своим легкомыслием и безответственностью, – текла торжественная речь, – тем, что попрал достоинство и обычаи Семьи Чаек...

Круг Позора означает изгнание из Стаи, его приговорят жить в одиночестве на Дальних Скалах.

– ...настанет день, Джонатан Ливингстон, когда ты поймёшь, что безответственность не может тебя прокормить. Нам не дано постигнуть смысл жизни, ибо он непостижим, нам известно только одно: мы брошены в этот мир, чтобы есть и оставаться в живых до тех пор, пока у нас хватает сил.

Чайки никогда не возражают Совету Стаи, но голос Джонатана нарушил тишину.

– Безответственность? Собратья! – воскликнул он. – Кто более ответствен, чем чайка, которая открывает, в чём значение, в чём высший смысл жизни, и никогда не забывает об этом? Тысячу лет мы рыщем в поисках рыбьих голов, но сейчас понятно, наконец, зачем мы живём: чтобы познавать, открывать новое, быть свободными! Дайте мне возможность, позвольте мне показать вам, чему я научился...

Стая будто окаменела.

– Ты нам больше не Брат, – хором нараспев проговорили чайки, величественно все разом закрыли уши и повернулись к нему спинами.

Джонатан провёл остаток своих дней один, но он улетел на много миль от Дальних Скал. И не одиночество его мучило, а то, что чайки не захотели поверить в радость полёта, не захотели открыть глаза и увидеть!

Каждый день он узнавал что-то новое. Он узнал, что, придав телу обтекаемую форму, он может перейти в скоростное пикирование и добыть редкую вкусную рыбу из той, что плавает в океане на глубине десяти футов; он больше не нуждался в рыболовных судах и в чёрством хлебе. Он научился спать в воздухе, научился не сбиваться с курса ночью, когда ветер дует с берега, и мог пролететь сотни миль от заката до восхода солнца. С таким же самообладанием он летал в плотном морском тумане и прорывался сквозь него к чистому, ослепительно сияющему небу... в то самое время, когда другие чайки жались к земле, не подозревая, что на свете существует что-то, кроме тумана и дождя. Он научился залетать вместе с сильным ветром далеко в глубь материка и ловить на обед аппетитных насекомых.

Он радовался один тем радостям, которыми надеялся когда-то поделиться со Стаей, он научился летать и не жалел о цене, которую за это заплатил. Джонатан понял, почему так коротка жизнь чаек: её съедают скука, страх и злоба, но он забыл о скуке, страхе и злобе и прожил долгую счастливую жизнь.

А потом однажды вечером, когда Джонатан спокойно и одиноко парил в небе, которое он так любил, прилетели они. Две белые чайки, которые появились около его крыльев, сияли, как звёзды, и освещали ночной мрак мягким ласкающим светом. Но ещё удивительнее было их мастерство: они летели, неизменно сохраняя расстояние точно в один дюйм между своими и его крыльями.

Не проронив ни слова, Джонатан подверг их испытанию, которого ни разу не выдержала ни одна чайка. Он изменил положение крыльев так, что скорость полёта резко замедлилась: ещё на милю в час меньше – и падение неизбежно. Две сияющие птицы, не нарушая дистанции, плавно снизили скорость одновременно с ним. Они умели летать медленно!

Он сложил крылья, качнулся из стороны в сторону и бросился в пике со скоростью сто девяносто миль в час. Они понеслись вместе с ним, безупречно сохраняя строй.

Наконец, он на той же скорости перешёл в длинную вертикальную замедленную бочку. Они улыбнулись и сделали бочку одновременно с ним.

Он перешёл в горизонтальный полёт, некоторое время летел молча, а потом сказал:

– Прекрасно. – И спросил: – Кто вы?

– Мы из твоей Стаи, Джонатан, мы твои братья. – Они говорили спокойно и уверенно. – Мы прилетели, чтобы позвать тебя выше, чтобы позвать тебя домой.

– Дома у меня нет. Стаи у меня нет. Я Изгнанник. Мы летим сейчас на вершину Великой Горы Ветров. Я могу поднять своё дряхлое тело ещё на несколько сот футов, но не выше.

– Ты можешь подняться выше, Джонатан, потому что ты учился. Ты окончил одну школу, теперь настало время начать другую.

Эти слова сверкали перед ним всю его жизнь, поэтому Джонатан понял, понял мгновенно. Они правы. Он может летать выше, и ему пора возвращаться домой.

Он бросил последний долгий взгляд на небо, на эту великолепную серебряную страну, где он так много узнал.

– Я готов, – сказал он наконец.

И Джонатан Ливингстон поднялся ввысь вместе с двумя чайками, яркими, как звёзды, и исчез в непроницаемой темноте неба.
  1   2   3

Похожие:

Чайка по имени Джонатан Ливингстон iconРичард Бах Чайка по имени Джонатан Ливингстон

Чайка по имени Джонатан Ливингстон iconРичард Бах «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»
Настало утро, и золотые блики молодого солнца заплясали на едва заметных волнах спокойного моря
Чайка по имени Джонатан Ливингстон iconРичард Бах «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»
Настало утро, и золотые блики молодого солнца заплясали на едва заметных волнах спокойного моря
Чайка по имени Джонатан Ливингстон iconРичард Дэвис Бах Чайка по имени Джонатан Ливингстон
Настало утро, и золотые блики молодого солнца заплясали на едва заметных волнах спокойного моря
Чайка по имени Джонатан Ливингстон iconРичард Бах Чайка по имени Джонатан Ливингстон Невыдуманному Джонатану Чайке,...
Настало утро, и золотые блики молодого солнца заплясали на едва заметных волнах спокойного моря
Чайка по имени Джонатан Ливингстон iconРичард Бах Чайка по имени Джонатан Ливингстон Текст сканировала и проверила Светлана Каряева
Купить и заказать диск cо звучанием данной повести в mp3 можно, послав заявку по адресу (при этом Вы получите полный список дисков...
Чайка по имени Джонатан Ливингстон iconРичард Бах Иллюзии, или приключения Мессии, который Мессией быть не хотел
После того как "Чайка по имени Джонатан Ливингстон" вышла в свет, меня не раз спрашивали: "Ричард, что ты собираешься писать дальше?...
Чайка по имени Джонатан Ливингстон iconCfaef948-2a80-102a-9ae1-2dfe723fe7c7
Ричард Бах cfaef948-2a80-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 Чайка по имени Джонатан Ливингстон
Чайка по имени Джонатан Ливингстон iconТрадиционные фестивали ленинградского рок-клуба
Участники: меломаны, мифы, яблоко, мануфактура, зоопарк, пикник, пилигрим, россияне, джонатан ливингстон, странные игры, аквариум,...
Чайка по имени Джонатан Ливингстон iconДжонатан Тригелл Мальчик а джонатан Тригелл Мальчик а (Boy A) а как в Apple Гнилое яблоко
За такое у них бы убили: на тротуаре валялись окурки, небрежно брошенные бычки, в которых еще оставалось на пять затяжек
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница