Философские мысли (1746)


Скачать 308.5 Kb.
НазваниеФилософские мысли (1746)
страница2/3
Дата публикации02.04.2013
Размер308.5 Kb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   2   3

XXII. Я разделяю атеистов на три группы: одни прямо заявляют вам, что бога нет, и действительно так думают; это – настоящие атеисты; другие – их довольно много – не знают, что об этом думать, и охотно бы решили вопрос жребием; это – атеисты-скептики; третьи – и их гораздо больше – хотели бы, чтобы бога не было, они прикидываются убежденными в его небытии и живут так, как если бы они действительно были в этом убеждены; это – фанфароны атеизма. Я ненавижу фанфаронов: они лжецы; я жалею настоящих атеистов: мне кажется, что для них нет утешения; я молю бога за скептиков: им не хватает просвещенности.

XXIII. Деист утверждает бытие бога, бессмертие души и все, что из этого следует; скептик не имеет твердого мнения об этих предметах; атеист отрицает их. Стало быть, у скептика больше мотивов быть добродетельным, чем у атеиста, и меньше, чем у деиста. Без страха перед законом, без соответствующего темперамента и без знания выгод, которые приносит добродетель, честность атеиста была бы лишена основы, а честность скептика имела бы своим основанием быть может.

XXIV. Скептицизм не всем подходит. Он предполагает глубокое и бескорыстное исследование; кто сомневается потому, что не знает оснований достоверности, тот простой невежда. Настоящий скептик тот, кто подсчитал и взвесил основания. Но сделать это не так-то легко. Кто из нас может точно оценить их? Пусть будет представлено сто доказательств одной и той же истины – каждое найдет своих сторонников. У каждого ума свой собственный телескоп. Мне кажется колоссальным возражение, которое на ваш взгляд ничтожно; вы находите легковесным довод, который меня подавляет. Если мы не единодушны в абсолютной оценке, то как нам сговориться насчет относительной весомости? Скажите, сколько нужно моральных доказательств, чтобы уравновесить одно метафизическое заключение? Мои ли очки грешат против истины или ваши? Но если так трудно взвесить основания, если нет ни одного вопроса, в котором нельзя было бы привести доводов “за” и “против”, и притом почти всегда в одинаковом количестве, то почему наши решения так быстры? Откуда у нас этот уверенный тон? Разве мы не убеждались сотни раз, что догматическое самодовольство вызывает возмущение? “Я начинаю ненавидеть правдоподобные вещи, – говорит автор “Опытов” (кн. III, гл XI), – когда мне преподносят их как несомненные; я люблю слова, смягчающие и умеряющие дерзость наших утверждений: пожалуй, отчасти, некоторый, говорят, я думаю и т. п. И если бы мне пришлось воспитывать детей, я так часто влагал бы им в уста вопрошающую, а не категорическую форму ответа – что это значит?, не понимаю, может быть, так ли? – что они скорее выглядели бы учениками и в шестьдесят лет, а не изображали бы профессоров в десять, как они это делают сейчас”.

XXV. Что такое бог? Вот вопрос, который задают детям и на который так трудно ответить философам.

Известно, в каком возрасте надо учить ребенка читать, петь, танцевать, в каком – преподавать ему латынь и геометрию. Только в области религии не считаются с его развитием; едва он начнет понимать, как его уже спрашивают: что такое бог? В одно и то же время и из одних и тех же уст он узнает, что существуют домовые, привидения, оборотни и бог. С одной из важнейших истин его знакомят таким способом, что когда-нибудь она будет опорочена перед судилищем его разума. В самом деле, что удивительного, если, обнаружив в возрасте двадцати лет, что вера в бытие бога смешана у него в голове с кучей нелепых предрассудков, он не захочет признать ее и отнесется к ней так же, как наши судьи относятся к честному человеку, случайно замешавшемуся в толпу мошенников.

XXVI. Нам слишком рано начинают говорить о боге; плохо также, что мысль о его существовании внушают не так настойчиво, как следовало бы. Люди изгнали божество из своей среды, они заточили его в святилище; стенами храма замыкается место, где его можно видеть; за их пределами оно не существует. Безумцы! Сломайте эти ограды, которые сужают ваши мысли, освободите бога, зрите его повсюду, где он есть, или скажите, что его нет. Если бы мне пришлось воспитывать ребенка, я сделал бы для него присутствие божества настолько реальным, что ему, может быть, легче было бы стать атеистом, нежели забыть о боге по рассеянности. Вместо того чтобы приводить ему в пример другого человека, который, как он знает, в некоторых отношениях хуже его, я оборвал бы его словами: “Бог тебя слышит, а ты лжешь”. На молодой ум надо действовать чувственными впечатлениями. Поэтому я умножил бы вокруг него знаки, указывающие на присутствие божества. Когда бы, например, у меня собирались гости, я оставлял бы особое место для бога и приучил бы своего питомца говорить: нас было четверо – бог, мой друг, мой воспитатель и я.

XXVII. Невежество и не любознательность – очень мягкие подушки; но чтобы почувствовать их мягкость, надо иметь такую же хорошую голову, какая была у Монтеня.

XXVIII. Люди с кипучим умом и пылким воображением не могут примириться с равнодушием скептика. Они скорее рискнут выбрать, чем откажутся от всякого выбора, предпочтут заблуждение неуверенности. Не доверяют ли они своим рукам или боятся глубины вод, но они всегда хватаются за какую-нибудь ветку, прекрасно сознавая, что она их не удержит; они скорее готовы повиснуть на этой ветке, чем довериться стремительному течению. Они утверждают всё, не подвергнув ничего тщательному исследованию; они не сомневаются ни в чем, потому что у них нет для этого ни терпения, ни смелости. Всё они решают по наитию, и если случайно набредут на истину, то не ощупью, а внезапно и как бы через откровение. Среди догматиков это те, кого набожные люди зовут озаренными. Я знавал людей этой беспокойной породы, не понимающих, как можно сочетать спокойствие духа с неуверенностью. “Как можно быть счастливым, не зная, кто ты, откуда пришел, куда идешь, для чего существуешь?!” Я ставлю себе в заслугу то, что, не зная всего этого, не становлюсь оттого более несчастным, хладнокровно отвечает скептик; не моя вина, что мой разум безмолвствовал, когда я вопрошал его о своей участи. Всю свою жизнь я, нисколько не печалясь, буду пребывать в неведении относительно того, что я не способен знать. Стоит ли сожалеть об отсутствии знаний, которых я не мог приобрести и которые, наверное, не так уж необходимы мне, раз я их лишен? С таким же основанием, сказал один из гениальнейших умов нашего века, я мог бы огорчаться, что у меня нет четырех глаз, четырех ног и пары крыльев

XXIX. От меня должно требовать того, чтобы я искал истину, но не того, чтобы я ее нашел. Разве не может какой-нибудь софизм поразить меня сильнее, чем серьезное доказательство? Я вынужден согласиться с ложью, которую принимаю за истину, и отвергнуть истину, которую принимаю за ложь, – но чего мне бояться, если мое заблуждение невинно? Человека не вознаграждают на том свете за ум, которым он блистал в этом мире; неужели он будет наказан за отсутствие ума? Осудить человека за плохую логику – значит позабыть, что он глуп, и отнестись к нему как к злодею.

XXX. Что такое скептик? Это философ, который усомнился во всем, во что он верит, и который верит в то, к чему он пришел с помощью законного употребления своего разума и своих органов чувств. Вам угодно более точное определение? Пусть пирронист станет искренним, и перед нами будет скептик.

XXXI. То, что никогда не подвергалось сомнению, не может считаться доказанным. То, что не было исследовано беспристрастно, никогда не подвергалось тщательному исследованию. Стало быть, скептицизм есть первый шаг к истине. Он должен быть всеобщим, ибо он является пробным камнем истины. Если философ, чтобы удостовериться в бытии бога, начинает с сомнения в нем, то существует ли хоть одно предположение, которое может избегнуть этого испытания?

XXXII. Неверие бывает иногда пороком глупца, а легковерие – недостатком умного человека. Умный человек видит перед собой неизмеримую область возможного, глупец же считает возможным только то, что есть. Вследствие этого один может сделаться робким, а другой – дерзким.

XXXIII. Верить слишком сильно так же рискованно, как и верить слишком слабо. Быть политеистом не более и не менее опасно, чем атеистом, и только скептицизм может охранить, всегда и повсюду, от этих двух крайностей.

XXXIV. Полускептицизм есть признак слабого ума; он изобличает робкого мыслителя, который пугается собственных выводов, – суевера, который думает почтить своего бога тем, что ставит препятствия на пути своего разума, человека неверующего, который боится снять маску перед самим собой. Ибо если истина ничего не может потерять от исследования, как в этом убежден полу скептик, то что он думает в глубине души о тех особых понятиях, которые он не решается подвергнуть разбору и которые находятся в особом уголке его мозга, как в недоступном святилище?

XXXV. Со всех сторон доносятся вопли о нечестии. Христианина считают нечестивым в Азии, мусульманина в Европе, паписта в Лондоне, кальвиниста в Париже, янсениста на улице Сен-Жак, молиниста в предместье Сен-Медар. Кто же действительно нечестив? Все или никто?

XXXVI. Когда набожные люди ополчаются против скептицизма, они, по-моему, либо плохо понимают свои интересы, либо сами себе противоречат. Если только верно, что достаточно как следует узнать истинный и ложный культы, чтобы принять первый и отвергнуть второй, то было бы желательно, чтобы на земле распространилось всеобщее сомнение и чтобы все народы решили поставить под вопрос истинность своих религий; для наших миссионеров половина дела была бы сделана.

XXXVII. Тот, кто остается верен своей религии только потому, что он был в ней воспитан, имеет столько же оснований гордиться своим христианством или мусульманством, сколько тем, что он не родился слепым или хромым. Это – счастье, а не заслуга.

XXXVIII. Тот, кто умер бы за какую-то религию, сознавая ее ложность, был бы сумасшедшим.

Тот, кто умирает за ложную религию, считая ее истинной, или за истинную религию, не имея доказательств ее истинности, – фанатик.

Истинный мученик тот, кто умирает за истинную религию, имея доказательства ее истинности.

XXXIX. Истинный мученик ждет смерти; фанатик бежит ей навстречу.

XL. Тот, кто, находясь в Мекке, стал бы издеваться над прахом Магомета, разрушать его алтари и смущать целую мечеть, без сомнения был бы посажен на кол, но едва ли был бы канонизирован. Такое рвение ныне уже не в моде. Полиевкт был бы в наши дни просто безумцем.

XLI. Время откровений, чудес и чрезвычайных миссий миновало. Христианство не нуждается более в этих подпорках. Если бы кто-нибудь вздумал разыгрывать среди нас роль Ионы и стал кричать на улицах: “Через три дня Парижа не будет; парижане, покайтесь, покройте себя вретищем и посыпьте пеплом, или через три дня вы погибнете”, то он был тут же схвачен и приведен к судье, который не преминул бы отправить его в сумасшедший дом. Напрасно он взывал бы: “Люди, разве бог любит вас меньше, чем ниневитян? Разве вы виновны меньше их?” Никто не стал бы терять время, отвечая на его вопросы; его сочли бы помешанным, не дожидаясь, когда настанет срок его предсказания.

Илья может вернуться с того света, когда ему будет угодно; люди таковы, что он будет поистине великим чудотворцем, если встретит на этом свете хороший прием.

XLII. Когда народу возвещают какой-нибудь догмат, противоречащий господствующей религии, или что-нибудь противное общественному спокойствию, то пусть провозвестник даже подтверждает свое призвание чудесами – правительство имеет право прибегнуть к мерам крайней строгости, а народ – кричать “Распни его!”. Разве не верх опасности оставлять умы во власти соблазнов обманщика или мечтаний одержимого? Если кровь Иисуса Христа вопияла о мщении евреям, то лишь потому, что, пролив ее, они были глухи к голосу Моисея и пророков, провозгласивших его мессией. Пусть сойдет ангел с небес, пусть он подкрепляет свои слова чудесами, – если он будет проповедовать против закона Иисуса Христа, он должен быть, по мнению Павла, предан анафеме. Значит, не по чудесам следует судить о миссии человека, а по согласию его учения с учением народа, к которому он обращается, в особенности когда истинность учения этого народа доказана.

XLIII. Всякое новшество должно внушать опасения правительству. Даже христианство, самая святая и кроткая из религий, не могло утвердиться, не вызвав некоторых волнений. Первые чада церкви не раз выходили из предписанных им рамок умеренности и терпения. Да будет мне позволено привести здесь несколько отрывков из одного эдикта императора Юлиана; по ним можно превосходно судить о великом уме этого государя-философа и о настроении тогдашних ревнителей христианства.

“Я воображал, – говорит Юлиан, – что начальники галилеян почувствуют, насколько мои приемы отличаются от приемов моего предшественника, и будут сколько-нибудь благодарны мне за это. В его царствование они изнывали в тюрьмах и в ссылке; многие из тех, кого они между собой называют еретиками, были казнены... В мое царствование сосланные были возвращены, заключенные выпущены на волю, изгнанники восстановлены во владении имуществом. Но так велика неугомонность и ярость этих людей, что с тех пор, как они лишились привилегии пожирать друг друга, мучить и своих единоверцев, и приверженцев разрешенной законами религии, они не брезгуют никакими средствами, не упускают ни одного повода для подстрекательства к бунту; они не уважают ни истинного благочестия, ни наших учреждений... Тем не менее мы не требуем, чтобы их влачили к подножию наших алтарей и совершали над ними насилие... Что до простого люда, то, по-видимому, его предводители возбуждают в нем дух мятежа, взбешенные тем, что мы установили границы их власти; ибо мы изгнали их из наших судов, так что они больше не имеют возможности распоряжаться завещаниями, устранять законных наследников и захватывать чужое наследство... Поэтому мы воспрещаем этим людям собираться скопом и затевать козни вместе с их мятежными священниками... Пусть настоящий эдикт обеспечит спокойствие нашим судьям, которых эти мятежники не раз оскорбляли и чуть ли не побивали камнями... Пусть они мирно идут к своим предводителям, пусть молятся и учатся у них, пусть отправляют свой культ; мы им это разрешаем, но пусть они откажутся от всяких крамольных замыслов... Если их собрания станут для них поводом к бунтам, то, предупреждаю, они за это поплатятся... Неверующие народы, живите в мире... А вы, сохранившие верность религии вашей страны и богам ваших отцов, не преследуйте своих соседей, своих сограждан, которых приходится больше жалеть за их невежество, чем порицать за их злобу... Убеждением, а не насилием надо возвращать людей на путь истины. Поэтому мы предписываем вам всем, наши верные подданные, оставить в покое галилеян”.

Таков был образ мыслей этого государя, которого можно упрекнуть в язычестве, но не в отступничестве. Он провел ранние годы своей жизни у различных учителей и в различных школах, а в зрелом возрасте сделал злополучный выбор: к несчастью, он обратился к религии своих предков и к богам своей страны.

XLIV. Меня удивляет, что сочинения этого ученого государя дошли до нас. В них не содержится ничего, что могло бы угрожать истине христианства, но есть черты, для некоторых христиан его времени достаточно невыгодные, чтобы привлечь к себе то особое внимание отцов церкви, с каким они уничтожали сочинения своих врагов. Вероятно, от своих предшественников унаследовал св. Григорий Великий свою варварскую ярость против литературы и искусств. Если бы все зависело от этого первосвященника, мы находились бы сейчас в положении магометан, которым Коран служит единственной книгой для чтения. Что осталось бы, в самом деле, от древних писателей, попади они в руки человека, который усеивал бы свою речь ошибками из религиозного принципа, воображая, будто соблюдать правила грамматики – значит подчинять Иисуса Христа Донату, и считал своим нравственным долгом окончательно разрушить античную культуру.

XLV. А между тем боговдохновенность Священного писания далеко не так явственна, чтобы авторитет создателей священной истории был совершенно независим от свидетельства светских авторов. Куда бы мы зашли, если бы должны были признать перст божий в форме изложения нашей Библии! Как жалок ее латинский перевод! Но и сами подлинники не являются литературными шедеврами. Пророки, апостолы и евангелисты писали как умели. Если бы нам было позволено взглянуть на историю еврейского народа как на простое создание человеческого ума, то Моисей и его продолжатели не превзошли бы Тита Ливия, Саллюстия, Цезаря и Иосифа – всех тех людей, писания которых никто, конечно, не назовет боговдохновенными. Не предпочтет ли даже иной читатель иезуита Берюйе Моисею? В наших церквах сохраняются картины, написанные, как нас уверяют, ангелами и самим божеством; если бы эти произведения вышли из рук Лесюэра или Лебрена, что мог бы я возразить против этого незапамятного предания? Может быть, ровно ничего. Но когда я вижу, что в этих небесных творениях правила живописи нарушаются на каждом шагу в замысле и в исполнении, когда я нахожу в них полное отсутствие художественной правды, то, не имея возможности предположить, что создатель их был невежда, я поневоле должен признать вымышленным все предание. Я легко мог бы применить этот вывод и к Священному писанию, если бы не знал, до какой степени безразлично, хорошо или плохо изложено то, что в нем содержится! Пророки гордились тем, что говорили правду, а не тем, что красно говорили. За что умирали апостолы, как не за одну лишь истину своих слов и писаний? Но, возвращаясь к предмету моих рассуждений, я спрашиваю: неужели не было крайне важно сохранить наследие светских писателей, которые, конечно, не расходились бы с авторами священных книг – по крайней мере в том, что касается жизни и чудес Иисуса Христа, достоинств и характера Понтия Пилата и мученических подвигов первых христиан?
1   2   3

Похожие:

Философские мысли (1746) iconД. Дидро философские мысли
Я пишу о боге; я рассчитываю на немногих читателей и не стремлюсь снискать общее одобрение. Если эти “Мысли” не понравятся никому,...
Философские мысли (1746) icon030302. 65 1873 Клиническая психология
Предыстория и социально-философские предпосылки социологии как науки. Социология О. Конта. Г. Спенсера История развития социологической...
Философские мысли (1746) iconФилософские взгляды А. Н. Радищева
Радищев (1749 — 1802). Он вошел в историю русской просветительской философской мысли, как смелый и решительный противник самодержавия...
Философские мысли (1746) iconТема 10. Философское учение о бытии
Онтология как учение о бытии. Картины мира: мифологические, религиозные, научные, философские. Проблема бытия в истории философской...
Философские мысли (1746) icon1. Философия науки и христианская философия
Кол. II из приведенных слов апостола Павла видно, что философские учения в апостольское время Церковью воспринимались с негативным...
Философские мысли (1746) iconЛекция 4 Языкознание XIX века
Вильям Джоунз (1746-1794) – сходство форм у санскрита, латинского, греческого, древнеперсидского и кельтских языков (1786)
Философские мысли (1746) iconФилософские взгляды ли чжи
Ли Чжи активно исследуется как китайскими [1], так и западными синологическими школами [2]. К сожалению, в русскоязычной исследовательской...
Философские мысли (1746) iconРоссийской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы
Суслонов П. Е. Философские аспекты проблемы правового принуждения (теоретико-мировоззренческие аспекты проблемы наказания): Монография....
Философские мысли (1746) iconТема 1 Основные этапы эволюции зарубежной управленческой мысли
Истоки и источники управленческой мысли. Периодизация (основные этапы) истории управленческой мысли
Философские мысли (1746) iconПлан: Философские представления об обществе. Предмет и функции социальной...
Философские представления об обществе возникли уже в ранней философии. Так, в Древней Индии и Китае (буддизм, конфуцианство) существовали...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница