Философские мысли (1746)


Скачать 308.5 Kb.
НазваниеФилософские мысли (1746)
страница3/3
Дата публикации02.04.2013
Размер308.5 Kb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   2   3

XLVI. Целый народ, говорите вы, засвидетельствовал данный факт; посмеете ли вы отрицать его? Да, посмею, пока он не будет подтвержден каким-нибудь авторитетным лицом, не принадлежащим к вашей партии, и пока мне не будет известно, что это лицо не может оказаться фанатиком и обманщиком. Более того, пусть я читаю у заведомо беспристрастного автора о том, что посреди одного города разверзлась бездна и боги, когда их стали вопрошать об этом событии, ответили, что она сомкнется, если в нее будет брошено самое драгоценное; тогда один смелый рыцарь бросился в нее, и пророчество исполнилось. Я поверю этому далеко не так охотно, чем если бы просто сказали, что в городе разверзлась бездна и было потрачено много времени и труда на то, чтобы ее засыпать. Чем менее правдоподобен какой-либо факт, тем менее весомо историческое свидетельство о нем. Я тотчас же поверил бы одному-единственному честному человеку, который сообщил бы мне, что его величество одержал полную победу над союзниками; но если бы весь Париж стал уверять меня, что в Пасси воскрес покойник, я бы этому нисколько не поверил. Обманывает ли нас какой-нибудь историк, или обманывается целый народ, – ничего удивительного нет ни в том, ни в другом случае.

XLVII. Тарквиний задумал прибавить новые отряды конницы к тем, которые были сформированы Ромулом. Один авгур стал доказывать, что всякое нововведение в этом войске есть святотатство, если оно не дозволено богами. Разгневавшись на смелую речь этого жреца и желая пристыдить его и опорочить в его лице искусство, умалявшее его собственный авторитет, Тарквиний велит позвать его на площадь и говорит ему: “Прорицатель, выполнимо ли то, о чем я сейчас думаю? Если твоя наука такова, как ты похваляешься, она позволит тебе ответить”. Авгур, нисколько не смутившись, исследует полет птиц и отвечает: “Да, государь, то, о чем ты думаешь, может быть выполнено”. Тогда Тарквиний вынимает из-под полы бритву и, взяв в руки булыжник, говорит авгуру: “Подойди сюда и рассеки булыжник этой бритвой: я думал именно об этом”. Навий – так звали авгура – обращается к народу и уверенно заявляет: “Приложите бритву к булыжнику, и пусть меня повлекут на муку, если он тотчас же не разделится надвое”. И против всякого ожидания народ действительно увидел, как твердый булыжник поддается лезвию бритвы: его части расходятся так быстро, что бритва достигает руки Тарквиния, обагряя ее кровью. Изумленный народ оглашает площадь криками восторга; Тарквиний отказывается от своих замыслов и объявляет себя покровителем авгуров; бритву и куски булыжника зарывают в землю под жертвенником. Прорицателю воздвигли памятник, который существовал еще в царствование Августа; вся древность, языческая и христианская, засвидетельствовала истинность этого события в писаниях Лактанция, Дионисия Галикарнасского и св. Августина.

Вы выслушали, что говорит история; послушайте теперь голос суеверия. “Что вы ответите на это? – говорит суеверный Квинт своему брату Цицерону. – Надо либо впасть в чудовищный пирронизм, считать глупцами народы и историков и сжечь все летописи, либо признать этот факт. Неужели вы станете отрицать все, лишь бы не допустить, что боги вмешиваются в наши дела?”

Но ведь в это верят цари, народы, нации, весь мир! “Quasi vere quidquarn sit tarn valde, quarn nihil sapere vulgare? Aut quasi tibi ipsi in judicando placeat multitude” – вот ответ настоящего философа. Укажите мне хоть одно чудо, к которому он не был бы применим! Отцы церкви, конечно считавшие не очень-то удобным для себя пользоваться принципами Цицерона, предпочли поверить в историю с Тарквинием и приписать искусство Навия дьяволу. Прекрасное изобретение этот дьявол!

XLVIII. В истории всех народов есть события, которые были бы в самом деле чудесными, если бы только они были подлинными; с их помощью доказывается все, но сами они остаются недоказанными; их нельзя отрицать, не впадая в нечестие, в них нельзя поверить, не будучи слабоумным.

XLIX. Ромул, сраженный молнией или убитый сенаторами, исчезает из Рима. В народе и войске это вызывает ропот. Сословия в государстве поднимаются друг против друга, и только что возникший Рим, разделенный внутри и окруженный снаружи врагами, находится на краю бездны, как вдруг некто Прокулей важно выступает вперед и говорит: “Римляне, государь, о котором вы скорбите, не умер; он вознесся на небо, где он сидит теперь одесную Юпитера. Пойди, сказал он мне, успокой своих сограждан, возвести им, что Ромул в сонме богов; уверь их в моем заступничестве; пусть они знают, что вражеские силы никогда их не одолеют; рок сулил им стать со временем владыками мира; пусть только они передают это пророчество из поколения в поколение, до самых отдаленных потомков”. Бывают обстоятельства, благоприятные для обмана; и если рассмотреть тогдашнее положение дел в Риме, то можно согласиться, что Прокулей был человек с головой и знал своих современников. Он поселил в умах предрассудок, оказавшийся небесполезным для будущего величия его родины... Другими словами, народ поверил в явление Ромула; сенаторы сделали вид, что поверили, а Ромул стал получать жертвоприношения. Но на этом дело не кончилось. Вскоре оказалось, что Ромул явился вовсе не одному только лицу. Его видели свыше тысячи человек в один день. Он вовсе не был сражен молнией, сенаторы вовсе не расправились с ним, воспользовавшись грозой, – нет, он вознесся на небо среди блеска молний и раскатов грома на глазах у целого народа, и это событие с течением времени начинилось таким количеством подробностей, что вольнодумцы следующего столетия могли только недоумевать.

L. Одно-единственное доказательство поражает меня больше, чем пятьдесят фактов. Благодаря моему беспредельному доверию к собственному разуму моя вера не зависит от прихоти первого встречного фигляра. Первосвященник Магомета, ты можешь ставить на ноги хромых, возвращать дар речи немым и зрение слепым, исцелять паралитиков, воскрешать мертвых, даже восстанавливать недостающие члены у калек (чудо, еще не сотворенное никем) – и, к твоему великому изумлению, моя вера не поколеблется нисколько. Ты хочешь, чтобы я сделался твоим прозелитом? Оставь все эти фокусы, и давай рассуждать. Я больше верю своему суждению, чем своим глазам.

Если возвещаемая тобой религия истинна, ее истинность можно показать воочию и подтвердить неопровержимыми доводами. Найди их, эти доводы. К чему докучать мне чудесами, когда ты можешь сразить меня одним силлогизмом? Скажи, неужели тебе легче поставить на ноги хромого, чем просветить меня?

LI. Вот человек, простертый на земле, бесчувственный, безгласный, похолодевший, недвижимый. Его поворачивают во все стороны, тормошат, подносят к нему огонь – ничто его не пробуждает; раскаленное железо не может вызвать в нем ни одного признака жизни; все убеждены, что он мертв. Но так ли это? Нет, он подобен священнику Кальмской церкви: “Qui, quando ei placebat, ad imitatas quasi lamentantis hominis voces, ita se auferebat a sensibus et jacebat simillimus mortuo, ut non solum vellicantes atque pungentes minime sentiret, sed aliquando etiam igne uretur admoto, sine ullo doloris sensu, nisi post modum ex vulnere”, etc. (Святой Августин. О граде божием, кн. XIV, гл. XXIV). Если бы кое-кто в наши дни встретил подобного субъекта, он извлек бы из него немалую пользу. Мы увидали бы воочию, как мертвец оживает над прахом праведника; сборник янсенистского судебного деятеля обогатился бы новым случаем воскресения, и представитель официальной церкви, может быть, почувствовал бы себя смущенным.

LII. Следует признать, говорит логик из Пор-Рояля, правоту св. Августина, утверждавшего вместе с Платоном, что критерий истины содержится не в чувствах, а в разуме:

“Non est veritatis juducium in sensibus”. Он утверждал даже, что достоверность, основываемая на чувственных впечатлениях, простирается не очень далеко и что есть множество вещей, которые мы как будто познаем с помощью этих впечатлений, но относительно которых не имеем полной уверенности. Значит, когда свидетельство чувств противоречит или уступает в силе авторитету разума, нет места выбору: логика повелевает следовать голосу разума.

LIII. Предместье Парижа оглашается восторженными криками: прах одного праведника за день сотворил там больше чудес, чем Иисус Христос за всю свою жизнь. Туда бегут, туда рвутся, и я следую за толпой. Едва прибыв на место, я слышу восклицания: “Чудо! Чудо!” Я подхожу, вглядываюсь и вижу хромого, который прогуливается, поддерживаемый тремя или четырьмя сердобольными людьми, а кругом изумленный народ не перестает восклицать: “Чудо! Чудо!” Глупцы, где же тут чудо? Разве вы не видите, что этот плут только переменил свои костыли? С чудесами было в данном случае совершенно то же, что всегда бывает с привидениями. Я готов поклясться, что все, кто видел привидения, заранее испытывали перед ними страх и что все, видевшие тут чудеса, твердо решили их видеть.

LIV. Об этих мнимых чудесах у нас есть, однако, толстая книга, которая может поставить в тупик самое решительное неверие. Ее автор – сенатор, почтенный человек, исповедовавший довольно плохо понятый материализм и не ждавший выгод от своего обращения; он был очевидцем событий, о которых повествует; он мог судить о них без предубеждения и без корысти; его свидетельство подкрепляется тысячью других. Все свидетели заявляют, что видели то же самое, и их показания совершенно достоверны: соответствующие подлинные документы хранятся в государственных архивах. Что ответить на это? Я отвечу, что эти чудеса не доказывают ровно ничего, пока не решен вопрос о его образе мыслей.

LV. Всякое рассуждение, которое доказывает правоту двух противоположных сторон, не доказывает правоту ни той, ни другой. Если фанатизм имеет своих мучеников, как и истинная религия, и если среди тех, кто умер за истинную религию, были фанатики, то одно из двух: либо подсчитаем, если это возможно, число умерших и будем верить, либо будем искать других оснований для веры.

LVI. Ничто не способно в большей мере укрепить в безверии, чем ложные мотивы обращения. Неверующим, что ни день, говорят: “Кто вы такие, что смеете нападать на религию, которую так мужественно защищали Павлы, Тертуллианы, Афанасии, Златоусты, Августины, Киприаны и столько других знаменитых людей? Вы, очевидно, подметили какие-то трудности, ускользнувшие от этих великих умов; покажите нам, что вы понимаете в них больше, чем они, или подчините ваши сомнения их суждению, если вы признаете, что они понимали больше вас”. Легковесное рассуждение! Просвещенность служителей данной религии вовсе не доказывает ее истинности. Как нелепа была религия египтян и как просвещенны были ее служители!.. Нет, я не могу поклоняться этой луковице. Какое преимущество она имеет перед другими овощами? Я был бы безумцем, если бы выказывал поклонение предметам, предназначенным мне в пищу! Хороша божественность растения, которое я поливаю водой, которое растет и умирает в моем огороде!.. “Умолкни, несчастный, твои богохульные речи приводят меня в трепет! Твое ли дело рассуждать? Неужели ты смыслишь в этом больше, чем Священная коллегия? Кто ты такой, что смеешь нападать на своих богов и поучать мудрости их служителей? Или ты просвещеннее тех оракулов, которых вопрошает весь мир? Что бы ты мне ни ответил, я буду поражен твоей гордыней или же твоим безрассудством...” Неужели христиане никогда не осознают всей своей силы и не оставят этих жалких софизмов тем, для кого они являются единственной надеждой? “Omittamus ista communia quae ex utraque parte dici possunt, quanquam vere ex utraque parte dici non pos-sint” (Святой Августин. О граде божием). Пример, чудеса и авторитет могут создать глупцов или лицемеров; один только разум создает верующих.

LVII. Все согласны с тем, что, защищая какую-нибудь религию, крайне важно употреблять только серьезные аргументы; в то же время охотно стали бы преследовать тех, кто старается развенчать негодные аргументы. Но почему же? Разве недостаточно быть христианином, разве нужно быть им непременно на негодных основаниях? Святоши, говорю вам прямо: я христианин не потому, что св. Августин был христианином, а потому, что этого требует разум.

LVIII. Я знаю этих святош; им не много нужно, чтобы забить тревогу. Если они однажды решат, что в настоящем сочинении содержится нечто противное их идеям, они не остановятся ни перед какой клеветой, как они уже оклеветали тысячу людей более достойных, чем я. Если они назовут меня только деистом и нечестивцем, я буду считать, что дешево отделался. Они давно уже осудили на вечную муку Декарта, Монтеня, Локка и Бейля и, я думаю, осудят еще многих. Но я заявляю им, что у меня нет притязаний быть более честным человеком, или лучшим христианином, чем большинство этих философов. Я рожден в лоне римско-католической апостольской церкви и подчиняюсь от всей души ее постановлениям. Я хочу умереть в вере моих отцов, и я считаю ее истинной, насколько может судить об этом человек, никогда не вступавший в непосредственное общение с божеством и никогда не видевший собственными глазами ни одного чуда. Таково мое исповедание веры; я почти убежден, что они будут недовольны им, хотя среди них, может быть, нет ни одного, кто был бы в состоянии заменить его лучшим.

LIX. Я читал когда-то Аббади, Гюэ и других. Я недурно знаю доказательства в пользу моей религии и не отрицаю их силы; но будь они еще во сто раз сильнее, я все-таки не считал бы христианство доказанным. К чему же требовать от меня, чтобы я верил в триединство бога так же твердо, как я верю в то, что сумма углов треугольника равна двум прямым? Всякое доказательство должно порождать во мне уверенность, пропорциональную его силе, и воздействие, оказываемое на мой разум различными доказательствами – геометрическими, моральными и физическими, должно быть различным, или же все это различение теряет смысл.

LX. Вы даете неверующему книгу писаний, боговдохновенность которых намереваетесь ему доказать. Но прежде чем приступить к разбору ваших доказательств, он непременно расспросит вас об этой книге. Всегда ли она была такой? – спросит он. Почему она сейчас не так обширна, как несколько веков тому назад? По какому праву из нее выброшено такое-то писание, почитаемое другой сектой, а писание, отвергнутое ею, сохранено? На каком основании вы отдали предпочтение этой, а не другой рукописи? Что руководило вами при выборе между столькими различными списками, наглядно доказывающими, что эти священные авторы не дошли до вас в своей первоначальной чистоте? Но если, как вы должны признать, они искажены невежеством переписчиков и злонамеренностью еретиков, то, значит, вы обязаны восстановить их в подлинном виде, прежде чем доказывать их боговдохновенность; не могут же ваши доказательства относиться к собранию изувеченных писаний, как и моя вера не может строиться на таком собрании. Так на кого же возложите вы этот труд исправления? На церковь. Но я не могу признать непогрешимость церкви, пока мне не доказана боговдохновенность писаний. Так я поневоле впадаю в скептицизм.

Единственный способ справиться с этой трудностью – признать, что первые основания веры имеют чисто человеческий характер, что выбор рукописей, исправление отдельных мест, наконец, составление произведены по правилам критики. И я вовсе не отказываюсь отнестись к боговдохновенности священных книг с той степенью веры, какая соразмерна строгости этих правил.

LXI. В поисках доказательств я натолкнулся на трудности. Книги, содержащие основания моей веры, вместе с тем дают мне и основания для неверия. Эти книги – арсенал для всех. На моих глазах деист брал оттуда оружие против атеиста; деист и атеист сражались с иудеем; атеист, деист и иудей объединялись против христианина; христианин, иудей, деист и атеист бросались в бой с мусульманином; атеист, деист, иудей, мусульманин и множество христианских сект обрушивались на христианина; а скептик шел один против всех. Я был судьей этих состязаний; я взвешивал шансы бойцов на весах, чаши которых поднимались или опускались в зависимости от отягощавших их грузов. И после долгих колебаний весы склонились в сторону христианина, но лишь преодолев значительное сопротивление другой стороны, лишь благодаря избытку своей тяжести. Я могу засвидетельствовать свое полное беспристрастие. Не от меня зависело, что этот избыток не показался мне слишком большим. Бог видит мою искренность

LXII. Это разнообразие мнений побудило деистов прибегнуть к одному рассуждению, может быть более своеобразному, чем основательному. Цицерон, желая доказать, что римляне – самый воинственный народ на земле, искусно влагает это признание в уста их соперников. Галлы, кому вы уступаете в храбрости, если вообще уступаете кому-нибудь? Римлянам. Парфяне, кто после вас самые храбрые люди? Римляне. Африканцы, кого бы вы боялись, если бы вы были способны бояться? Римлян. Будем, говорят деисты, вопрошать по примеру Цицерона приверженцев других религиозных систем. Китайцы, какая религия была бы наилучшей, если бы таковой не являлась ваша? Естественная религия. Мусульмане, к какому культу примкнули бы вы, если бы отреклись от Магомета? К естественному. Христиане, какая религия истинна, если таковой не является христианская? Религия иудеев. А вы, иудеи, какую религию вы назовете истинной, если иудаизм окажется ложным? Естественную религию. Но те, продолжает Цицерон, которым по всеобщему признанию принадлежит второе место и которые сами не уступают первое место никому, бесспорно заслужили первенство.
1   2   3

Похожие:

Философские мысли (1746) iconД. Дидро философские мысли
Я пишу о боге; я рассчитываю на немногих читателей и не стремлюсь снискать общее одобрение. Если эти “Мысли” не понравятся никому,...
Философские мысли (1746) icon030302. 65 1873 Клиническая психология
Предыстория и социально-философские предпосылки социологии как науки. Социология О. Конта. Г. Спенсера История развития социологической...
Философские мысли (1746) iconФилософские взгляды А. Н. Радищева
Радищев (1749 — 1802). Он вошел в историю русской просветительской философской мысли, как смелый и решительный противник самодержавия...
Философские мысли (1746) iconТема 10. Философское учение о бытии
Онтология как учение о бытии. Картины мира: мифологические, религиозные, научные, философские. Проблема бытия в истории философской...
Философские мысли (1746) icon1. Философия науки и христианская философия
Кол. II из приведенных слов апостола Павла видно, что философские учения в апостольское время Церковью воспринимались с негативным...
Философские мысли (1746) iconЛекция 4 Языкознание XIX века
Вильям Джоунз (1746-1794) – сходство форм у санскрита, латинского, греческого, древнеперсидского и кельтских языков (1786)
Философские мысли (1746) iconФилософские взгляды ли чжи
Ли Чжи активно исследуется как китайскими [1], так и западными синологическими школами [2]. К сожалению, в русскоязычной исследовательской...
Философские мысли (1746) iconРоссийской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы
Суслонов П. Е. Философские аспекты проблемы правового принуждения (теоретико-мировоззренческие аспекты проблемы наказания): Монография....
Философские мысли (1746) iconТема 1 Основные этапы эволюции зарубежной управленческой мысли
Истоки и источники управленческой мысли. Периодизация (основные этапы) истории управленческой мысли
Философские мысли (1746) iconПлан: Философские представления об обществе. Предмет и функции социальной...
Философские представления об обществе возникли уже в ранней философии. Так, в Древней Индии и Китае (буддизм, конфуцианство) существовали...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница