Москва Издательство "Республика"


НазваниеМосква Издательство "Республика"
страница14/39
Дата публикации05.03.2013
Размер7.64 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   39
не создает своей волей, он должен исходить из того, что уже есть. Акт выбора предполагает, что уже существует то, что предстоит выбрать. И в то же время человек создает своей волей нечто такое, что до акта выбора не существовало, иначе акт не имел бы такого решающего значе­ния для личности. Как же разрешить это противоречие? Види­мо речь идет о том, что человеческая воля не в состоянии создать природного, непосредственного бытия индивида, она не может впервые вызвать к жизни все те индивидуальные особен­ности, те склонности, способности и т. д., которые отличают одного индивида от другого; иначе говоря, воля не создает индивидуальность, она создает личность. В отличие от индиви­дуальности личность есть не непосредственно-природное, но духовное бытие; и именно духовное бытие, личностное начало, согласно Киркегору, рождается волей. Духовно человек создает себя сам. Отличие индивида, не совершившего акта выбора, от индивида, совершившего таковой, состоит не в различии их природных особенностей, а в том, что второй есть бытие духов­ное, а первый — нет. Именно поэтому, когда человек совершает акт выбора, в нем, как в индивидуальности, не происходит никаких изменений, все особенности его психического склада, темперамента, все его индивидуальные черты остаются теми же* — и тем не менее сам он становится другим, из природной индивидуальности превращается в личность.

В этой постановке вопроса Киркегором сразу обнаружива­ется как его сходство с немецкой классической философией, так и отличие от последней. В свое время постановку вопроса, близкую киркегоровской, выдвинул Фихте, заявив, что акт са­мосознания, при котором человек впервые мыслит себя как "я", есть акт рождения его как свободного, то есть духовного, существа. Именно потому Фихте и считал возможным в своей философии исходить не из утверждения — всякое утверждение требует своего доказательства, — а из требования: "Помысли самого себя!" Как требование, оно не нуждается в доказательст­ве, ему можно или последовать, или не последовать. Если же индивид следует этому требованию, он как бы впервые осознает свое "я" как свободное, духовное начало, а это уже предпосылка для того, чтобы на ней строить систему трансцендентальной философии. Ибо эта философия исходит именно из принципа свободы, который невозможно доказать: тому, кто не свободен, его не докажешь и не объяснишь никакими средствами, а тому, кто свободен, его доказывать не надо; это — самоочевидный


""'Это, — пишет Киркегор, — эстетическое "я", выбранное эти­чески" (12, 301).

141





для него принцип. Поэтому, прежде чем философствовать, Фих­те требует войти в самую сферу философии — в сферу свободы, или духа.

Киркегор тоже, как мы видим, требует от своего эстетика оставить сферу непосредственности и перейти к сфере духа. Он, как и Фихте, считает эту сферу опосредованной и потому проти­вопоставляет ей природное начало как непосредственное. Од­нако опосредующим началом Киркегор считает волю индивида. Если сравнить акт выбора, предлагаемый Киркегором, с актом самомышления, выдвигаемым Фихте, то можно установить следующее: у Фихте первый свободный акт индивида отождест­вляется с актом мысли, "мысли самого себя", у Киркегора он отличается от акта мысли. Мышление примиряет противопо­ложности, говорит киркегоровский этик, а воля противопостав­ляет их. Особенно острым становится различие между кир-кегоровским принципом воли и фихтевским принципом само­мышления в том виде, как он впоследствии выступает у Гегеля. Здесь он формулируется уже более определенно не как принцип свободы, а как принцип знания*, и гегелевское опосредование, как оно выступает во всей его системе, обеспечивает превраще­ние природного в духовное посредством акта знания. Дух — это то, что знает самого себя. Если у Фихте этот момент еще не был достаточно однозначным, поскольку его трактовка разума бы­ла слишком близкой к кантовской, то у Гегеля он выявлен полностью. И потому киркегоровское понимание акта опос-редования, превращающего природное в духовное, как акта волевого, прямо направлено против Гегеля.

Киркегор находит удачный способ пояснить различие меж­ду своим пониманием акта духовного рождения человека и по­ниманием, характерным для немецкой классической филосо­фии. Он говорит, что тому акту самомышления, которым "рож­дается свободное существо" у Фихте, с необходимостью пред­шествует сомнение. Оно-то и побуждает индивида осуществить этот акт. В самом деле. Ведь не Фихте первому принадлежит идея, что философия как система должна строиться на основе принципа субъективной достоверности: эта идея впервые была высказана Декартом, и формулировка этого принципа первона­чально гласила: "мыслю, следовательно, существую". Фихте лишь изменил формулировку, сделав ее, как ему казалось, более адекватной. Что же касается Декарта, то он выдвинул этот принцип в качестве единственно возможного средства преодо­леть сомнение, являющееся, по существу, материнским лоном европейской философии. Если Аристотель в свое время объявил


* Свобода и знание у Гегеля, по существу, тождественны. 142





началом философии удивление и тем самым выразил спе­цифическое понимание философии в Древней Греции, то Декарт гтелал то же самое по отношению к западноевропейской йилософии, отличающейся от греческой своей рефлективно­стью или, как говорил Гегель, принципом субъективной до­стоверности.

Киркегор фиксирует то обстоятельство, что европейская философия родилась из сомнения; однако из сомнения может родиться не свободная личность, а только свободная мысль. Как рождению мысли предшествует сомнение, так рождению личности предшествует отчаяние. "Сомнение есть внутреннее движение, происходящее в самой мысли, при котором личности остается только держаться по возможности безразлично или объективно... Отчаяние охватывает всю человеческую личность, сомнение же только область мышления" (12, 290, 291). Именно потому, что сомнение не затрагивает всего человека полностью, а только частично, именно поэтому, с точки зрения Киркегора, не правы немецкие философы, полагающие, что с помощью сомнения (то есть с помощью мышления) можно обрести аб­солют. Ведь абсолют, истину, по Киркегору, нельзя знать, в ней можно только быть. "Недалеко, может быть, и то время,

— пишет Киркегор, — когда люди дорогою ценою приобретут убеждение, что исходной точкой для достижения абсолюта является не сомнение, а отчаяние" (12, 292).

Итак, отчаяние ведет к рождению свободы, личности как духовного существа, ведет, как сказал Киркегор, к достижению абсолюта. Поскольку же духовное рождение личности может быть только ее собственным делом, то Киркегор, будучи после­довательным, должен также предположить, что и отчаяние, как путь к этому акту, также требует волевого вмешательства, а не возникает независимо от желания индивида; отчаяться нужно захотеть. Действительно, у Киркегора читаем: "Отчаяние... вообще в воле самого человека, и, чтобы воистину отчаяться, нужно воистину захотеть этого; раз, однако, воистину захо­чешь отчаяться, то воистину и выйдешь из отчаяния" (12, 292). В соответствии с этим асессор в качестве выхода из состояния меланхолии рекомендует эстетику "воистину отчаяться" — ни­какой другой путь не поможет ему выбрать самого себя. Соб­ственно, само отчаяние, поскольку оно есть результат волевого акта, есть тем самым уже результат выбора. Выбор отчаяния

— это уже выбор самого себя — таков ход рассуждений этика. "Так что же тебе делать? У меня лишь один ответ: предаться истинному отчаянию...

Я глубоко убежден в необходимости этого акта, дающего человеку истинную победу над миром; ни один человек, не

143





вкусивший горечи истинного отчаяния, не в состоянии схватить истинную сущность жизни, как бы прекрасна и радостна ни была его собственная" (12, 286).

Западноевропейская философия, основанная на принципе самомышления, самосознания, родившемся из сомнения и при­ведшем у немецких философов — от Фихте до Гегеля — к об­ретению абсолюта, вся эта философия объявляется Киркегором несостоятельной, ибо она заменяет всю человеческую личность только областью мышления. Киркегор, в противоположность ей, предлагает иной путь обретения абсолюта: у истока его стоит отчаяние, которое само есть результат воли, а не мышле­ния человека; преодоление отчаяния, выбор самого себя опять-таки происходит по воле самого человека. Действитель­но, у Киркегора речь идет об абсолютном выборе или о выборе абсолюта: "Выбирая абсолют, я выбираю отчаяние, выбирая отчаяние, я выбираю абсолют, потому что абсолют — это я сам; я сам полагаю начало абсолюту, то есть сам выражаю собою абсолют... Выбирая абсолют, я выбираю себя; полагая начало абсолюту, я полагаю начало себе" (12, 292, 293).

Не следует искать в этой формулировке специфического субъективизма Киркегора, как это иногда делается в нашей философской литературе. Киркегор здесь не более субъекти­вист, чем Декарт, Фихте и даже Гегель. Он лишь по-иному воспроизводит все тот же принцип субъективной достовернос­ти, и иное здесь состоит в том, что Киркегор основывает этот принцип не на мышлении, а на воле. Ведь принцип субъектив­ной достоверности не отрицает абсолюта, не отождествляет все сущее с субъектом; он лишь утверждает, что путь к обретению абсолюта ведет через субъект, то есть что абсолютное для человека должно быть опосредовано. Декарт, как известно, из первого основоположения: "мыслю, следовательно, сущест­вую'' — выводит бытие Бога, то есть абсолюта, существующего независимо от человека, но познаваемого через него. По сути дела, тем же путем идет и Фихте. Гегель вступает на этот же путь, правда предварительно оговорив, что результат опос-редования должен рассматриваться так же, как непосредствен­ное, и что истинным началом системы может быть ее конец. Поэтому киркегоровскую формулировку целиком приняли бы Декарт и Фихте, если бы мы ее изменили, подставив вместо слова "выбираю", означающего волевой акт, слово "мыслю":

"Мысля абсолют, я мыслю себя, полагая начало абсолюту, я полагаю начало себе..." Фихте, скорее, принял бы даже еще более субъективную формулу: "Мысля себя, я мыслю абсолют";

именно эта формула разворачивается также у Декарта в его "Рассуждении о методе".

144





Итак, выбирая себя абсолютно, человек полагает себя как личность и тем самым полагает абсолют. Ибо "что же такое абсолют? Это я сам, в своем вечном значении человека..." (12, 293). Выбор, таким образом, впервые полагает личность как человека в его вечном значении. Выбор, по Киркегору, кладет начало абсолютным ценностям, абсолютной истине, в отличие от философии, которая, как он убежден, имеет всегда дело только с относительными истинами.

Что же, собственно, утверждается актом выбора? Или, если мы воспользуемся термином немецкой философии, что полагается этим актом? Киркегор отвечает на этот вопрос. Актом выбора полагается абсолютное различие добра и зла. Философия, мышле­ние вообще, не знает такого абсолютного различия, для нее различие это лишь относительно. Именно полагание этого разли­чия как абсолютного впервые конституирует свободную личность. Сфера свободы, по Киркегору, определяется не как сфера знания, а как сфера, где различаются добро и зло. Познание добра и зла — это не философское познание, оно предполагает проявление воли, волевого акта познающей личности, короче, предполагает выбор. Не просто выбор добра или зла — это уже как бы вторичный выбор, — а первоначальный выбор абсолютного различия добра и зла. Этот выбор кладет водораздел между непосредственной индивидуальностью, эстетиком, для которого различие между добром и злом относительно, и личностью, для которой это различие абсолютно. "Выбор сделан, и человек стал свободной, сознательной личностью, которой и открывается абсолютное различие — или познание — добра и зла... Каким образом вообще познается различие между добром и злом? Посредством мышления? Нет. В процессе мышления я всецело подчиняюсь принципу необходимости, вследствие чего добро и зло становятся для меня как бы безразличными... Предметами мышле­ния могут быть всевозможные относительные различия, но не абсолют. Поэтому я охотно признаю за философами право утверждать, что для их мысли не может существовать абсолютной, то есть непримиримой, противоположности. Из этого, однако, не следует, чтобы таковой не существовало вовсе" (12, 302).

Выбирая добро и зло как абсолютные, непримиримые про­тивоположности, как "или — или", индивид тем самым от­казывается рассматривать в качестве высшего принципа как мышление, примиряющее эти противоположности, так и красо­ту, которая тоже не признает абсолютности этих противопо­ложностей*. Тем самым он снимает макиавеллизм мышления,


* Вот как об этом говорит М. Цветаева, остро чувствовавшая антиномию искусства и нравственности, "чары" и "совести": "Художес-

145





которое в качестве, например, гегелевской идеи не брезгует никакими средствами для достижения своей цели, и рассматри­вает зло не как нечто абсолютное само по себе, а как средство, с помощью которого хитрый разум извлекает для себя немалую пользу. Зло превращается, таким образом, в источник истори­ческого движения, оно оказывается одним из факторов, из которых складывается историческая необходимость. Рассмат­ривать его с точки зрения абсолютной — значит, по Гегелю, поставить крест на возможности встать на точку зрения всемир­ной истории, или, как говорит Киркегор, на точку зрения Бога (в действительности же просто на точку зрения государствен­ного мужа, отождествляющего свою позицию с позицией миро­вого духа).

Характерно, какое большое различие проявилось между гегелевским и фихтевскйм пониманием исторического лица:

с точки зрения Фихте, Наполеон — это человек, который отож­дествлял свой произвол с высшей свободой и потому не мог реализовать нравственный принцип в истории, а стало быть, и сам не может рассматриваться наряду с истинными героями. С точки зрения Гегеля, Наполеон — величайший герой, ибо, хотя субъективно он творил произвол, объективно он осущест­влял высшую историческую необходимость. За спиной Наполе­она стоял мировой дух, рукой Наполеона поворачивавший ко­лесо истории. Что же касается нравственного облика самого Наполеона, то последний совершенно не интересует Гегеля. Наполеону вовсе незачем быть свободным — в гегелевском понимании этого слова, — то есть незачем осознавать истинный смысл своих деяний; достаточно того, что он их совершает, и хвала тому злому началу, которое побуждает его к этому свершению. Гегель стоит не на точке зрения индивида, а на точке зрения самой истории, на точке зрения Бога — какое ему дело до человеческого аспекта этой истории! Как только уста­новлены благие в конечном счете намерения самого мирового духа, как только он сообщил Гегелю, что его конечной целью было создание германского государства и увенчание его геге­левской системой, иными словами, как только появляется пол­ная уверенность, что история сама знает, куда ей идти, и идет правильно, хотя и не без зигзагов (что поделаешь — издержки исторического процесса!), так сразу же становится наивным


твенное творчество в иных случаях — некая атрофия совести, больше скажу: необходимая атрофия совести, тот нравственный изъян, без которого ему, искусству, не быть. Чтобы быть хорошим (не вводить в соблазн малых сих), искусству пришлось бы отказаться от доброй половины себя. Единственный способ искусству быть заведомо хоро­шим — не быть" (20, I, 387).

146





и смешным партикулярное стремление контролировать дейст­вия истории, сомневаться в ее благих намерениях и даже проти­виться им, тем более что ведь такое противление не только наивно, но и опасно. Куда более мудро и плодотворно угады­вать ее желания и своими действиями способствовать их ре­ализации. Такая позиция по отношению к истории — ведь последняя обычно не безлика, а в каждую эпоху представлена определенными лицами — была известна и до Гегеля, но никог­да не высказывалась с такой прямотой и таким невинным цинизмом, как у него.

Под вопросом остается только один, маленький, момент:

как узнать, благие ли намерения у самого объективного духа?

Абсолютного различия добра и зла не признает не только разум — его не признает и красота. В самом деле, разве можно подходить к прекрасным богам-олимпийцам древнегреческой религии красоты с этой точки зрения? Ведь она разрушит всю их непосредственную прелесть, которая как раз и основана на том, что "боги сами по себе ни нравственны, ни безнравствен­ны, но изъяты из этой альтернативы и абсолютно блаженны". Красота не знает альтернативы абсолютного "или — или", она не знает, замечает Шеллинг, раздвоения, в то время как "нрав­ственность, как и безнравственность, обусловливается раздвое­нием..." (22, 95).

Итак, киркегоровский этик ведет борьбу против принципа "или — или — все равно", независимо от того, выступает этот принцип в рационально-философском или эстетическом облаче­нии. Он ведет борьбу против такой позиции, которая пусть сначала и признает противоположности, но в конечном счете снимает их. Опосредованно при этом оказывается формой при­мирения противоположностей, так что результат опосредова-ния, как говорил Гегель, вновь выступает как непосредственное. Киркегоровский этик понимает опосредование как принятие абсолютности противоположностей, как признание их вечной непримиримости. Противоположности, существовавшие до это­го как относительные, в результате акта выбора становятся абсолютными — в этом и состоит сущность киркегоровского понимания опосредования, благодаря которому из "непосред­ственно-природного" существа рождается духовное. Опосредо­вание, понятое таким образом, не только не примиряет проти­воположности, но, напротив, навеки — ибо абсолютно — ут­верждает их как таковые. И это не просто утверждение субъек­том того, что само по себе существовало уже до его акта утверждения, это, наоборот, рождение того, что до этого акта еще не существовало. "Добро проявляется тем, что я хочу его, иначе оно и существовать не может. Добро обусловлено, следо-

147





вательно, свободой. Зло точно так же является только потому, что я хочу его. Этим, однако, они не низводятся до чисто субъективных понятий. Напротив, добро существует само по себе и для себя и обусловливается также существующей сама по себе и для себя свободою" (12, 303).

Здесь Киркегор вновь ставит старый, дискутировавшийся в средневековой теологии вопрос: хочет ли Бог добра, потому что оно — хорошо, или добро хорошо потому, что его хочет Бог?* Добро определяет волю или воля определяет добро? Сущность этого вопроса в средние века сводилась к тому, как в конечном счете понимать Бога: если Бог своим актом воли полагает добро, то Он существо абсолютно сво­бодное, ничем не определяемое; если же, напротив, добро определяет Его волю, то Он существо абсолютно необхо­димое. Разумеется, это не необходимость, подобная той, ко­торой подчиняется конечная вещь, это необходимость, сов­падающая со свободой, — пожалуй, наиболее последовательно и четко такое понимание Бога как необходимости, совпа­дающей со свободой, провел Спиноза. При трактовке Бога как существа, воля которого определяется Его сущностью, а эта сущность и есть добро, религиозное миропонимание выливается в форму пантеизма с его рассмотрением свободы как самоопределения. Бог в таком случае в конце концов становится "божественной субстанцией", что мы и находим уже у Бруно, затем у Спинозы, Шеллинга (преимущественно раннего) и Гегеля.

Если же принимается вторая альтернатива, истоки которой восходят в значительной степени к Августину Блаженному, если добро впервые полагается благодаря божественной воле, то Бог трактуется как личность; свобода воли является, по существу, важнейшим атрибутом личности в ее христианском понимании. Если при трактовке Бога как субстанции в конечном счете отвергается учение о свободе воли (вспомним Спинозу), то, напротив, при трактовке Бога как личности это учение выдвига­ется в самый центр. Несмотря на давность этого спора и на его, казалось бы, несовременную форму, он существует и по сей день, в особенности когда заходит речь о проблеме свободы в истории, соотношении личности и исторической эпохи и т. д., причем воспроизводится не только, скажем, в протестантской и католической философии истории, но, в несколько видоиз-


* Современных теологов, да и философов он волнует не меньше, чем волновал когда-то схоластиков, — с той только разницей, что в философских построениях современности он облачается в иную тер­минологию.


148





мененной форме, также и в экзистенциализме, персонализме, в историософии А. Тойнби, И. Хейзинги и др.*.

Киркегор, как совершенно очевидно из вышеприведенного, занимает в этом споре антиспинозистскую позицию. Правда, пока у него речь идет не о Боге, а о человеческой личности, свободный акт которой полагает начало существованию добра и зла. Добро, по Киркегору, обусловлено свободой, а не наоборот.


^ 4. Различие между киркегоровской и кантовской этикой

Здесь обнаруживается своеобразие киркегоровского этика, его радикальное отличие от Канта. Поскольку Киркегор встает на точку зрения этическую, поскольку он выступает от имени нравственности против "хитрого разума", с одной стороны, и утонченной чувственности — с другой, то вначале создается впечатление, что Киркегор намерен возвратиться к кантовскому ригоризму категорического императива. Однако это только кажется.

Отличие кантовского этического принципа от киркегоров­ского состоит прежде всего в том, что, по Канту, индивид, руководствующийся нравственным законом, не созидает тем самым этот закон, а лишь принимает его. Поэтому нравствен­ный индивид не совершает выбора, не рождает свою личность — эта личность существовала как умопостигаемое начало, и прежде этого нравственного акта, так же как она существова­ла бы и в том случае, если бы последний не был совершен.


* Отождествление Бога с добром, то есть рассмотрение его как сущности, восходит к традициям античной мысли и воспроизводится пантеистической (или тяготеющей к пантеизму) философией Бруно, Спинозы, Гегеля. К такому же истолкованию Бога, правда не без соответствующих оговорок, склонны многие представители католичес­кой теологии, поскольку католицизм впитал в себя многие элементы эллинской философской культуры. Напротив, стремление понимать Бога как свободу, а соответственно добро определять как то, что выбра­но, предпочтено божественною волей, характерно для той теологичес­кой и философской традиции, которая полемически заострена против эллинского мировосприятия и осознает себя прежде всего как антипод языческой культуры. Патриархом этой традиции можно считать Ав­густина, миросозерцание которого, несмотря на его близость к неоп­латонизму, тем не менее оформлялось в борьбе с еще живой языческой культурой. К этому второму направлению можно отнести диалектичес­кую теологию (К. Барт, П. Тиллих и др.), с самого своего рождения вставшую в оппозицию к католицизму и стремившуюся возродить "истинное, первоначальное" христианство, а также ряд современных -мыслителей, примыкающих к этой традиции. Сюда же, несомненно, относится и Киркегор.

149





Если эту постановку вопроса связать с только что рассмот­ренной нами альтернативой свободы воли и необходимости добра, то Кант окажется в лагере мыслителей, принимающих за исходный принцип определяемость воли добром, а не определя-емость добра волей. Если Киркегор говорит: "Добро появляет­ся потому, что я хочу его" — и, таким образом, воля, впервые полагающая добро, тем самым вызывает его к жизни, то Кант, напротив, утверждает, что воля свободна только тогда, когда она хочет добра, то есть когда она определяется добром как нравственной необходимостью.

С этой точки зрения можно сказать, что в кантовском понимании добрая воля тождественна воле вообще, то есть что нельзя представить себе волю злой (по крайней мере в пределах этики Канта* о злой воле не может быть речи). Другими словами, духовное начало (практический разум или чистая воля, в отличие От эмпирического желания, то есть склонности) мыс­лится Кантом как доброе. Определения "духовный" и "добрый" — тождественны. Зло не может исходить от самой воли; его источником, по Канту, является чувственность, то есть нечто недуховное.

Учение об определении воли нравственной необходимос­тью, или, что то же самое, нравственным законом, — вот содержание кантовской "Критики практического разума". Принцип добра есть тот самый закон, следуя которому воля действует в соответствии со своей сущностью, то есть, согласно Спинозе, определяется только самой собой, а не чем-то, внеш­ним ей. В этом, и только в этом смысле кантовская воля (или практический разум) — автономна, подчиняется закону, кото­рый она сама устанавливает. Однако это автономное установле­ние не означает, что акт свободной воли впервые рождает добро; напротив, принятие добра в качестве закона впервые рождает акт свободной воли. Нравственный закон — это сущ­ность свободной воли, и только та воля становится свободной, которая признает эту сущность в качестве своего собственного закона. Стало быть, закон нравственности, добро, существует в качестве такового независимо от того, признает ли его та или иная индивидуальная воля в качестве своего закона, руковод­ствуется ли она им в своих актах или нет.

Если перефразировать ставшую широко известной формулу Сартра, то можно сказать, что у Канта сущность — нравствен­ный закон — предшествует существованию, тому акту свобод-


* Проблема злой воли рассматривается Кантом в работах "Об изначально злом в человеческой природе" и "Религия в пределах одного только разума".

150





ного действия, в котором этот нравственный закон реализуется. Именно предсуществование нравственного закона как объек­тивного, не творимого отдельной волей, а лишь принимаемого или не принимаемого ею, и гарантирует у Канта всеобщность этого закона, его равную для всех и вечную значимость. Поэ­тому Кант называет свободную волю практическим разумом:

ведь разумом называется способность выводить частное из общего (не случайно Кант учение о разуме рассматривает как аналогию того раздела формальной логики, где речь идет об умозаключении, умозаключении от общего к частному, в от­личие от рассудка, который, по его убеждению, есть не способ­ность умозаключать, а способность судить). В этом отношении характерно определение Кантом свободной воли: "Каждая вещь в природе действует по законам. Только разумное сущест­во имеет волю, или способность поступать согласно представле­нию о законах, т. е. согласно принципам. Так как для выведения поступков из законов требуется разум, то воля есть не что иное, как практический разум" (11, IV (I), 250).

Только в этом смысле воля сама себе дает закон — она поступает не просто согласно законам, как любое существо или предмет природного мира, то есть ее необходимость не вне ее, а в ней самой, или, говоря словами Канта, она поступает согласно представлению о законах, — поэтому-то она и называ­ется разумом. Ее собственная необходимость — в ней самой, но от этого не перестает быть необходимостью.

Чтобы сделать различие между Кантом и Киркегором более ясным, вспомним кантовское учение об умопостигаемом харак­тере личности, в отличие от ее эмпирического характера. Со­гласно Канту, каждый человек — не только природное сущест­во, как эмпирический индивид, но и существо умопостигаемое;

в качестве последнего он свободен. Умопостигаемый характер определяет, по существу, действия и поступки человека, хотя, если их рассматривать с точки зрения эмпирической, можно также всегда найти и причинное, то есть природное, а не свободное основание каждому из них. Однако в своей совокуп­ности поступки человека имеют смысловую связь, которую нельзя рационально выявить в понятиях рассудка, и эта-то связь обусловлена умопостигаемым "я" индивида, его личнос­тью. Только художнику дано уловить и в особой, не рациональ­но-понятийной форме выявить эту связь — тогда личность человека со всеми ее поступками, склонностями, страстями, радостями и страданиями прочерчивает как бы некоторую це­лостную смысловую линию, называемую ее судьбой. Согласно Канту, эта судьба уже как бы заранее запланирована в умопо­стигаемом характере человека, и ее развертывание во времени

151





есть лишь выявление умопостигаемого характера в эмпиричес­ком характере. Умопостигаемый характер не выбирают, он есть нечто, независимое от воли личности; напротив, ее воля направ­ляется и определяется этим последним*.

Совсем не то мы видим у Киркегора. Ведь его выбор, в результате которого личность обретает, рождает самое себя именно как личность, — это, по существу, и есть выбор умопо­стигаемого характера. Выбор есть создание этого характера. Именно поэтому личность сама создает свою судьбу, она не принимает ее как бы из рук провидения, она сама есть свое провидение, а потому акт выбора приобретает в глазах Кир­кегора столь важное значение. В момент этого акта личность рождает свой умопостигаемый характер, она достраивает ка­кой-то важный участок умопостигаемого мира, она, следова­тельно, ответственна за последний наряду с его Творцом — ведь она соучастник, сотворен вечного, она меняет, пусть только в известной, незначительной степени, его облик, но что значат количественные определения в сфере умопостигаемого! Личность своим актом воли определяет собственный умопости­гаемый характер; по Канту же, всякий акт воли есть только проявление этого, уже данного до самого акта, характера. Именно поэтому в кантовской этике ответственность индивида за каждый свой поступок имеет иное значение, чем у Киркегора. Если индивид не считается с нравственным законом, если он предпочитает удовлетворять свои склонности в ущерб нравст­венному долгу, тем хуже для него, заявляет Кант. Нравствен­ный миропорядок от этого не перестанет существовать и иметь всеобщее значение — в том числе и для самого индивида; для него он будет отрицательным путем обнаруживать свою необ­ходимость в виде укоров совести. Не то у Киркегора. С его точки зрения, акт выбора индивида имеет космическое значение в том смысле, что вместе с ним происходит, появляется в мире нечто такое, чего до сих пор не было и чего не могло бы и появиться вовеки, не создай этого данный — только этот


* Правда, у Канта наряду с этим учением есть еще важная для данного вопроса мысль, проведенная им в работе "Религия в пределах одного только разума", а именно об изначальном зле в человеческой природе. Эта мысль несколько меняет общий характер этического учения Канта, вводя в него положение, что человек еще до своего эмпирического рождения совершает свободный выбор себя, в резуль­тате чего его умопостигаемый характер есть результат его собственной — доброй или злой — воли. Однако эта идея Канта не положена им в основу "Критики практического разума", где решаются проблемы нравственности, и потому, как впоследствии справедливо заметил Шел­линг, оказывается в противоречии с его общим принципом практичес­кого разума (см. 23, 51).

152





_- индивид. Ибо другой индивид может создать только что-то другое, а этот единственный и неповторимый акт созидания может так и не состояться, и это важно не только для данного отдельного индивида, но и для вечности. Если данный индивид "душу свою потеряет", то это не только его потеря, не имеющая никакого значения помимо него. Речь идет, разумеется, не просто об изменениях в эмпирическом мире, речь идет, раз уж мы воспользовались кантовской терминологией, о мире умопо­стигаемом, о мире духовном.

Это — главный момент, отличающий Киркегора от Канта. Из него вытекают и все дальнейшие различия. Прежде всего Киркегор вводит в свою этику понятие раскаяния. И не случай­но он многократно повторяет, что понятие раскаяния — важ­нейшее для его трактовки этического. Поскольку благодаря выбору "конечная человеческая личность приобретает бесконеч­ное значение", то есть создает свой умопостигаемый характер, постольку она ответственна за этот характер, выражающийся отныне в каждом ее поступке и помысле, непрерывно, в каждом новом акте реализуемый. Ответственность появляется именно потому, что человек становится созидателем умопостигаемого мира, а не просто выполняющим его закон, как это было у Канта. "Выбрать себя самого, — говорит Киркегор, — значит не только вдуматься в свое "я" и в его значение, но воистину и сознательно взять на себя ответственность за всякое свое дело или слово" (12, 301, 302).

Однако взять на себя ответственность за содеянное и раска­иваться в содеянном — это ведь не одно и то же. Почему же в таком случае Киркегор связывает с ответственностью челове­ка также и раскаяние? И что это за раскаяние? "Влечение к свободе, — читаем у Киркегора, — заставляет-его (человека. — П. Г.) выбрать себя самого и бороться за обладание выбран­ным, как за спасение души, — и в то же время он не может отказаться ни от чего, даже самого горького и тяжелого, лежа­щего на нем как на отпрыске того же грешного человечества;

выражением же этой борьбы за это обладание является раская­ние. Раскаиваясь, человек мысленно перебирает все свое про­шлое, затем прошлое своей семьи, рода, человечества и наконец доходит до первоисточника, до самого Бога, и тут-то и обрета­ет и самого себя" (12, 296).

Раскаяние у Киркегора не просто сопровождает выбор в ка­честве, так сказать, основного настроения, оно, скорее, является одним из моментов, конституирующих самый выбор; в против­ном случае Киркегор не мог бы сказать, что "личное "я" человека находится как бы вне его и должно быть приобретено им посредством раскаяния" (12, 297).

153





Раскрывая содержание и смысл понятия раскаяния, мы ближе подходим к киркегоровскому толкованию выбора. В самом деле, почему человек, выбирая самого себя, совершает это посредст­вом раскаяния? Ведь ему еще не в чем раскаиваться, поскольку его "я", которое только в акте выбора становится умопостигае­мым, то есть, как предпочитает говорить Киркегор, "обретает свое вечное значение", еще не успело совершить в полном созна­нии такие поступки, в которых оно могло бы раскаиваться. Ведь все поступки, совершенные им до сих пор, какими бы они ни были, не могут быть вменены ему в вину, поскольку, собственно, сама вменяемость рождается у него в момент выбора.

Свет на этот вопрос проливает следующее замечание Кир-кегора: "Лишь выбирая себя грешным, виновным перед Богом, выбираешь себя абсолютно, если вообще абсолютный выбор не должен равняться самосозданию" (12, 296). Киркегоровский выбор, как он определяет его сам, и создает выбираемое, и не создает его, ибо если бы его не было, то нечего было бы выбирать, а если бы оно было, то выбор не был бы истинным. выбором. Если бы выбор создавал полностью выбираемое, то человек не имел бы раскаяния, говорит теперь Киркегор. Зна­чит, дело в том, что человек выбирает, то есть принимает на себя и утверждает в качестве абсолютного, утверждает своей собственной волей и на свой страх и риск то, что уже было создано — как природное начало — до него. Поскольку он целиком выбирает самого себя, не только со своими достоин­ствами и преимуществами, но и со всеми своими недостатками, пороками, поскольку эти свои недостатки он самим актом своего выбора возводит из просто природных (и, стало быть, безответственных) в свободно выбранные, а тем самым утверж­денные в их абсолютном, умопостигаемом, вечном значении, постольку он теперь должен нести за них ответственность, именно за них, а не только за будущее (ведь выбирает-то их он).

Тем самым человек возлагает на себя ответственность и за происхождение своих недостатков. Ведь коль ты утверждаешь в абсолютном значении следствие, то тем самым ты утвержда­ешь в абсолютном значении и причину. Но если ты захочешь отсечь следствие от причины, если ты захочешь выбрать себя так, чтобы не признавать своей вины за утверждение в вечном мире своих прошлых прегрешений, а тем более — прегрешений своих предков, то тем самым ты выберешь не самого себя. Вся суть киркегоровского требования состоит в том, чтобы индивид выбрал абсолютно, и выбрал именно себя, то есть придал абсолютное значение себе такому, каков он есть, возвел в ранг духовного свою природность. В противном случае его выбор не будет истинным.


154





Вот почему в минуту выбора человек обретает раскаяние. Он собственной волей свободно утверждает самого себя — со всеми своими качествами, включая и все те причины, которые их обусловили, — как равноправного члена умопостигаемого мира, и чувствует не только радость от того, что становится творцом этого мира наряду с Богом, но и раскаяние, что его творение несет в себе какой-то изначальный глубокий изъян. Скорее даже, эта радость и это раскаяние не суть нечто раздель­ное, они тождественны, так что духовный подъем, описанный асессором Вильгельмом, есть, скорее, глубокое потрясение' со­знанием непомерной вины, но в то же время и непомерного величия человека, берущего на себя грехи всего своего рода.

Это душевное настроение, скорее всего, можно сравнить с "феноменологией духа" Христа, взявшего на себя грехи всего человечества. Но Христос есть Сын Божий; такой выбор самого себя есть акт, доступный лишь самому Богу, а не смертному. Ведь сущность его состоит в том, что Христос взял на себя вину за те грехи, которых Он не совершал, то есть признал себя сотворившим то, чего Он не сотворил. Акт выбора, как его трактует Киркегор, — это признание себя равным Творцу и в то же время взятие на себя вины за само такое признание. Стало быть, вина и раскаяние не случайны при акте выбора; человек в момент этого акта дерзает объявить себя сотворившим то, что в действительности он не сотворил, объявляет себя как бы равным Тому, кто в действительности создал природу. В своей свободе человек объявляет себя равным Богу — и должен в этом раскаяться. Таким образом, вина состоит в самом акте свободы, вина тождественна свободе, и раскаяние есть раскаяние в совершении волевого акта, в обретении свободы.

Совершенно очевидно, что такое понимание свободы, а так­же раскаяния не имеет ничего общего с этическими принципами Канта. Более того, оно уже вообще выходит за пределы этичес­кой сферы. Когда индивид поступает сообразно с нравственным законом, поступает этически, он тем самым выбирает, но выби­рает совсем не так, как этик Киркегора. Человек, по Канту, выбирает между чувственной склонностью, с одной стороны, и нравственным долгом — с другой; он выбирает или добро, или зло. Что касается киркегоровского этика, то он выбирает не "или добро, или зло", а выбирает "абсолютное различие между добром и злом", то есть впервые полагает добро и зло как абсолютно противоположные принципы. Ни о каком полагании этих противоположных принципов у Канта не может быть и речи. Он, конечно, признает их абсолютную противополож­ность, но как существующую объективно и всегда, независимо от того, утвердит ли индивид актом своего выбора эту проти-

155





воположность или нет. Актом выбора, таким образом, кантов-ский индивид не созидает умопостигаемый мир, а потому и не несет ответственности как сотворец добра и зла, равный в этом самому Богу. Именно поэтому, если индивид выбирает себя нравственным, то есть поступает сообразно долгу, он не может чувствовать никакого раскаяния — ведь он только выполнил то, что от него требует нравственный закон, но не создал сам этот закон; за что же ему отвечать? Напротив, он должен чувство­вать раскаяние в том случае, если не поступает как нравственное существо, а руководствуется мотивами чувственными, и это раскаяние действительно дает о себе знать в виде сознания нечистой совести.

Именно потому, что кантовский нравственный закон сущес­твует независимо от того, утверждает ли его индивид своим поступком или противоречит ему, именно потому, что этот закон держится не свободной волей индивидов, а, напротив, сам держит на себе, несет на себе эту свободную волю, именно поэтому он является всеобщим, для всех одинаковым законом;

всеобщность категорического императива коренится в его объ­ективности. Это та самая объективность, в которой Кант от­казал миру природы, объективность, понимаемая не как уста­навливаемая человеком*, но как существующая сама по себе, независимо от человека. В такой объективности отказано при­роде, но именно ради того, чтобы признать ее за законом нравственности. Не случайно же закон нравственности, в от­личие от законов природного мира, имеет значение, по Канту, не только для человека, но "и для всех разумных существ вообще".

Для Киркегора, с самого начала резко выступившего против того утверждения, что истина должна быть общезначимой, что общезначимость — важнейшая гарантия против смешения ис­тины с предрассудком или фантазией, не мог быть убедитель­ным тот аргумент Канта, благодаря которому он возводит категорический императив в общий принцип, ибо этот аргумент — как раз апелляция к всеобщности. Ведь Кант для пояснения того, как отличить нравственный долг от временного и прехо­дящего установления, указывает, что в качестве долга может быть принято лишь такое требование, которое обладает харак­теристикой всеобщности, чтобы при его формулировке как всеобщего закона природы оно не противоречило самому себе.

Для Киркегора, считавшего, что если какое-то положение объявляется истиной для всех, то в действительности это вер-


* Имеется в виду, разумеется, не эмпирический индивид, а транс­цендентальный субъект.


156





ный признак, что оно не является ни для кого личной, важной и насущной истиной, для Киркегора принцип общезначимости скорее мог послужить доказательством безнравственного, неже­ли нравственного характера закона. Ведь именно тогда, когда какая-либо истина становится всеобщей, она перестает быть истиной, перестает иметь характер внешнего закона. "Как про­тивоположность эстетическому мировоззрению, согласно кото­рому смысл жизни — в наслаждении, люди часто ставят воззре­ние по которому смысл жизни сводится к неуклонному испол­нению человеком долга, и выдают это воззрение за этическое. Главной причиной несовершенства и неуспеха этого псевдо­этического воззрения является то, что проповедники его стано­вятся к долгу во внешние отношения" (12, 330). Нет долга вообще, рассуждает Киркегор; поскольку человек выполняет долг по отношению к самому себе, постольку у каждого челове­ка — свой долг, который отличается от долга любого другого. "Истинное этическое воззрение на жизнь, — пишет Киркегор, — требует от человека не внешнего, а внутреннего долга, долга к самому себе, своей душе, которую он должен не погубить, но обрести" (12, 330—331). Одним словом, долг человека — быть самим собой, обрести самого себя.

Здесь еще раз мы сталкиваемся с характерным значением киркегоровского понятия выбора. Когда этик Киркегора требу­ет: "выбери себя", то это звучит так, как если бы эстетик, к которому обращено это требование, мог выбрать себя из нескольких возможных вариантов. Однако в действительности ему не дано нескольких вариантов его личности — это только само эстетическое мировоззрение создает иллюзию сосущест­вования в одном человеке столь многих возможностей, столь многих "я", что, кажется, даже трудно предпочесть какое-то одно другим, поскольку с точки зрения эстетической это обед­нило бы личность и сделало ее односторонней. Однако дело здесь обстоит хитрее. Актом выбора индивид совершает не то, что на первый взгляд кажется выбором одного варианта из возможных многих; как это ни парадоксально, но, несмотря на иллюзию, говорит Киркегор, реально может быть осуществлен только один вариант личности, который и принимается к осу­ществлению благодаря акту выбора. Выбор есть, таким об­разом, и выбор, и не выбор, ибо выбираемое и не существовало до выбора, и существовало до него. Оно не существовало как признанное индивидом в качестве абсолютного, оно не было принято его свободной волей, не было утверждено ею и тем самым не имело своего, так сказать, умопостигаемого статуса. Но оно существовало — если можно так выразиться — в замыс­ле Бога, существовало как возможность, и эта возможность

157





принимается человеком из рук Бога; отныне человек несет ответственность за то, что он сделает с этой возможностью, так же как он несет ответственность и за то, что он раньше с нею не смог, вернее, не захотел сделать.

Это последнее и есть, как мы уже раньше отметили, глубочайшая причина раскаяния. Если даже человеку не в чем раскаиваться в минуту выбора, если он не знает за собой никаких серьезных прегрешений и не знает таковых также и за своими предками, то он должен раскаяться уже в том, что не сразу принял из рук Бога тот дар — его собственную душу, вернее, замысел его души, который был предложен ему Богом, что он, стало быть, до сих пор пренебрегал этим даром. Такое раскаяние есть, по Киркегору, подлинная любовь к Богу. "Как скоро я люблю свободно и люблю Бога, я и раскаиваюсь, хотя бы у меня и не было никаких других причин для раская­ния, кроме того, что Он возлюбил меня раньше, чем я Его" (12, 296).

Как только индивид принимает самого себя из рук Бога на свою собственную ответственность, он проникается чув­ством долга, не абстрактного всеобщего долга, а личного долга перед самим собой, а точнее, перед Богом. Если ка-нтовский индивид должен сообразовывать каждый свой по­ступок с нравственным законом, всякий раз преодолевая свою чувственную склонность, всякий раз вступая в борьбу с самим собой, то киркегоровский индивид, раз сделав выбор, тем самым освобождается от необходимости ежедневно и ежечасно искоренять в себе все, противоречащее долгу. Напротив, после этого акта обретения себя в нем вновь восстанавливается эстетическое (то есть чувственное) начало, но уже не как самодовлеющее — оно как бы просветлено, освящено, ибо подчинено чему-то высшему. "Я не принадлежу к числу эти-ков-ригористов, требующих формальной абстрактной свободы, — раз выбор сделан, — значение... эстетического начала вновь восстанавливается само собою" (12, 249).

Это различие между кантовской и киркегоровской трактов­кой этического может быть разъяснено путем сравнения ребен­ка и взрослого. По отношению к ребенку нравственная норма выступает в виде внешнего требования, предъявляемого к нему взрослыми, прежде всего в виде запрета, нарушение которого влечет за собой наказание, и именно последнее сдерживает проявление чувственных влечений и склонностей, противореча­щих закону. Напротив, взрослого, казалось бы, уже не сдержи­вает внешний запрет, и он может следовать всем своим склон­ностям, но последние потеряли для него ту свою непосредствен­ность, благодаря которой они были столь непреодолимы для

158





оебенка (и потеряли как раз в тот момент, когда он стал взрослым и когда, как представлялось ему в детском возрасте, он вполне свободен их удовлетворить).


Мы выслушали аргументацию киркегоровского этика, про­следили ход его мысли, рассмотрев вслед за ним основные понятия — выбора, свободы воли, абсолютного различия добра и зла, наконец, важнейшее понятие раскаяния, без которого не может совершиться выбор. В результате оказалось, что кир-кегоровское понимание этического существенно отличается от кантовского понимания, настолько существенно, что если мы будем придерживаться того определения этики, которое дал ей Кант и главный момент которого, пожалуй, состоит в том, что нравственный закон является общезначимым, является законом для всех (а без этой общезначимости моральных требований вообще не может быть. речи о морали), то в таком случае учение киркегоровского асессора уже не может быть названо этикой.

Однако мы не будем сейчас углубляться в вопрос,, каким образом должно быть определено само понятие этического, — достаточно того, что мы уяснили, что понимает под ним сам Киркегор. До сих пор мы, так сказать, некритически следовали за ним, цытаясь, не упустив важных деталей, добросовестно исследовать логику его мысли. Теперь, однако, нам пора вспом­нить, что, прежде чем мы перешли к рассмотрению этой логики, мы обнаружили некоторые противоречия в ходе мысли асессора Вильгельма, заставившие нас предположить, что или Киркегор не замечает этих противоречий, или что он их замечает, но в таком случае, по-видимому, не отождествляет себя с асессо­ром. Одно из противоречий состояло в том, что, согласно этику, Нерон потому оказался в состоянии безысходной меланхолии, что не смог собственными силами совершить выбор самого себя;

такой же выбор, по-видимому, необходимо было в свое время совершить и иронику Сократу; однако ему тоже не удалось этого сделать. Более того, Киркегор сам объявил, что Сократ принци­пиально не мог его осуществить, ибо это — свыше сил человечес­ких, свыше сил конечного существа. И в то же время эстетику асессор Вильгельм рекомендует собственными силами совер­шить такой выбор, причем принципиально он может быть совершен, согласно его точке зрения, только собственными силами индивида. Тут перед нами — противоречие. Асессор его не замечает — в противном случае он попытался бы как-то разрешить его. Вопрос в том, замечает ли его сам Киркегор?

159





Зафиксированное противоречие не единственное. При вни­мательном рассмотрении уже самой проблемы выбора обнару­живается еще одно не менее серьезное противоречие. И если вышеуказанное несоответствие может быть отнесено к несоот­ветствию того, что говорил Киркегор в диссертации по поводу Сократа, с тем, что он говорит теперь, в более поздней работе, по поводу Нерона, а тем самым может быть списано за счет изменения точки зрения самого Киркегора, то второе проти­воречие возникает в пределах одного сочинения, даже в преде­лах одного рассуждения — в письме асессора.

В самом деле, обратим внимание на то, как определяет асессор Вильгельм понятие отчаяния. Прежде всего он говорит, что отчаяние, или меланхолия (ибо, как он замечает, это тож­дественные понятия), возникает тогда, когда человек живет непосредственной, то есть эстетической, жизнью, не выбирая самого себя. Отчаяние, стало быть, есть следствие отсутствия выбора. С другой стороны, рекомендуя эстетику выбрать само­го себя, асессор поясняет, что истинный выбор состоит в том, чтобы выбрать отчаяние; стало быть, само отчаяние здесь есть следствие выбора. Слово "истинное" мало что поясняет: или надо допустить два совершенно различных отчаяния, или при­знать противоречие — отчаяние возникает вследствие отсутст­вия выбора и в то же время в результате выбора.

Правда, асессор Вильгельм как бы смягчает противоречие, говоря, что если до выбора отчаяние "как бы не доведено до конца", то актом выбора — выбирается ведь отчаяние — оно "доводится до конца". Но тут же, продолжая свою собственную мысль, он снова впадает в противоречие. "Отчаяние само по себе есть уже выбор, так как, не выбирая, можно лишь со­мневаться, а не отчаиваться" (12, 289, 290. Курсив мой. — П. Г.). Такое заявление асессор аргументирует тем, что сомне­ние и отчаяние существенно различаются между собой: сомне­ние есть определенное состояние мысли, а отчаяние — всей личности. Поэтому сомнение и может быть побеждено самой мыслью и внутри мысли, а отчаяние — нет. "Можно встретить людей, — продолжает асессор, — отчаивающихся в душе и все-таки победивших свои сомнения. Особенно поражают меня в этом отношении некоторые немецкие философы. Их мысль доведена до высшей степени объективного спокойствия, и все-таки они живут в отчаянии".

Немецкие философы потому живут в отчаянии, что они, как утверждает Киркегор, не выбирают, и в то же время Киркегор убежден, что если сомнение возникает естественным путем, то "отчаяние вообще в воле самого человека". Снова то же самое противоречие: "Не выбирая, можно только сомневаться, а не

160





отчаиваться" — тезис. Немецкие философы "живут в отчаянии", потому что не выбирают.

А может быть, противоречие снимется, если допустить, что эстетик, о котором идет речь у Киркегора, уже совершил выбор?


^ ДЕМОНИЧЕСКИЙ ЭСТЕТИЗМ И РЕЛИГИЯ АБСУРДА

Если эстетик уже выбрал себя, то теряют силу понятия, установленные Киркегором. Во-первых, в таком случае его эстетик уже не является природным индивидуумом, а эстетичес­кое отношение к миру — непосредственным; коль скоро имеет место волевой акт, которым эстетик полагает себя как таковой, стало быть, этот акт опосредует его отношение к миру и самому себе. А поскольку именно непосредственно-эстетическое отно­шение к миру характерно для язычества, как его понимает Киркегор, постольку его эстетик не может быть отождествлен с "язычником". Во-вторых, если эстетик выбрал себя таковым, значит, противопоставление его этику, основанное именно на том, что последний выбирает себя, а первый не выбирает, теряет свой смысл. И, наконец, если это так, то утрачивает свое значение то распространенное представление, разделяемое мно­гими комментаторами Киркегора, согласно которому этическое есть более высокая ступень по сравнению с эстетическим, по­скольку в данном случае само сравнение эстетического и этичес­кого как непосредственного и опосредованного, как природного и свободного, как языческого и христианского оказывается несостоятельным.

Это представление о Киркегоре служит как раз основой для его трактовки как христианского мыслителя, который — в полном соответствии с протестантской религиозностью — выделяет три стадии в развитии личности: эстетически-языческую как низшую, этическую как переходную и религиозную как наиболее высокую. Само это представление базируется, если не считать некоторых высказываний самого Киркегора (о них мы уже говорили в первой главе), на рассмотренной нами полемике этика с эстетиком, полемике, которая трактуется слишком прямолинейно: этик-де представляет точку зрения Киркегора, а эстетик — критикуемого "язычника". О косвенном методе Киркегора или совсем забыва­ют, или делают исключение для данного раздела, как это, кстати, сделал и русский переводчик Киркегора П. Г. Ганзен.

А между тем эстетик Киркегора — фигура куда более многослойная, чем может показаться читателю только что


6 П. П. Гайденко


161





проанализированного раздела. Вся трудность при рассмотре­нии этой фигуры возникает оттого, что для самого Киркегора эстетик выступает все время в двух измерениях. Одно из них — теоретически оформленное романтиками и Шеллингом, во всех оттенках описанное асессором Вильгельмом и отождеств­ленное с "природно-непосредственным" — находится на первом плане и сразу же бросается в глаза. Второе — приглушенное, не сразу заметное, никем из романтиков, за исключением разве Гофмана, не выявленное, однако все время дающее о себе знать в виде тех противоречий и недоговоренностей, которые мы отмечали, излагая киркегоровскую концепцию этического и эс­тетического. Первое и второе измерения эстетического миро­воззрения то оказываются совпадающими, как бы накладыва­ющимися одно на другое, и тогда рассуждение Киркегора, выступающего от имени этика, кажется нам стройным и после­довательным, то вдруг расходятся, и мы начинаем замечать, что фигура критикуемого эстетика двоится: один эстетик внима­тельно слушает своего оппонента-этика и не может не согла­ситься с его логикой, другой в это время иронически улыбается наивности и неубедительности аргументации этика. Соответ­ственно меняется и позиция читателя: он то покорен глубиной анализа этика и не сомневается, что последний выступает от имени Киркегора, то неожиданно для себя замечает, что, пожа­луй, позиция Киркегора скорее совпадает с эстетической. Это совпадение и расхождение двух разных понятий эстетического и создает ту игру персонажей и точек зрения, которая мешает разглядеть позицию самого Киркегора.

А между тем тот факт, что фигура эстетика у Киркегора двоится, объяснить нетрудно. Сложность задачи, которую пред­стояло решить Киркегору, состояла не только в том, что задача эта была экзистенциальной, то есть суд над эстетиком был судом над самим собой. Сложность состояла еще и в том, что романтическое миросозерцание, названное Киркегором эстети­ческим, само имело двойное дно: самосознание романтизма (философско-эстетические концепции Шеллинга, Новалиса, Шлегеля и др.), с одной стороны, и экзистенциальная позиция романтика как личности — с другой. Киркегор сразу решает несколько задач. Во-первых, он критикует идеологию романтиз­ма, те философские построения, в которых романтизм себя осмысляет, во-вторых, он раскрывает различие между этими построениями и личной позицией романтиков. Решение этой второй задачи одновременно служит способом разрешения пер­вой; как мы видели, чаще всего иллюзии романтика о себе самом Киркегор развеивает, указывая на их несоответствие с реальным содержанием жизненной установки романтика. И,

162





наконец, Киркегор стремится решить еще и третью задачу:

вскрыв экзистенциальное содержание романтизма, указать вы­ход из состояния раскола с самим собой, характерного для романтического "я".

Поскольку все эти задачи Киркегор решает одновременно и поскольку к тому же он не сразу отдает себе отчет в том, что самосознание эстетика отличается от его экзистенциальной по­зиции, неудивительно, что он полемизирует то с первым (непо­средственный эстетик), то со второй (расколотый эстетик, уже совершивший выбор).


^ 1. Дон Жуан и Фауст — две стадии демонического эстетизма

Обнаружить фигуру второго эстетика, того, который не может быть назван "непосредственно-природным" человеком, ибо, в сущности, он уже выбрал себя, позволяет рассмотрение других статей в работе "Или — Или", и прежде всего наиболее интересной из них — "Музыкально-эротическое", посвященной анализу моцартовского "Дон Жуана". Эта статья следует непо­средственно за афоризмами, которыми открывается работа, и может служить своеобразным введением в наиболее важные и серьезные произведения Киркегора — "Понятие страха", "Бо­лезнь смерти" и др. Идея Дон Жуана, говорит Киркегор, рожде­на христианским мировоззрением, она немыслима внутри язы­ческой культуры. Язычество не знает той атмосферы, в которой впервые становится возможным Дон Жуан, этот новый миф, чьим продолжением и развитием, согласно Киркегору, является мифологический образ Фауста. Впоследствии, в первой четвер­ти
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   39

Похожие:

Москва Издательство \"Республика\" iconАзербайджанская Республика, Республика Армения, Республика Беларусь,...
Азербайджанская Республика, Республика Армения, Республика Беларусь, Республика Казахстан, Республика Кыргызстан, Республика Молдова,...
Москва Издательство \"Республика\" iconКнига представляет интерес для всех, кто интересуется развитием современной...
И. С. Вдовиной. — М.: Республика; Палимпсест, 2003. — 431 с. — (Мыслители XX века)
Москва Издательство \"Республика\" iconСправедливое
Пер с фр. Б. Скуратова, П. Хицкого. Послесловие Э. Шлоссер. Москва: Издательство "Гнозис", Издательство "Логос", 2005, 304 с
Москва Издательство \"Республика\" iconСправедливое
Пер с фр. Б. Скуратова, П. Хицкого. Послесловие Э. Шлоссер. Москва: Издательство "Гнозис", Издательство "Логос", 2005, 304 с
Москва Издательство \"Республика\" iconО природе сознания с когнитивной, феноменологической и трансперсональной...
...
Москва Издательство \"Республика\" iconКнига прозы «арабское танго»
...
Москва Издательство \"Республика\" iconМосква Издательство «гном»
А79 Развиваем связную речь у детей 6-7 лет с онр. Конспек­ты фронтальных занятий логопеда / Н. Е. Арбекова. — М. Издательство гном,...
Москва Издательство \"Республика\" iconЛбер проект атман трансперсональный взгляд на человеческое развитие...
У36 Проект Атман: Трансперсональный взгляд на человеческое развитие / К. Уилбер; Пер с англ под ред. А. Киселева. — М: ООО «Издательство...
Москва Издательство \"Республика\" iconКен уилбер один вкус Дневники Кена Уилбера Издательство аст издательство...
У36 Один вкус: Дневники Кена Уилбера / К. Уилбер; Пер с англ. А. Киселева. — М: ООО «Издательство act» и др., 2004. — 427, [5] с....
Москва Издательство \"Республика\" iconКнига прозы. Публикац и: александр ивановичсамойленк о. Жанр прозы: Журнал «Дальний Восток»
...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница