Москва Издательство "Республика"


НазваниеМосква Издательство "Республика"
страница15/39
Дата публикации05.03.2013
Размер7.64 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   39
XX в., Освальд Шпенглер счел возможным рассматривать миф о Фаусте как выражение мировоззрения не просто опреде­ленной эпохи в развитии европейского общества, но как миф, который по своей емкости определяет атмосферу всей европей­ской культуры, названной Шпенглером фаустовской, в отличие от культуры греко-римского мира как культуры аполлоновской.

Киркегор же склонен рассматривать идею Дон Жуана как более изначальную, чем идея Фауста. Оба, и Дон Жуан и Фауст, по убеждению Киркегора, представляют собой глубочайшее выражение духа культуры, рожденной религией христианства. "Когда именно возникла идея Дон Жуана, неизвестно; дос­товерно лишь то, что она принадлежит христианству и через христианство — средневековью" (46, 106).

Отличие христианского воззрения на мир, которое как раз и вызвало к жизни Дон Жуана, от древнегреческого (язычес-

163





кого) состоит, по Киркегору, в том, что христианство принесло с собой в мир эротическую чувственность. "Как принцип, как сила, как система в себе чувственность впервые положена хрис­тианством, и постольку христианство принесло в мир чувствен­ность" (46, 74).

Утверждение Киркегора на первый взгляд может показаться странным: ведь христианство, напротив, ведет борьбу с прин­ципом чувственности, который, согласно точке зрения отцов церкви, составляет как раз отличительную черту языческих религий. Однако Киркегор совершенно прав: отрицая права чувственности, христианское миросозерцание впервые создает ее в той форме, которая была неведома язычеству. "Так как чувственное отрицается, — пишет Киркегор, — то оно впервые выявляется, полагается тем самым актом, который исключает чувственное" (46, 74).

Греческий мир не знал обостренной чувственности именно потому, что она не исключалась его религией, и, стало быть, ему неведомо напряженное отношение к чувственности; она выступает как природное, естественное начало, которое никому не приходит в голову изгонять и запрещать. "Христианство,

— пишет Киркегор, — есть дух, и дух есть тот позитивный принцип, который оно принесло в мир. Но поскольку чувствен­ность рассматривается как определенная духовно, постольку ее значение усматривается в том, что она должна быть исключена;

но именно потому, что она должна быть исключена, она оп­ределяется как принцип, как сила... Чувственность... и раньше существовала в мире, но не как духовно определенная. Но какой же она была в таком случае? Она существовала как определя­емая душевно. Такой она была в язычестве и, если хотите найти наиболее совершенное ее выражение, — такой она была в Гре­ции. Чувственность, определяемая душевно, не есть противопо­ложность, исключение, а гармония и согласие. Но именно пото­му, что чувственность положена как гармонически определен­ная, она не положена как принцип" (46, 75).

Дон Жуан, по Киркегору, — это воплощение чувственности как "духовно определенной". "Если я мыслю чувственно-эроти­ческое сконцентрированным в одном индивиде, то я имею понятие чувственно-эротической гениальности" (46, 78).

Вступив в конфликт с духовным началом, чувственность перестала быть непосредственно-естественной. Она теперь

— антипод, враг духа*. Как отрицание духовного принципа


* Чувственность, выступающая как антипод духа, впервые приоб­ретает значение отрицательно-духовного, то есть становится злой, гре­ховной. Ибо зло в киркегоровском его понимании отличается от его

164





чувственность приобретает характер демонической и выступает как соблазн. "Дон Жуан — соблазнитель по самому своему существу. Его любовь не душевна, а чувственна, чувственная же любовь по самому своему понятию неверна, она абсолютно неверна, она есть любовь не к одной, а ко всем, то есть соблазняет всех. Она существует только на момент, а момент, согласно понятию, мыслится как сумма моментов, — и тем самым перед нами соблазнитель" (46, 114). И хотя греческие герои и боги в своем непостоянстве напоминают Дон Жуана, однако идея соблазна Греции чужда, поскольку эротическое начало лишено у греков того напряженно-демонического харак­тера, какой оно получает в средние века. Напротив, "Дон Жуан есть... выражение демонического, определенного как чувствен­ное" (46, 109).

В очерке "Силуэты" Киркегор дорисовывает образ Дон Жуана, показывая разрушительную силу его эротической гени­альности. Перед нами Дона Эльвира. "Эльвира, — пишет Кир­кегор, — интересует нас лишь постольку, поскольку для нас имеет значение ее отношение к Дон Жуану" (46, 226). Принад­лежать Дон Жуану — значит для Эльвиры "разорвать с Не­бом"; чтобы судить, что для нее любовь к Жуану, достаточно видеть стоящую перед ней альтернативу: или он, или спасение собственной души. "Ее любовь с самого начала есть отчаяние;

ничто, кроме Дон Жуана, не имеет для нее значения — ни на небе, ни на земле" (46, 226).

Именно то, что он губит душу Эльвиры, что он оказывается тем, кого она предпочитает самому Богу, доставляет Дон Жу­ану острое наслаждение. Собственно, не просто женщина есть предмет желания эстетика Жуана; скорее, он наслаждается соб­ственным наслаждением*, доставляемым ему сознанием нару­шения определенного запрета, преступления закона, вступления в единоборство с принципом. Этим как раз и отличается эро­тизм христианский от эротизма древнегреческого.

Можно, конечно, оспаривать киркегоровскую трактовку Дон Жуана, можно показать, что его изображение легендарного


кантовской трактовки: сама по себе чувственная склонность приобрета­ет значение греха только в том случае, если индивид, противоборствуя доброму началу, собственной волей выбирает чувственное как проти­воположное духу. Киркегоровский ход мысли параллелен Шеллингову;

последний тоже рассматривает зло как начало духовное, но со знаком минус: "Ибо не страсти сами по себе суть зло, и не с плотью и кровью, как таковыми, должны мы бороться, но с некоторым злом в нас и вне нас, злом, которое есть дух" (23, 51).

* Впоследствии Ницше выразил ту же мысль: "Любят, в конце концов, не предмет вожделения, а собственное вожделение" (58, VIII, 109).

165





обольстителя есть проекция собственного миропонимания, вы­росшего в лоне романтизма, на гораздо менее раздвоенного средневекового героя, у которого больше комических черт, идущих от средневекового площадного искусства, чем той "дья­вольской раздвоенности", которую обнаруживает в нем Кир-кегор. Однако не достоверное изображение средневекового ми­фа, а интерпретация через него умонастроения самого Кир-кегора — вот что интересует нас в данном случае.

Так же как Эльвира находит свое продолжение в Гретхен, Дон Жуан развивается в Фауста. "На первый взгляд может показаться, — пишет Киркегор, — что различие между Эль­вирой и Гретхен — это только различие двух индивидуаль­ностей, переживших одно и то же. Между тем это различие намного существеннее, хотя его основа — не в существе этих женщин, а в принципиальном различии между Дон Жуаном и Фаустом" (46, 242—243). Последнее состоит в том, что если Дон Жуан выступает как натура непосредственная, ко­торая ясно не осознает, что же именно доставляет ей на­слаждение, которая мало задумывается о своем демонизме, то Фауст, напротив, есть "рефлектированный Дон Жуан";

не случайно Гёте, как, впрочем, и средневековая легенда, изо­бражает его философом-магом. "Фауст — демон, как и Дон Жуан, однако более высокий. Чувственное приобретает для него значение только после того, как он потерял весь прежний мир, но сознание этой утраты не исчезает, оно постоянно присутствует, и поэтому он ищет в чувственном не столько наслаждения, сколько рассеяния" (46, 243, 244).

В его наслаждении, в его отношении к женщине поэтому нет той легкости, той непосредственной радости, которой полон Дон Жуан. И потому вместо донжуановского дара обольщения у Фауста — "чудовищная рассудительность" (46, 248). И тот и другой испытывают чувственную радость от раскола, от нарушения гармонии; но Дон Жуан сам не сознает этого, и эта нерефлектированность придает тем больше очарования его об­лику, он становится тем неотразимее, чем непосредственнее говорит в нем его страсть. Именно поэтому легендарный лю­бовник не имеет никаких черт характера, кроме одной; именно потому всякая попытка показать становление Дон Жуана, опи­сать его биографию, изобразить его детство, семью и т. д., как совершенно правильно замечает Киркегор, сразу приземляет его. Такую попытку, в частности, сделал Байрон, и в его Дон Жуане, по Киркегору, убита идея в ее абсолютной чистоте. Байрон решился показать нам рождение Дон Жуана, рассказать нам о его детстве и юности, сконструировать его, исходя из контекста конечных жизненных отношений. Благодаря этому

166





Лон Жуан стал рефлектированной личностью, "потеряв иде­альность, которой он обладал в традиционном представлении" (46, 129).

2. ^ Музыка* как медиум демонической чувственности

Единственно адекватной формой выражения идеи Дон Жу­ана, по Киркегору, является музыка. Опера Моцарта есть аб­солютное выражение идеи Дон Жуана. Ни роман Байрона, ни комедия Мольера не могут адекватно передать эту идею. У Байрона Дон Жуан становится конечным, так что вместо идеи мы видим просто человеческий характер, а у Мольера перед нами тип, тип коварного обманщика, который наслажда­ется своей хитростью и ловкостью. И только моцартовский Дон Жуан передает идею во всей полноте и адекватности. Дело не только в том, что, как говорит Август Веттер, "в опере господ­ствует настроение и страсть, в драме — мысль и действие" (64, 117), хотя это, несомненно, тоже имеет место. Дело в том, что сама идея Дон Жуана, как идея демонического, где наслаждение и самораздвоение совпадают, есть, по Киркегору, идея музы­кальная. Если древнегреческое гармоническое мироощущение^ на­ходит свое адекватное выражение в пластике, то христианское мироощущение, как саморазорванное, извлекающее радость из боли, может быть передано только музыкой. "В эротической чувственной гениальности музыка имеет свой абсолютный предмет" (46, 78, 79). Это не значит, разумеется, как поясняет и сам Киркегор, что музыка не может выражать и иную реаль-


*Во избежание могущих возникнуть здесь недоразумений надо отметить, что, как и у всякого философа, размышления о музыке подчинены у Киркегора философской логике, логике его собственного мирочувствования. И вполне понятно, что, например, музыковеду кир-кегоровское истолкование оперы Моцарта "Дон Жуан" может пока­заться произвольным. Действительно, в отличие от музыковедческих анализов, которые являются общезначимыми в силу того, что описыва­ют произведение формально, киркегоровское истолкование имеет своей целью показать, как живет музыка Моцарта в целостном духовном мире личности. Такое истолкование, как раз в силу этого, не является общезначимым, его может принять только человек такой же или близ­кой духовной культуры. "Дон Жуан" Киркегора — это, пожалуй, музыкальный миф, но, будучи мифом, он открывает нам, как реально жила музыка Моцарта в определенную историческую эпоху. Что же касается степени адекватности восприятия Киркегора, то этот вопрос, как и вообще вопрос интерпретации эпохой тех или иных произведений искусства, достаточно самостоятелен и не может быть здесь рассмот­рен.

167





ность, иное настроение, но свой чистый, наиболее адекватный предмет, "абсолютный", как его называет Киркегор, она имеет именно в эротически-чувственной гениальности. Поэтому, со­гласно Киркегору, только христианское умонастроение, роди­вшее впервые эротическую чувственность, создало тем самым почву для появления новой музыки, которой не знал ни антич­ный мир, ни другие языческие культуры. И одно из наиболее совершенных музыкальных творений, где музыкальная форма и ее предмет полностью совпадают, — это, согласно Киркегору, моцартовский "Дон Жуан". "У Моцарта, — пишет он, — есть только одно произведение, которое делает его классическим композитором, а его имя — абсолютно бессмертным. Это произведение — "Дон Жуан" (46, 62).

В европейской философии начала XX в. стала очень попу­лярной идея, согласно которой западноевропейская культура нашла свое наиболее чистое выражение именно в музыке и даже конкретнее — в контрапунктической музыке, в то время как античность выразила себя наиболее полно в скульптуре. Эта мысль стала центральной в философско-исторической концеп­ции Освальда Шпенглера, с точки зрения которого "западная, фаустовская душа" в своей тоске по бесконечному рождает новый способ самовыражения, не свойственный никакой другой культуре, а именно музыку. "Фаустовская группа, — пишет Шпенглер, — слагается вокруг идеала чистой пространственной бесконечности. Ее центр — контрапунктическая музыка. От нее тянутся тонкие нити ко всем духовным мирам образов и сплета­ют математику бесконечных величин, динамическую физику, католицизм иезуитского ордена и протестантизм эпохи Просве­щения, современную машинную технику, систему кредита и ди­настически-социальное государственное устройство в одну гро­мадную целостность душевного выражения" (26, I, 277).

Собственно, шпенглеровская идея музыкальности западной культурной души, несомненно, ведет свое начало от характер­ного для немецкой философии, начиная с романтиков и Шопен­гауэра, интереса к музыке как особой, отличающейся от всех остальных, форме искусства; этот интерес к музыке и ее даль­нейшее философско-культурное осмысление имеет место у Ниц­ше и Вагнера; Шпенглер только включает их размышления в иную структуру понятий.

Киркегоровская концепция музыки, возникшая задолго до Ницше, не имеет также связи и с шопенгауэровской. В ряде моментов она, правда, соприкасается с идеей Шопенгауэра, который полагал, что музыка, в отличие от всех остальных искусств, есть непосредственное выражение воли, составляющей сущность бытия, в то время как живопись, скульптура и т. д.

168





изображают только мир представления. Музыка как выражение воли — эта мысль в известной степени близка Киркегору, но само понимание воли у обоих мыслителей различно.

Истоки киркегоровской концепции музыкального как непо­средственного выражения эротической чувственности прежде всего следует искать в общей для романтизма тенденции к уг­лублению во внутренний мир индивида, в интересе к этому внутреннему миру. Еще Шиллер в статье "О наивной и сен­тиментальной поэзии", оказавшей, как известно, значительное влияние на романтиков, различал "музыкальную" и "пластичес­кую" поэзию. "В зависимости от того, воспроизводит ли поэзия известный предмет, как это делают изобразительные искусства, или, подобно музыке, лишь вызывает известное состояние духа, не имея для этого необходимости в известном предмете, она может быть названа изобразительной (пластической) или музы­кальной. Последнее выражение относится, таким образом, не только к тому, что в поэзии действительно и по материалу является музыкой, но и вообще ко всем тем ее воздействиям, которые она может создавать, не занимая воображения оп­ределенным предметом" (25, VI, 452). Нет надобности доказы­вать, что это различие между "пластической" и "музыкальной" поэзией совпадает, по существу, с различением наивного и сен­тиментального искусства. Таким образом, киркегоровская мысль о "пластическом" греческом и "музыкальном" современ­ном мировосприятии непосредственно восходит к истокам ро­мантической концепции искусства.

Музыка вообще была одной из наиболее излюбленных тем романтической литературы. Достаточно хотя бы вспомнить, что герои романов Новалиса ("Генрих фон Офтердинген"), Вакенродера ("Фантазии об искусстве для друзей искусства" — сочинение, написанное Вакенродером от имени вымышлен­ного персонажа — композитора Иосифа Берлингера), Гофмана ("Крейслериана") и др. — музыканты, мировосприятие которых не случайно пытаются воссоздать романтики; они тем самым реализуют свои теоретические рассуждения о музыке как "са­мом романтическом из всех искусств" (Гофман), о внутреннем родстве музыки и поэзии — ведь Генрих фон Офтердинген Новалиса — поэт-музыкант. Композитор Людвиг в диалоге со своим другом поэтом Фердинандом ("Поэт и композитор" Гофмана) заявляет, что "только в царстве романтики музыка дома". Более того, у Гофмана был не менее серьезный интерес именно к опере Моцарта "Дон Жуан", которой он "посвятил новеллу "Дон Жуан", впоследствии включенную в первую кни­гу "Фантазий в манере Калло". Здесь Гофман высказывает характерную для романтизма и, как мы видели, важную также

169





и для Киркегора мысль о том, что музыка дает возможность выразить то, что сокрыто глубоко во внутреннем мире и что не может быть выражено никаким словом (37, I, 136).

Кроме наиболее общего понимания музыки как искусства, которое освобождает человека от мира жизненной прозы, воз­вышает его, переносит в иной, прекрасный мир гармонии и свет­лой радости, понимания, характерного для большинства ро­мантиков, у них более или менее отчетливо прорисовываются две тенденции в трактовке музыки. Первая — ее можно было бы назвать "онтологически-космической" — выступает наи­более явственно у Новалиса, Вакенродера, Тика; все они склон­ны характеризовать музыку как праоснову всех вещей, как некую "звучащую душу природы", таинственную, не вырази-мую ни в какой другой форме, кроме музыкальной. Как спра­ведливо замечает И. Миттенцвай, автор большого исследова­ния "Музыкальное в литературе", "для Вакенродера, как и для Тика, музыка тождественна с метафизической праосновой бы­тия" (55, 113, 114).

Теоретическим выражением этой тенденции можно считать, пожалуй, концепцию музыки Шеллинга, как она выразилась в его "Философии искусства". Это космически-онтологическое понимание музыки наглядно выступает в отрывке, где Шеллинг как бы подводит итог своему рассмотрению музыки: "Мы только теперь можем установить высший смысл ритма, гармо­нии и мелодии. Они оказываются первыми чистейшими форма­ми движения в универсуме и, созерцаемые в своей реальности, суть для материальных вещей способ уподобления идеям. Не­бесные тела парят на крыльях гармонии и ритма; то, что назвали центростремительной и центробежной силой, есть не что иное, как второе — ритм, первое — гармония. Музыка, поднявшаяся на тех же самых крыльях, парит в пространстве, чтобы соткать из прозрачного тела звуков и тонов слышимый универсум" (22, 208. Курсив мой. — П. Г.).

Даже различие между музыкой античной и современной* Шеллинг поясняет с помощью космически-натурфилософских параллелей: "В мире планет преобладает ритм, движения этого мира — чистая мелодия; в мире комет царит гармония. Подо­бно тому как весь мир нового времени в целом подчиняется центростремительной силе по отношению к универсуму, ох­вачен исканием центра, так же [ведут себя] и кометы, движения которых обнаруживают одно лишь гармоническое переплетение без всякого ритма; с другой стороны, жизнь и дела древних,


* По Шеллингу, в греческой музыке наиболее важное значение имеет ритм, тогда как в современной — гармония.

170





равно как и их искусства, были экспансивными, центробеж­ными, т. е. в себе абсолютными и ритмичными; также и в дви­жениях планет господствуют центробежные силы — экспансия бесконечного в конечное" (22, 208).

Правда, в отличие от Шеллинга, еще сохранившего некото­рые традиции рационалистического XVIII в. и считавшего му­зыку более примитивной формой выражения, чем поэзия или пластика, поскольку "она включает образы в их еще хаотичес­ком и нерасчлененном виде" (22, 209), романтики видят в музы­ке наиболее высокое искусство. Для них она служит способом выражения глубоких тайн жизни души, как и жизни природы. "Музыка, — пишет Тик, — есть последнее дыхание духа, тон­чайшая стихия, из которой, как из невидимого источника, пита­ются сокровеннейшие сны души" (55, 112).

Романтикам удается совмещать этот "космизм" музыки как "слышимого универсума" с рассмотрением ее как выражения глубочайших "снов души", поскольку душа рассматривается как "микроуниверсум", созвучный великой душе природы.

Однако по мере того, как романтизм все больше углубляет­ся во "внутреннее", в нем появляется и другая тенденция, которая, впрочем, так же как и первая, не находит своего систематического выражения, а потому нигде сознательно не противопоставляется первой и даже не всегда отделяется от нее. Эта вторая тенденция находит свое выражение в противопо­ставлении "внутреннего", как "музыкального", "внешнему", как "пластическому". Ее начало в известной степени восходит к уже цитированному выше Шиллеру, а свое теоретическое выражение эта вторая тенденция получает у другого мыслителя — Гегеля*.


* Гегелевский подход к музыке отличается от шеллинговского с самого начала тем, что он рассматривает ее включенной в мир исторически становящейся духовности, или, как сейчас это назвали бы, рассматривает ее через призму философии культуры, а не философии природы, исторически, а не космологически. При этом оказывается, что музыка есть более высокая форма искусства, чем живопись или пласти­ка (как это было у Шеллинга), ибо ее предмет — "внутренняя стихия" — есть нечто, возникающее на более высокой ступени развития духа, чем предметы внешнего изображения. "Для музыкального выражения годится только совершенно лишенная объективности внутренняя сфера, абстрактная субъективность, как таковая. Это — наше совершенно пустое "я", самость без дальнейшего содержания. Таким образом, главная задача музыки будет заключаться в том, чтобы дать отзвучать не самой предметности, а наоборот — тому способу, каким внутренняя суть соответственно своей субъективности и идеальной душе отдается своим движениям" (7, XIV, 97).

Музыка, как видим, имеет, по Гегелю, своим предметом изображе­ния чистую субъективность, "звучащую душу" (7, XIV, 99). А потому, как замечает Гегель, она составляет противоположность скульптуре как искусству, изображающему тело. И поскольку Гегель выступает против

171





К этой тенденции, несомненно, примыкает и Киркегор, в то время как первая находит свое продолжение в философском построении Шопенгауэра, философии музыки Вагнера и, нако­нец, у Ницше.
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   39

Похожие:

Москва Издательство \"Республика\" iconАзербайджанская Республика, Республика Армения, Республика Беларусь,...
Азербайджанская Республика, Республика Армения, Республика Беларусь, Республика Казахстан, Республика Кыргызстан, Республика Молдова,...
Москва Издательство \"Республика\" iconКнига представляет интерес для всех, кто интересуется развитием современной...
И. С. Вдовиной. — М.: Республика; Палимпсест, 2003. — 431 с. — (Мыслители XX века)
Москва Издательство \"Республика\" iconСправедливое
Пер с фр. Б. Скуратова, П. Хицкого. Послесловие Э. Шлоссер. Москва: Издательство "Гнозис", Издательство "Логос", 2005, 304 с
Москва Издательство \"Республика\" iconСправедливое
Пер с фр. Б. Скуратова, П. Хицкого. Послесловие Э. Шлоссер. Москва: Издательство "Гнозис", Издательство "Логос", 2005, 304 с
Москва Издательство \"Республика\" iconО природе сознания с когнитивной, феноменологической и трансперсональной...
...
Москва Издательство \"Республика\" iconКнига прозы «арабское танго»
...
Москва Издательство \"Республика\" iconМосква Издательство «гном»
А79 Развиваем связную речь у детей 6-7 лет с онр. Конспек­ты фронтальных занятий логопеда / Н. Е. Арбекова. — М. Издательство гном,...
Москва Издательство \"Республика\" iconЛбер проект атман трансперсональный взгляд на человеческое развитие...
У36 Проект Атман: Трансперсональный взгляд на человеческое развитие / К. Уилбер; Пер с англ под ред. А. Киселева. — М: ООО «Издательство...
Москва Издательство \"Республика\" iconКен уилбер один вкус Дневники Кена Уилбера Издательство аст издательство...
У36 Один вкус: Дневники Кена Уилбера / К. Уилбер; Пер с англ. А. Киселева. — М: ООО «Издательство act» и др., 2004. — 427, [5] с....
Москва Издательство \"Республика\" iconКнига прозы. Публикац и: александр ивановичсамойленк о. Жанр прозы: Журнал «Дальний Восток»
...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница