Москва Издательство "Республика"


НазваниеМосква Издательство "Республика"
страница8/39
Дата публикации05.03.2013
Размер7.64 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   39
X, 35). Киркегоровское заявление о том, что судьба Сократа и его учение выступают в неразрывном единстве, опять-таки полностью совпадает с гегелевским: "...его судьба находится в единстве с его принципом..." (7, X, 37).

Однако само понимание сократовского "принципа отрица­тельности" и трактовка его судьбы у Киркегора отличаются от гегелевских. Если гегелевский Сократ изображается как мысли­тель, стоящий на моральной точке зрения, то у Киркегора, мы помним, Сократ выступает против моральной точки зрения*, которой придерживались, как полагал автор диссертации, софи­сты. "Учение Сократа, — пишет Гегель, — есть, собственно говоря, мораль, потому что преобладающим моментом в нем является субъективная сторона, мое убеждение и намерение... Сократ, таким образом, дал начало моральной философии..." (7, X, 37). В гегелевской философии различаются две этические позиции, возможные для индивида, — нравственная и мораль­ная. Нравственная позиция предполагает такое отношение ко


* Говоря о моральности сократовской позиции, Гегель имеет в виду серьезность, последовательность Сократа, отличавшие его пове­дение. Так, как вел себя Сократ, ведет себя, по Гегелю, только человек, отстаивающий принцип, в истинности коего он глубоко убежден. Имен­но наличие такого рода субъективного убеждения в истинности отстаи­ваемого принципа и действие в соответствии с этим убеждением делает, по Гегелю, позицию индивида моральной.

Так, Киркегор считает, что Сократ не имеет никакой позитивной истины, никакого положительного убеждения. Его истина носит чисто иронический, отрицательный характер; он убежден в неистинности того мира, в котором живет. Но, в отличие от людей, которые не принимают свою иронию слишком серьезно, Сократ последовательно делает все выводы из своей точки зрения, выпивая чашу с ядом. Этот поступок он совершает не ради отстаивания истинности какого-либо позитивного утверждения, а, скорее, он есть реализация той экзистенциальной пози­ции, которая была принята Сократом. В гегелевской трактовке Сократ

— это герой, гибнущий, так сказать, "за правое дело", в киркегоровской

— человек, гибнущий потому, что разрушил мир (дискредитировал истину), в котором он жил прежде, и не сумел создать новый, где мог бы жить теперь, а потому оказавшийся вне мира еще до своей смерти.

63





всеобщему, когда индивид непосредственно, не рефлектируя и не сомневаясь, принимает его за истинное и доброе; мораль­ная позиция, напротив, требует, чтобы это всеобщее установле­ние прошло проверку субъективностью, чтобы индивид сам пришел к пониманию того, что именно является добрым, чтобы он не принимал некритически всеобщий закон, установленный внешним авторитетом. Сама нравственная позиция, по Гегелю, может быть наивной — такой и была нравственность древних греков в досократовскую эпоху, — ив этом случае моральная позиция разрушает эту наивную нравственность. Но она может возникнуть в качестве более высокой, может снять в себе мо­ральность, вобрать ее в себя, и такая опосредованная нравст­венность, в которой уже содержится преодоленный момент моральности, является, по Гегелю, характерной для его эпохи.

Но что означает гегелевское заявление, что Сократ, в проти­воположность софистам, стоит на точке зрения морали? Это значит, что Сократ находит истину в субъективности и воюет с софистами, выдававшими в качестве истины "случайно при­шедшие на ум, ничем не обоснованные мысли" (7, X, 36). Роль Сократа в истории философии Гегель определяет тем, что он положил "истину как продукт, опосредованный мышлением..." (7, X, 35). По Гегелю, стало быть, Сократу ведома истина, в отличие от софистов, которые выдают за истину тот или иной субъективный принцип. Киркегор принципиально не согласен в этом с Гегелем; с его точки зрения, Сократ ищет истину, но не может ее найти, ибо она пока — "за его спиной". Поэтому точку зрения Сократа Киркегор не может назвать моральной, ибо последний не останавливается ни на чем прочном, догматичес­ки-позитивном — не случайно его облик так дробится у его последователей, не случайно они приписывают ему прямо про­тивоположные истины. Напротив, именно софисты, как полага­ет Киркегор, пытались выставить тот или иной моральный принцип, и как раз за это Сократ высмеивал их, ибо — здесь Киркегор согласен с Гегелем — все их принципы действительно носили произвольно-субъективный характер.

Спор Киркегора с Гегелем принимает характерный оборот:

Гегель наделяет субъективность индивида (в данном случае Сократа) достаточно большими полномочиями; эта субъектив­ность, взятая со стороны ее мышления (ибо, по Гегелю, именно мышление субъекта есть в нем "представитель" всеобщего), в состоянии собственными силами добраться до истины, ибо, хотя эпоха Сократа жила совсем иными представлениями и иде­алами, ему одному удалось выйти за пределы эпохи и увидеть новую эпоху, новую истину. Он собственными силами "вырвал­ся из сферы земного притяжения", то есть преодолел свою

64





прикованность к определенному времени, один воспарил над своим временем и перешел в иное.

По Киркегору, у субъективности такой силы нет. Самое большее, что она может сделать собственными усилиями, — это разрушить старую эпоху, разрушить прежние установления и идеалы и вырваться за их пределы, но, сделав это, она оказывается в пустоте, перед ней "ничто", из которого она не в состоянии выйти без помощи чего-то более реального. Сократ — величайший человек, говорит Гегель, он сумел выйти за пределы своей эпохи и достичь другой эпохи, которую не суждено было видеть никому из его современников. Сократ — несчастнейший человек, говорит Киркегор, он вышел за пределы единственно возможной для его времени истины и тем самым оказался вне истины, он разрушил единственно воз­можные для его времени идеалы и тем самым оказался вы­толкнутым из жизни при жизни. Человеку собственными си­лами дано лишь разрушать идеалы, но не дано их созидать. Сократ иронизировал над софистами именно потому, что они надеялись своими собственными, а потому произвольными установлениями заменить живой идеал, теперь убитый ими. Однако никогда человек не сможет вытащить себя за соб­ственные волосы — для этого ему нужен кто-то другой* или что-то другое. Самая большая сила, которая может быть дарована человеку, — это, по Киркегору, его гениальность. У Сократа как раз и был гений, но гений — это отрица­тельность, и самое большее, на что он способен, — разрушение существующего. Созидать ему не дано**.

Различная трактовка философской позиции Сократа приво­дит и к разному истолкованию его судьбы у Гегеля и Кир­кегора. Если, по Киркегору, Сократ убил самого себя, то есть привел в соответствие свое эмпирическое состояние со своим уже давно им достигнутым духовным состоянием, то для Геге­ля дело обстоит иначе. Сократ не сам выбрал себе смертный приговор, по существу, его наказал народ, который был вправе


* Экзистенциалистская концепция историчности существования ведет свое начало именно от этого способа рассуждения. Человек не все может, он может все только в пределах собственного времени, он властен над всем, кроме времени, он производит все, но не производит своего собственного способа производить — здесь лежит его граница, которую ему не дано переступить, ибо время — это бытие, а над бытием, если воспользоваться словами Хайдеггера, человек не гос­подин, он лишь его пастух. Время человека — это его судьба, которой не дано ему переступить.

** В работе "Понятие страха" Киркегор противопоставляет гению — разрушительной силе — пророка, как иной тип связи личности с бытием, со временем.


П. П. Гайденко


65





защищать те принципы своей жизни, на которые нападал Со­крат. "...Своим выступлением в греческом мире Сократ пришел в столкновение с субстанциальным духом и существующим умонастроением афинского народа, и поэтому должна была иметь место получившаяся реакция, ибо принцип греческого мира еще не мог перенести принципа субъективной рефлексии. Афинский народ, следовательно, не только имел право, но был даже обязан реагировать на него согласно законам..." (7, X, 85).

Некоторым исследователям представляется слишком произ­вольным тот метод, каким пользуется Киркегор при рассмотре­нии личности Сократа. Так, Р. Хайс отмечает, что, объясняя причины смерти Сократа, Киркегор не считается с некоторыми фактами: ведь Сократ принял решение выпить кубок с ядом, желая выразить этим несогласие с приговором суда, и т. д. (35, 225). Однако здесь, как нам кажется, Хайс обвиняет Киркегора в исторической неточности напрасно: Киркегору были хорошо известны обстоятельства смерти Сократа, однако сами эти обстоятельства не дают однозначного ответа на вопрос о дейст­вительных мотивах, которыми руководствовался Сократ; пото­му, кстати, его же собственные ученики непосредственно после случившегося спорили между собой о действительных мотивах его поступка. Учитывая это, Киркегор сознательно предпочел •дедуцировать то, что все равно невозможно "выцарапать" из фактов. И, надо сказать, его объяснение ничуть не менее убеди­тельно, чем объяснение Гегеля, тоже в данном случае исходив­шего не из фактов, которые можно истолковать самым различ­ным образом, а из иных, чем киркегоровские, философских предпосылок.

Спор Киркегора с Гегелем имеет еще один аспект. С точки зрения Гегеля, Сократ подчинился требованию афинского наро­да, потому что считал себя афинским гражданином и принимал всерьез это свое гражданство. За этим объяснением лежит сле­дующая концепция моральной позиции Сократа: моральность есть не отрицание существующих норм и обычаев, не разруше­ние их, а лишь требование оправдать эти обычаи перед судом разума; коль скоро они оправданы, они имеют полное право на существование. Это, собственно, проекция на Сократа позиции самого Гегеля; последний никогда не выступал с отрицанием общественных, правовых и нравственных институтов, он только считал необходимым для каждого индивида проникнуться со­знанием того, что эти институты соответствуют его, индивида, моральному принципу, а не противоречат ему, другими слова­ми, он требовал ввести отрицательный, субъективный момент, но ввести так, чтобы потом последний оказался снятым и тем самым лишенным своего разрушительного жала. Потому и ге-

66





гелевский Сократ, несмотря на все свое ироническое отношение к государственно-религиозным установлениям, практически оказывается настолько мудрым, что полностью признает те законы*, которые он сам же теоретически разрушал. Фигура Сократа у Гегеля становится героически-трагической.

Киркегоровский Сократ, напротив, оказывается в жалком положении человека, который, разрушив все позитивное, од­нако, в реальном своем существовании вынужден считаться с самой примитивной и грубой позитивностью, тем самым противореча самому себе. Ирония Сократа не позволяет ему ничего принимать всерьез, но как живой индивид он должен действовать и принимать всерьез практически то, что теорети­чески отрицает. Киркегоровский Сократ раздвоен, он отнюдь не выступает как герой. Сократ не может вынести своей раздвоен­ности и потому гибнет. Гибель Сократа в киркегоровской трак­товке означает не признание — пусть косвенное — греческой действительности, а ее полное и окончательное неприятие. От­рицательная позиция Сократа — вот его последнее слово, и хо­тя в ней нет того героизма и того эстетического ореола, кото­рым так любят окружать личность Сократа, однако это единст­венно возможная позиция в его ситуации. Если мы примем во внимание, что, анализируя позицию и ситуацию Сократа, Кир­кегор, по существу, анализирует свою собственную позицию и свою собственную ситуацию**, то мы поймем, почему его сочинения написаны под псевдонимами. Киркегор — Сократ XIX в., как он сам неоднократно говорил о себе, и потому ироническая позиция по отношению к действительности — его собственная позиция.

Ирония романтиков не удовлетворяет Киркегора своим са­модовольством, она рассматривается романтиками как способ разрешения противоречия с действительностью, тогда как на самом деле является лишь формой его выражения. Гегелевское снятие иронии Киркегор тоже не принимает, ибо усматривает в нем лишь философский способ примирения с действительнос­тью. Остается принять ироническую точку зрения с полным сознанием невозможности оставаться на ней, перенести проти­воречие личности с действительностью внутрь самой личности


* В противном случае зачем ему принимать на себя ответствен­ность за нарушение законов Афинского государства и выпивать яд в соответствии с их предписанием?

**0дин из исследователей Киркегора, Эдо Пивчевич, замечает, что "романтика означает для Киркегора не историческое явление, а оп­ределенную точку зрения" (59, 20). К этому следует добавить, что и сократовская ирония для Киркегора тоже не историческое явление, а позиция: на Сократа проецируется позиция самого Киркегора.

67





и там попытаться найти способ его разрешения. Вот почему Киркегор не может отрешиться от субъективности, вот почему он на протяжении всей жизни не может отбросить эту "роман­тическую предпосылку" (см. 67, 300—301)*.

Подводя итог, позицию Киркегора в ее исходном пункте

— диссертации — можно было бы сформулировать как требо­вание принять всерьез ироническую точку зрения. А принять всерьез на языке Киркегора означает взять ее не в качестве теоретического или эстетического, а в качестве экзистенциаль­ного принципа.

У романтиков ирония появляется как эстетическая игровая установка, с помощью которой происходит возвышение над конечной действительностью; принцип раскола личности с ми­ром здесь неожиданно предстает как средство освобождения личности, возвышения ее над миром. У Гегеля дается другое истолкование иронии, которое с известной степенью приближе­ния можно было бы назвать теоретическим; ирония находится на службе у абсолютного духа, появляясь в тот момент, когда ему надо снять отжившую форму нравственности, заменив ее новой, более высокой. Здесь ирония, подобно воде, двигающей мельничное колесо, служит определенному "делу"; повивальная бабка новой истины, она становится ненужной сразу же, как только дитя родится на свет.

В отличие от романтиков, еще не понявших, что они играют с огнем, Гегель явственно ощущает разрушительную силу иро­нии, однако его угол зрения, обусловленный общим духом его философии, позволяет ему увидеть действие этой силы направ­ленным на то объективное, субстанциальное начало, которое он называл "народным духом" и которое действительно подтачи­валось Сократом. У Гегеля нет оснований недоверчиво и с опас­кой смотреть на дело рук ироника: ведь этот результат был, по существу, запланирован в канцелярии мирового духа, так что сожалеть о гибели "прекрасной религии" и сетовать на "разъ­едающую силу" иронии не приходится.

Киркегор, подобно Гегелю, видит в иронии не средство "возвышения субъективности" над всем объективным, а опас­ное по своей разрушительной мощи изобретение. И в этом

— сходство Киркегора с Гегелем. Однако, в отличие от Гегеля, сосредоточивающего внимание на объективных результатах иронии, Киркегор прежде всего замечает, что ирония опасна для самого ироника, что это изобретение в первую очередь


*0б отношении Киркегора к романтизму Жан Валь высказыва­ется определенно: он считает, что Киркегор осуществил "разрушение и одновременно завершение романтизма" (67, 301).

68





обращается против изобретателя. Угол зрения у Киркегора другой, чем у Гегеля: если Гегель исходит из интересов дела (в данном случае — из интересов истории в целом, человечества в целом и т. д.), то Киркегор исходит из интересов личности, разумеется, не ее материальных, экономических и пр., а из ее духовных интересов. Взгляд Гегеля направлен на объективный результат деяния Сократа, жившего на переломе эпох; взгляд Киркегора — на внутренний мир личности, живущей этим

переломом.

Гегель исследует трещину, образовавшуюся на переломе двух эпох мировой истории, с точки зрения самой истории, для которой перелом был просто одним из эпизодов; Киркегор вслушивается и всматривается в человеческую судьбу, разо­рванную этой трещиной, для которой перелом мировой ис­тории оказался роковым. В известном смысле Киркегор здесь возвращается от Гегеля к романтикам, тоже принимавшим за исходное субъективность, внутреннее; однако он требует не играть в иронию, а жить в иронии, требует принять ее в качест­ве экзистенциальной позиции.

При более близком рассмотрении киркегоровского твор­чества мы увидим, что у него происходит очень своеобразный сдвиг в романтическом исходном принципе. То, что романтики принимали за реальное содержание своего мировоззрения, и то, что в действительности было таковым, — отнюдь не одно и то же. Киркегор впервые показал это различие самосознания ро­мантиков и реального содержания романтического умонаст­роения. Источником открытия послужило требование Киркего­ра экзистенциально истолковать принцип иронии; в результате этого открытия обнаружилось, что эстетизм как сознательная мировоззренческая установка романтиков (нашедшая наиболее полное выражение в работах Шеллинга) существенно отличает­ся от эстетизма, если его взять как экзистенциальный постулат. Выявление этого различия проходит через все творчество Кир­кегора; в данной работе мы попытаемся последовательно пока­зать, как фигура "непосредственного эстетика" (романтика, как он сам себя осознает) постепенно превращается у Киркегора в "демонического эстетика" — неоромантика, фигуру, откры­тую Киркегором задолго до ее появления в неоромантическом искусстве конца XIX — начала XX в.

Диссертация Киркегора не только указывает на происхож­дение его косвенного метода как своеобразного воспроизведе­ния сократических диалогов, она служит также ключом к пони­манию дальнейшего творчества Киркегора. В ней намечена уже и проблематика, вокруг которой сосредоточится в дальнейшем его интерес, и его собственная позиция, то направление, в кото-

69





ром эта проблематика будет рассматриваться. Более того, уже в своей диссертации Киркегор отчасти предвосхищает ту фор­му, тот жанр, в котором он чаще всего будет писать свои сочинения. Поскольку ироник с необходимостью пользуется диалектикой как единственным адекватным для него способом мышления и поскольку диалектик — это особого рода поэт, постольку поэтическая, лишенная однозначности форма само­выражения уже здесь рассматривается Киркегором как наи­более приемлемая для ироника (45, 342). Правда, не всякая поэзия тождественна диалектике; впоследствии Киркегор, по-видимому, будет искать как раз тот род поэзии, в котором всего адекватнее он мог бы выразить свою трагически-ирони­ческую экзистенцию.

Мы рассмотрели принцип иронии, как он трактуется Кир­кегором, и связь его с псевдонимным характером творчества философа, с косвенным способом мышления. Однако только содержательное рассмотрение проблем, занимавших Киркего-ра, содержательное рассмотрение его полемики с романтиками и Гегелем, с одной стороны, и с ортодоксальной протестант­ской церковью — с другой, позволят разобраться в том, что такое киркегоровская ирония.


^ 6. Ирония и эстетизм

Если диссертацию Киркегора Р. Хайс сравнивает по ее значению для последующего творчества мыслителя с гегелев­ской работой "Различие между системой Фихте и Шеллинга", то можно, пожалуй, найти у Киркегора и аналог гегелевской "Фе­номенологии духа" — им будет его первое произведение "Или — Или". Как в "Феноменологии духа" содержатся основные идеи философии Гегеля, развернутые затем в последовательно продуманную систему, так и в "Или — Или" присутствуют все основные моменты, намечаются все те узлы, которые будут развязываться Киркегором на протяжении всей его жизни. Поэ­тому не будет натяжкой, если мы отнесем к этой работе слова Маркса, сказанные им по поводу гегелевской "Феноменологии духа", и назовем ее "истоком и тайной" Киркегорова учения.

Как и большинство работ Киркегора, "Или — Или" — сочи­нение псевдонимное. Издатель его (псевдоним Виктор Эремита) сообщает во введении, что он нашел две рукописи, написанные, несомненно, разными авторами, о чем можно судить не столько по содержанию их, сколько по стилю, манере писать, свидетель­ствующей о совершенно различном мироощущении обоих. Пер­вая рукопись представляет собой собрание статей, объединен-

70





ных, однако, стилистически; они написаны легко, изящно, со­держание их всегда находит краткую, лаконичную и прозрач­ную форму, поэтому читаются они без труда и доставляют удовольствие. Все это и дает основание издателю впредь назы­вать неизвестного автора первой рукописи "эстетиком". Вторая рукопись тяжеловесна, выдержана преимущественно в эписто­лярном жанре и лишена того эстетического колорита, того легкого оттенка иронии, который придает очарование первой. Если автор первой части анонимен, то автор второй — не совсем неизвестен; хотя и нет сведений о его личности, но указана по крайней мере его, так сказать, сословная принадлеж­ность — судебный заседатель.

Насколько самому издателю ироническая манера первого автора ближе, чем несколько назидательный тон второго, мож­но судить по его описанию стилистических приемов обоих, где он рекомендует любезным читательницам "последовать благо­намеренному совету господина Б" (так именует Эремита судеб­ного заседателя), и эта ирония, что важно отметить, амбивален­тна; она исходит от Киркегора и не исходит от него (46, 25).

Первая часть "Или — Или" — произведение романтической литературы как по тематике, так и по форме; она представляет собой ряд статей, из которых большинство посвящено пробле­ме "музыкально-эротической", и потому статью под этим на­званием, помещенную среди них, можно считать, пожалуй, наиболее адекватным выражением темы всей первой части. Именно любовная тема легла в основу большинства роман­тических произведений, начиная с гётевского "Вертера", бай-роновского "Дон Жуана" и кончая "Люпиндой" Шлегеля. Если по тематике Киркегор целиком остается в русле романтической литературы, то по выполнению он значительно превосходит многие романтические произведения, и в частности "Люцинду". И превосходит благодаря тому, что находит более адекватную форму осуществления принципа иронии, чем Шлегель: он не создает одно произведение, в котором ироническое отстранение автора взрывает и разрушает единство и цельность построения, так что последнее расплывается в нечто бесформенное; принцип иронии реализуется в том, что Киркегор создает несколько взаимно друг друга объясняющих и в то же время друг друга пародирующих эссе. Каждое из них полностью сохраняет изя­щество и цельность формы и в то же время само снимает безусловность, законченность последней, но снимает без раз­рушения самой формы, без ее деэстетизации, без разрушения эстетической цельности произведения.

Этот способ пародирования ироником самого себя позволя­ет ему витать над своими произведениями, не разрушая, од-

71





нако, их замкнутости, оставаясь совершенно неуловимым, со­храняя полное инкогнито: неуловимость, анонимность субъек­та, автора, особенно подчеркивается Киркегором. По совершен­ству осуществления романтического принципа Киркегор пре­взошел многих романтиков, и нельзя не согласиться с Хайсом, называющим первую часть "Или — Или" "литературным ше­девром романтической поэзии" (35, 231).

Первая часть открывается афоризмами, которые сразу же вводят в общую атмосферу, передают читателю умонастроение автора. Вот некоторые из них: "Старость осуществляет мечты юности; возьмите Свифта: в юности он построил сумасшедший дом, в старости сам туда попал" (46, 29). Или еще: "Женись, и ты раскаешься в этом; не женись — тоже раскаешься; женись или не женись — ты все равно раскаешься... Смейся над безуми­ем мира — и ты раскаешься в этом; рыдай над его безумием

— и ты тоже раскаешься; смейся над его безумием или рыдай

— ты все равно раскаешься; вешайся или не вешайся — ты все равно раскаешься..." (46, 49).

Ирония, как она выступает в афоризмах, должна, по замеча­нию самого Киркегора, выполнять эстетическую функцию: она есть средство превращения внутреннего противоречия и раскола индивида с самим собой в гармоническую целостность и завер­шенность произведения; она переплавляет собственную боль художника в чужую радость. "Что такое поэт? Несчастный человек; в его сердце — глубокая мука, но когда он... кричит, его крик звучит как прекрасная музыка..." (46, 27). Разве это не ироническое превращение?

"В одном театре начался пожар. За кулисами. Вышел клоун, чтобы объявить об этом публике. Все подумали, что это шутка, и стали аплодировать. Он повторил — аплодисменты громче. Я думаю, что мир погибнет под всеобщие аплодисменты..." (46, 40-^1).

Иронический поэт в трактовке Киркегора — это клоун, возвещающий о гибели мира под всеобщее ликование. Это — не ирония Фридриха Шлегеля, хотя и у него момент клоунады, шутовства был одним из важнейших. Но клоунада в понимании Шлегеля адресовалась к публике, сам автор только казался клоуном, но не был им в действительности; у Киркегора ироник

— прежде всего сам себе клоун. Если для Шлегеля ирония была средством возвыситься над действительностью, обрести свобо­ду по отношению к ней, а необходимость иронии вызывалась косностью и несвободой толпы, которая еще более подчерки­вала легкость и свободу ироника, если, таким образом, ирония Шлегеля была победной, то ирония Киркегора не приносит освобождения, а косность и несвобода публики не дают воз-

72





можности иронику перестать быть клоуном и стать самим

собой.

У Шлегеля ироник постоянно играет роль, и в этом его свобода, его превосходство над другими; у Киркегора клоун играет роль потому, что, даже если он попытается перестать ее играть, ему не дадут это сделать: его судьба — вечно оставаться комическим вариантом Кассандры, которая, пытаясь говорить всерьез, вызывает еще больший смех. Ирония Киркегора — не победная, или, как он сам говорит в диссертации, "самодоволь­ная", а трагическая. Ирония Киркегора — это не свободно выбранная позиция, как ирония Шлегеля, а судьба: поэт кричит, и его крик оборачивается "прекрасной музыкой", под которую мир, как загипнотизированный, идет в Тартарары...* Ирония как судьба, как роковое несчастье — это ирония Сократа, прозвучавшая накануне гибели эллинского мира.

Что же такое эстетик или поэт, судьба которого столь непоправимо иронична? Ответ на это и должна дать по замыслу Киркегора первая часть произведения — ответ в форме автоби­ографии эстетика, но не партикулярной, а философско-экзистен-циальной автобиографии. Все остальные статьи представляют как раз самоанализ эстетика, или, как любят говорить немцы, его Selbstbesinnung — самоосмысление. Правда, не везде это самоосмысление носит такой же характер, как в афоризмах;

часто Киркегор меняет ракурсы рассмотрения, и его эстетик выступает то как "самодовольный", "нерасколотый" романтик, то как "сократический ироник". И это как раз один из момен­тов, затрудняющих понимание киркегоровской позиции, вернее, затрудняющих ее однозначную трактовку.

Свою философскую автобиографию эстетик излагает в ста­тьях "Непосредственные эротические этапы, или музыкаль­но-эротическое" и "Силуэты". Обе статьи близки по содержа­нию. В первой, поводом к написанию которой послужила опера Моцарта "Дон Жуан" и вызванные ею размышления, Киркегор анализирует важную с точки зрения складывающейся у него концепции идею Дон Жуана. Как мы увидим далее при рас­смотрении вопроса о том, что такое эстетик. Дон Жуан у Кирке­гора, подобно Фаусту и Вечному жиду, выдвигается как класси­ческое выражение определенного, законченного в себе типа экзистенции. У Моцарта, пишет здесь Киркегор, "есть од-но-единственное произведение, благодаря которому он стано­вится классическим композитором и которое делает его абсо­лютно бессмертным. Это произведение — "Дон Жуан" (46, 62).

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   39

Похожие:

Москва Издательство \"Республика\" iconАзербайджанская Республика, Республика Армения, Республика Беларусь,...
Азербайджанская Республика, Республика Армения, Республика Беларусь, Республика Казахстан, Республика Кыргызстан, Республика Молдова,...
Москва Издательство \"Республика\" iconКнига представляет интерес для всех, кто интересуется развитием современной...
И. С. Вдовиной. — М.: Республика; Палимпсест, 2003. — 431 с. — (Мыслители XX века)
Москва Издательство \"Республика\" iconСправедливое
Пер с фр. Б. Скуратова, П. Хицкого. Послесловие Э. Шлоссер. Москва: Издательство "Гнозис", Издательство "Логос", 2005, 304 с
Москва Издательство \"Республика\" iconСправедливое
Пер с фр. Б. Скуратова, П. Хицкого. Послесловие Э. Шлоссер. Москва: Издательство "Гнозис", Издательство "Логос", 2005, 304 с
Москва Издательство \"Республика\" iconО природе сознания с когнитивной, феноменологической и трансперсональной...
...
Москва Издательство \"Республика\" iconКнига прозы «арабское танго»
...
Москва Издательство \"Республика\" iconМосква Издательство «гном»
А79 Развиваем связную речь у детей 6-7 лет с онр. Конспек­ты фронтальных занятий логопеда / Н. Е. Арбекова. — М. Издательство гном,...
Москва Издательство \"Республика\" iconЛбер проект атман трансперсональный взгляд на человеческое развитие...
У36 Проект Атман: Трансперсональный взгляд на человеческое развитие / К. Уилбер; Пер с англ под ред. А. Киселева. — М: ООО «Издательство...
Москва Издательство \"Республика\" iconКен уилбер один вкус Дневники Кена Уилбера Издательство аст издательство...
У36 Один вкус: Дневники Кена Уилбера / К. Уилбер; Пер с англ. А. Киселева. — М: ООО «Издательство act» и др., 2004. — 427, [5] с....
Москва Издательство \"Республика\" iconКнига прозы. Публикац и: александр ивановичсамойленк о. Жанр прозы: Журнал «Дальний Восток»
...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница