Москва Издательство "Республика"


НазваниеМосква Издательство "Республика"
страница9/39
Дата публикации05.03.2013
Размер7.64 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   39

отличие от Крысолова из одноименной поэмы М. Цветаевой киркегоровский клоун сгорает вместе с публикой.

73





С эстетико-психологическим анализом "Дон Жуана" перекли­кается статья "Силуэты", где Киркегор вновь возвращается к идее "Дон Жуана", но теперь она раскрывается через образ Эльвиры, соблазненной и покинутой им. Киркегор пытается в этой статье не только показать Дон Жуана через Эльвиру; он также прослеживает дальнейшее развитие идеи "Дон Жуана", как она выступает в образе Фауста; но Фауст, как и Дон Жуан, становится понятным благодаря его отражению в духовном мире Гретхен, и само различие Фауста и Дон Жуана открывается благодаря различию Гретхен и Эльвиры.

Обе статьи написаны в одном стиле; перед нами, несомнен­но, философская исповедь эстетика, обнаруживающая его ду­ховное происхождение. Но при этом тон исповеди едва заметно колеблется: она то принимает характер апологии, в которой уже не ощущается различия между исповедующимся эстетиком и записывающим его исповедь Киркегором, и здесь эстетик наименее ироничен, его дистанция по отношению к высказывае­мому им совершенно исчезает; то вдруг появляется едва замет­ное расщепление между исповедующимся и его духовником Киркегором, и из щели иронически смотрит духовник, а испове­дующийся принимает тут же холодно-небрежную позу челове­ка, на которого посмотрели насмешливо в момент исповеди.

От этих двух статей несколько отличается третья, посвящен­ная рассмотрению проблемы трагического, — "Различие между античной и современной трагедией". Здесь изложение вопроса принимает наиболее теоретически объективную форму, и толь­ко по содержанию можно видеть, что, в сущности, продолжает­ся все та же автобиография, но уже не от первого, а от третьего лица. И, наконец, последняя часть первого тома — "Дневник обольстителя" — написана уже не в форме философско-эстети-ческого эссе, а непосредственно в форме художественного произ­ведения. Это — дневники и письма молодого человека, несом­ненно того, чью философскую биографию мы уже знаем, письма к любимой девушке и дневники-комментарии к этим письмам, дающие возможность читателю все время видеть два плана происходящего: то, что разворачивается вовне — в отношениях двух любящих, и то, что совершается внутри одного из них; то, что "сказывается" в письмах, и то, что "не сказывается" в них. Но последней точкой зрения, к которой отсылают читателя, является здесь точка зрения самого эстетика; дневники коррек­тируют письма, но сами уже ничем не корректируются. Коррек­тив дневников выносится Киркегором за пределы романа. В ка­честве такого корректива выступает уже другая рукопись, напи­санная судебным заседателем, о которой речь пойдет ниже.

Одно из писем героя к любимой девушке, по существу, раскрывает как основной мотив романа, так и одну из характер-

74





ных черт эстетического мировосприятия, как его понимает Кир­кегор. Вот это письмо: "Моя Корделия! Ты знаешь, что я люб­лю говорить с самим собой. В себе я нашел личность, самую интересную из всех знакомых мне. Иногда я боялся, что у меня может иссякнуть материал для этих разговоров, теперь я не боюсь, теперь у меня есть Ты. Теперь и всю вечность я буду говорить с самим собой о Тебе, о самом интересном предмете с самым интересным человеком, ведь я — самый интересный человек, а Ты — самый интересный предмет" (46, 468).

Действительно, весь роман — разговор героя с самим собой, и не просто материалом, а предметом этого разговора является его отношение к любимой девушке. Благодаря ее присутствию, благодаря своему перевернутому отражению в ней он только и может видеть самого себя, более того, ее присутствие усиливает его интерес к самому себе, он раскрывается полностью в отноше­нии к женщине. А потому женщина и любовь к ней — единствен­ный путь к самоосознанию. Литература романтиков, переклю­чивших свое внимание на внутренний мир человека, уже показа­ла, что как только этот внутренний мир замыкается сам на себя, как только его смысловые центры оказывается возможным обнаружить в нем самом, не сталкивая для этого героя с внешни­ми событиями, то сразу же на первый план выступает тема любовная. Иными словами, как только "я становлюсь самым интересным человеком", "ты становишься самым интересным предметом". Мюссе, Жорж Занд, Байрон, Шлегель — все они не знают более адекватного способа раскрыть содержание внутрен­него мира своего героя, чем через создание эротически-напряжен­ного отношения "я" и "ты". Именно поэтому такая эротическая напряженность и становится не просто предметом изображения, но и предметом теоретического анализа Киркегора.

Итак, первое определение эстетика состоит в том, чтобы быть для себя самым интересным человеком. Центром всего существующего для него становится его "я"; здесь Киркегор фиксирует ситуацию, выявленную романтиками* и являющую­ся лишь эстетическим воспроизведением принципа трансценден­тализма, как его сформулировал Фихте. Все, что попадает в поле зрения эстетика, — люди, столкновения с ними, оп­ределенные ситуации, — все это служит лишь материалом, позволяющим эстетику созерцать, наблюдать самого себя, "рас­шифровывать" свое "я", —одним словом, "говорить с самим


*Ту же самую мысль в свое время очень точно передал Авг. Шлегель: "Поэты все же остаются Нарциссами". И как комментарий к Шлегелю звучат слова Новалиса: "Поэзия растворяет чужое бытие в своем собственном" (13, 122, 175).

75





собой". Внешнее становится только средством, целью всегда остается "я". Подобно тому как в философии Фихте природное начало выступает как средство, как тот материал, без уничтожения, преодоления которого не может быть достигнут высший нравст­венный идеал, точно так же для эстетика все, в том числе и другая личность, становится средством самоосмысления. Поскольку мы провели параллель между Фихте и романтическим эстетизмом, нельзя еще раз не отметить, что ригористически-моральной философии Фихте принцип наслаждения был глубоко чужд, чтобы не сказать враждебен; именно спор об этом принципе положил водораздел между Фихте и первоначально выступившим в качестве его последователя Шеллингом. Но что касается романтиков, то этот принцип у них оказался теснейшим образом связанным с рассмотрением "я" как "самого интересного человека". Второе, что характеризует киркегоровского эстетика, — это стремление к наслаждению, разумеется, не просто чувственному — это низший вид наслаждения, — а к духовному, которое достигается при величайшем напряжении всех внутренних способностей субъекта.

Религиозные философы, истолковывая киркегоровское по­нимание эстетизма, прежде всего пытаются показать, что эсте­тизм, как он понимается Киркегором, можно свести к известно­му принципу — "истина в вине"*. Такое толкование облегчает им задачу однозначного понимания его учения: он объявляется религиозным философом, и учение его сводится к ряду назида­тельных или в лучшем случае "трагически пережитых" истин. В отличие от своих истолкователей, пытающихся слишком легко обрести христианскую истину, чтобы успокоиться в ней, Киркегор не упрощает задачи. Его философия действительно экзистенциальна в том смысле, что он решает свою жизненную проблему — быть или не быть — и не просто преподносит верующим готовую истину, а ищет ее.

Что же такое стремление к наслаждению, составляющее центральный мотив всех поступков эстетика? Что приносит ему наслаждение? Красота — отвечает Киркегор. Красота — это Бог эстетика; не случайно Новалис отождествил красоту с исти-


*Так, Андерс Геммер в этой связи пишет: "Девиз эстетика гла­сит: in vino veritas, что означает: в вине (в наслаждении) — истина (истинная жизнь). Поэтому эстетик в собственном смысле живет лишь тогда, когда в стаканах искрится золотое вино, сияют огни и сверкают прекрасные женские глаза" (32). Эстетик Киркегора далеко не так примитивно понимает наслаждение и радость, как этого хотелось бы Геммеру, поэтому Киркегору значительно труднее решить свою задачу преодоления эстетического мироощущения, чем Геммеру. Хотя девиз in vino veritas приписывается эстетику самим Киркегором (см. "Stadien auf dem Lebensweg"), однако, как мы дальше увидим, киркегоровский эсте­тик значительно сложнее этой упрощенной схемы его.

76





ной' для эстетика действительно нет иной истины, чем красота. Поэтому он везде ищет красоту, и, подобно царю Мидасу, руки которого, прикасаясь к предметам, превращали их в золото, глаз эстетика, прикоснувшись к миру, обращает все в красоту, с той только разницей, что Мидас воспринимал красоту золото­го, сказочного мира как наказание, а эстетик — как величайшее благо. Ведь Мидас вынужден реально жить в царстве золота, а эстетик поселяет туда свое воображение — высшую и истин-нейшую, по теории романтиков, половину своего "я". Смысл человеческой жизни — в наслаждении красотой; так сформули­ровал точку зрения романтиков Шеллинг. "Какую высшую хвалу можем мы вознести владыкам земным, нежели благо­дарение за то, что даруют они нам и обеспечивают безмятежное наслаждение всем превосходным и прекрасным".

Здесь Киркегор затрагивает главный нерв романтизма: не принцип иронии, не принятие субъективности, внутреннего за исходный пункт, а именно поклонение красоте и рассмотрение прекрасного как истинного — вот наиболее глубокая предпо­сылка романтизма, как он выступил в Германии на рубеже XVIII—XIX вв. Действительно, принцип субъективной досто­верности был сформулирован еще Декартом в виде его извест­ного "cogito ergo sum", и тем не менее Декарт не был романти­ком. Из эмпирически истолкованного принципа субъективной достоверности исходил Юм — мыслитель очень далекий от романтического умонастроения. Наконец, в Германии этот принцип был развит Кантом, ибо трансцендентализм Канта есть не что иное, как требование исходить при постановке философских проблем и при их решении не из объекта, а из субъекта, но и Канта никто не может назвать романтиком. И даже ранний Фихте, в период, когда он оказал наибольшее влияние на романтиков, не может быть назван романтическим мыслителем; романтическая струя появляется у Фихте позже, под влиянием Шлейермахера. Этико-ригористическая окраска, которую имела философия раннего Фихте, его строгий протес­тантский активизм, деятельность, направленная на достижение высшего нравственного идеала, не имеют ничего общего с ро­мантическим умонастроением. Фихте здесь гораздо ближе к Канту, чем к Шлегелям или Новалису. У него, как впоследствии говорил Шеллинг, недостаточно развито чувство прекрасного, а поэтому нет органа для восприятия природы и искусства*.

* Вот как представляется различие между Фихте и романтиками (в частности, Шеллингом) Каролине Шлегель: "Несмотря на его (Фихте) несравненную силу мышления, на плотно сомкнутые ряды его умоза­ключений, ясность, точность, непосредственное созерцание "я" и вдох­новение изобретателя, присущие ему, мне всегда казалось, что он все же

77





Точка зрения субъективности, таким образом, еще не сос­тавляет специфики именно романтического умонастроения. Не составляет его и сама по себе ирония: ироник Сократ не был романтиком, так же как не был им в строгом смысле слова и ироник Гёте, а ведь о гётевской иронии неоднократно писал Ф. Шлегель.

Именно эстетизм был тем специфическим моментом, в сое­динении с которым принцип трансцендентализма и понятой через него иронии создал то своеобразное понимание мира и отношение к нему, которое получило название романтическо­го. Остается теперь обнаружить философские истоки этого эсте­тического отношения к миру, проследить генезис его становле­ния, ибо без этого не будет достаточно понят киркегоровский поход против эстетизма и подлинное значение этого похода.

Как в свое время Гегель в "Феноменологии духа" воспроиз­вел философские концепции своих предшественников, и прежде всего Канта, Фихте, Шеллинга, часто делая это путем проекции их на всемирную историю, так и Киркегор в своей "Феномено­логии" — "Или — Или", по существу, разыгрывает в лицах, драматизирует философемы Канта, Фихте, Шиллера, Шеллин­га, мифологемы Шлегелей и Новалиса. В гегелевской "Феноме­нологии" мы неожиданно раскрываем за определенным срезом сознания подлинник — "самосознание" Фихте, "абсолютное тождество субъекта и объекта" Шеллинга и т. д. Даже те разделы, где речь идет об исторически более ранних этапах развития сознания, часто оказываются осмыслением позиции того же Шеллинга или полемикой с ним.

Точно то же, правда, в ином стилистическом, методологи­ческом выполнении, имеет место и в "Или — Или": здесь слышны голоса Канта, Фихте, Шиллера, Шеллинга, Новалиса. Они беспрестанно полемизируют друг с другом, помогают друг другу обнаружить свое подлинное кредо, и — что самое главное — здесь они, наконец, получают возможность экзистенциально пережить свою теоретическую точку зрения. Каждая идея у Ки-ркегора выступает как личность. В этом смысле киркегоровское "Или — Или" — философский роман, роман идей, до сих пор никем не превзойденный. Здесь борьба идей приобретает более чистую форму, чем, например, в романах Достоевского.

Именно поэтому для раскрытия действительного содержа­ния работы "Или — Или" и открываемого ею творческого


ограниченный человек, но я объясняла это тем, что ему не хватает божественного дара проникновения, и если ты пробил круг, из которого он не мог еще выйти, то я готова думать, что ты сделал это не как философ, а, скорее, постольку, поскольку ты поэт, а он лишен поэтичес­кого дара" (письмо Каролины Шеллингу цит. по: 18, 83).

78





поиска Киркегора необходимо проследить тот путь, который прошло в своем развитии духовное явление конца XVIII и нача­ла XIX в., получившее название эстетизма. Это тем более важно, что в дальнейшем мы попытаемся показать, каким образом эстетизм преломился у самого Киркегора, превратив­шись в "демонический эстетизм", вылившийся в конечном счете в его "религию абсурда". Чтобы понять смысл такого превра­щения, необходимо сначала уяснить, что именно подверглось превращению, необходимо восстановить логику того реального художественного, эстетического и философского развития, ко­торое выступает у Киркегора в качестве предмета исследования или, вернее даже, — объекта духовного эксперимента. Если мы примем во внимание, что мир образов и идей, о котором пойдет речь, составлял ту атмосферу, в которой жил и которой дышал сам Киркегор, то станет понятным, что этот эксперимент он ставил на самом себе.


^ ЭСТЕТИЗМ КАК ТИП МИРОСОЗЕРЦАНИЯ

/. Эстетическое и нравственное в философии Канта

Кант не был знатоком и ценителем искусства, и его интерес к проблеме прекрасного вырастал не из желания разрешить трудности, возникавшие в области эстетики как философии искусства, а, скорее, из желания разрешить ряд проблем, воз­никших в лоне самой философии, именно из стремления найти способ объединения двух различных сфер ее — теоретической и практической. Тем не менее его исследование было своего рода "бесконечным толчком", оказавшим существенное влия­ние на развитие собственно эстетической проблематики. Причи­на этого была в том, что Кант своей "Критикой способности суждения" открывал возможность совершенно нового подхода к пониманию искусства и творческой деятельности художника;

он переносил центр тяжести всей эстетической проблематики из объективной сферы в субъективную. Вместо рассмотрения воп­роса, что представляет собой красота сама по себе, независимо от ее восприятия субъектом, Кант поставил вопрос о том, какова структура того субъективного состояния, которое мы называем эстетическим переживанием, характеризуя предмет, возбуждающий в нас подобное состояние, как прекрасный.

Такая постановка вопроса была лишь последовательным применением точки зрения трансцендентализма к сфере эстети­ки. В самом деле, в теории познания принцип трансценден-

79





тализма требует вместо старой, догматической постановки ос­новной гносеологической проблемы, сообразно которой требо­валось объяснить, каким образом наше знание согласуется с объективным предметом вне нас, прямо противоположной постановки вопроса: каким образом предмет, объект, согласует­ся с нашим знанием? В кантовском понимании это означает:

каков характер той субъективной деятельности, того акта субъ­екта, в результате которого предмет выступает как объектив­ный, существующий вне нас? Поставить вопрос о структуре деятельности субъекта как основании, а о самом предмете, о самом объекте как следствии — это и значит исходить из принципа трансцендентализма, как его понимает Кант. "До сих пор считали, — пишет Кант, — что всякие наши знания должны сообразоваться с предметами. При этом, однако, кончались неудачей все попытки через понятия что-то априорно устано­вить относительно предметов, что расширяло бы наше знание о них. Поэтому следовало бы попытаться выяснить, не разре­шим ли мы задачи метафизики более успешно, если будем исходить из предположения, что предметы должны сообразо­ваться с нашим познанием... Здесь повторяется то же, что с первоначальной мыслью Коперника: когда оказалось, что гипотеза о вращении всех звезд вокруг наблюдателя недоста­точно хорошо объясняет движения небесных тел, то он попы­тался установить, не достигнет ли он большего успеха, если предположить, что движется наблюдатель, а звезды находятся в состоянии покоя" (11, III, 87).

Тот же принцип, примененный к сфере эстетики как учения о природе прекрасного, должен требовать исследования не пре­красного, как оно явлено в природе, искусстве и т. д., а ис­следования той "способности человеческой души", функциони­рование которой вызывает у нас чувство прекрасного.

Чтобы понять, что такое чувство прекрасного, необходимо предварительно вспомнить, что кантовская философия исходит из определенного понимания процесса познания. Познание рас­сматривается Кантом не как созерцание предмета, а как его конструирование, так что предмет есть не исходный, а конечный пункт познания. В процессе теоретической, то есть познаватель­ной, деятельности принимает участие, с одной стороны, чувст­венность субъекта, которая аффицируется вещью в себе, так что результатом этого аффицирования является многообразие ощу­щений, и, с другой стороны, рассудок, который, в отличие от чувственности, есть не страдательная, пассивная способность воспринимать воздействие, а активная, самодеятельная способ­ность, конструирующая из чувственных ощущений то, что назы­вается предметом. Если чувственность дает материю познания,

80





то рассудок вносит принцип формы. Он синтезирует первона­чальное хаотическое многообразие, отливая его в некоторые единства в соответствии с априорными правилами синтеза _ категориями. Эти правила как раз и выступают как прин­ципы объединения многообразия. Познание есть процесс син­тезирования, в котором объединяются две разнородные способ­ности — чувственность, слепая без категорий рассудка, и рас­судок, пустой без материала чувственности.

Именно то обстоятельство, что рассудок сам конструирует предмет согласно априорным формам его — категориям, сни­мает вопрос о том, почему предмет согласуется с нашим знани­ем о нем, вопрос, над разрешением которого билась докантов-ская философия. Противопоставление чувственности, без кото­рой Кант не может объяснить происхождения материала зна­ния, и рассудка, без которого нельзя объяснить происхождения его формы, чрезвычайно важно с точки зрения специфики имен­но кантовского понимания трансцендентализма. Это противо­поставление эмпирического и априорного начал проходит вооб­ще через всю философию Канта. В его теории познания оно предстает как противоположность чувственности и рассудка, в этике — как противоположность склонности и долга. Одним словом, в основе философии Канта лежит противоположность эмпирического индивида и его сверхчувственного "я", тела (чув­ственность, страдательность, пассивность) и духа (рассудок, деятельность, активность), гетерономии — определения чем-то другим и автономии — самоопределения.

Однако кантовское учение и место в нем эстетической про­блематики будет непонятно, если мы не затронем здесь еще один вопрос. Кант определяет рассудок как спонтанную де­ятельность, которая, в отличие от чувственности, не нуждается в существовании чего-то другого, внешнего, что определяло бы ее. Это понимание рассудка как самодеятельности, однако, несколько ограничивается тем, что рассудок сам не в состоянии обеспечить свою деятельность материалом, а без этого она оказывается пустой, бессодержательной. Но при ближайшем рассмотрении обнаруживается, что формализм этой деятель­ности (ибо она дает ведь только форму, а содержание ее получа­ется из чувственности), ее внешнее отношение к содержанию тесным образом связано с другой стороной. Рассудок, оказыва­ется, нуждается для своей деятельности не только в эмпиричес­ком содержании (данные ощущения), но и в содержании смыс­ловом. Деятельность рассудка оказывается формальной в двух отношениях: во-первых, ей недостает материала, который она синтезирует, а во-вторых, ей недостает цели, ради которой она осуществляет свой синтез. Она нуждается, таким образом,

81





в двух опорах: снизу — в виде материала и сверху — в виде цели, смысла, который только и может служить движущим стимулом этой систематизирующей деятельности. Рассудок, та­ким образом, оказывается подобным машине, которая фор­мирует материал по известным правилам, но как материал, так и цель находятся вне ее самой, на ее долю выпадает формаль­ная деятельность формирования.

Не случайно кантовская система категорий рассудка не со­держит категории цели; все, что относится к смысловым струк­турам, лежит вне сферы кантовского рассудка. Не потому ли рассудок лишен возможности производить из себя также и со­держание и вынужден опираться на чувственность?

Но именно поэтому рассудок нуждается в качестве стимула, движущего начала, которое давало бы направление его деятель­ности, в чем-то ином. Таким движущим началом оказывается у Канта разум. В отличие от рассудка, дающего правила син­тезирования чувственного материала — категории, разум дает принципы для деятельности самого рассудка, ставит перед рас­судком цели, указывающие направление его деятельности и тем самым стимулирующие последнюю. Эти цели Кант называет идеями разума. Идеи можно назвать также понятиями разума, в отличие от категорий — понятий рассудка. Понятия разума служат условием смыслового познания, в отличие от того, которое дается рассудком, устанавливающим лишь причин­но-следственную связь. Кант называет поэтому разум бесконеч­ной способностью, в отличие от рассудка как способности конечной. Смысловое единство, сообщаемое рассудочным поня­тиям идеей, придает рассудочному знанию ту безусловную це­лостность, законченность в себе, которой оно никогда не может достигнуть только средствами рассудка. Это возможно потому, что смысловое единство довлеет себе, оно не нуждается ни в чем помимо него, в отличие от рассудочного единства, которое никогда не может быть завершено в силу уже указанной выше формальности и ограниченности рассудка*.


* "Трансцендентальное понятие разума всегда относится только к абсолютной целокупности в синтезе условий и заканчивается не иначе как в абсолютно безусловном, т. е. безусловном во всех отношениях. В самом деле, чистый разум все предоставляет рассудку, который имеет прямое отношение к предметам созерцания... Чистый разум сохраняет за собой одну лишь абсолютную целокупность в применении рассудоч­ных понятий и стремится довести синтетическое единство, которое мыслится в категориях, до абсолютно безусловного. Поэтому такое единство можно назвать разумым единством явлений (мы его называем смысловым единством. — П. Г.), тогда как единство, выражаемое категориями, можно назвать рассудочным единством. Таким образом, разум имеет отношение только к применению рассудка, и притом не

82





В теоретической сфере, отмечает Кант, достижение абсо­лютной целостности условий для любого данного явления, то есть его абсолютное познание, невозможно. Идея выступает здесь как принцип деятельности рассудка, но не как принцип синтезирования чувственности; в последнем случае научное по­знание заменяется телеологией, которую не признает новоев­ропейская наука. Идея есть цель, которую разум ставит перед рассудком и которая не может быть достигнута никогда, ибо эта цель противоречит возможностям самого рассудка: послед­ний может постигать только условия, но не в состоянии постиг­нуть безусловное, такое постижение означало бы выхождение за пределы самого рассудка. Идея как требование, как цель никог­да не может быть реализована в теоретической сфере, а потому и абсолютное познание никогда не может быть достигнуто. Поэтому когда заходит речь об идеях в сфере теоретического, то о них можно сказать (несмотря на их значение для рассудоч­ного познания): это только идея, но не реальность. В сфере теоретической законодательная способность — рассудок, и по­тому законом природы является необходимость.

Однако есть сфера, которая по самой своей сущности высту­пает как сфера непосредственного соприкосновения идей не с рассудком только, а с эмпирией, — это сфера практического, или этика. Здесь в качестве законодательной способности вы­ступает разум. Почему здесь идея предстает совершенно иначе, чем в теоретической сфере, понять нетрудно. Если в теории ставится вопрос "почему", то в практике ставится прежде всего вопрос "для чего". Та самая цель, которая имеет лишь опос­редованное отношение к опыту в теории (разум относится к опытному миру через рассудок), имеет непосредственное от­ношение к опыту в практике. Деятельность практическая, в от­личие от теоретической, целесообразна, то есть сообразуется с целью. А поскольку идея выступает как высшая цель или как высший смысл всякой деятельности (не будем забывать, что трансцендентальная философия имеет дело не с эмпирическими целями, а с чистыми, то есть не с определенными единичными целями того или иного человеческого поступка, а с трансценден­тальной целью), то она непосредственно отнесена к материалу этой деятельности. Вот почему Кант говорит, что идея — "не-


поскольку рассудок содержит в себе основание возможного опыта (так как абсолютная целокупность условий есть понятие, неприменимое в опыте, потому что никакой опыт не бывает безусловным), а для того, чтобы предписать ему направление для достижения такого единства, о котором рассудок не имеет никакого понятия и которое состоит в соединении всех действий рассудка в отношении каждого предмета в абсолютное целое" (11, III, 358).

83





обходимое условие всякого практического применения разума" (11,111,359).

Уже отсюда можно видеть, что разум выступает и в сфере теоретической, и в сфере практической, служа как бы соедини­тельным звеном между ними; но в первой сфере его функция только регулятивна (он служит лишь принципом регулирования рассудочной деятельности, не будучи сам в состоянии конститу­ировать предмет и тем самым непосредственно участвовать в построении знания), а в сфере практической конститутивна — категорический императив как закон практического разума есть непосредственное применение идеи разума к действитель­ности. Однако тот факт, что разум не может рассматриваться как конституирующий природную необходимость (таковым яв­ляется как раз рассудок), обусловливает и специфику осущест­вления практической идеи разума. Она здесь осуществляется не в силу необходимости (в силу необходимости человек следует не идее разума как нравственному принципу, а закону природы и выступает не как нравственный, а как чувственный), а в силу свободы. Индивида нельзя внешним образом принудить следо­вать нравственному закону (принудительное следование нравст­венному закону не является нравственным), он может только сам, свободно, по собственному убеждению осуществлять его.

Только после этого краткого обзора основных принципов кантовской философии мы можем рассмотреть его эстетичес­кую концепцию. Эстетика Канта вводит еще одну способность, которая, кроме уже известных нам рассудка и разума, входит в число априорных, не обусловленных эмпирически способнос­тей человеческой души, — способность суждения. Кант называ­ет ее способностью суждения именно потому, что, как известно, логическая операция суждения состоит в подведении одного понятия под другое, субъекта суждения под предикат. Этой логической функции соответствует определенная деятельность субъекта, с помощью которой многообразие чувственности подводится под единство рассудочного понятия. Такое подведе­ние необходимо, если учесть, что первоначально чувственность и рассудок у Канта разделены.

Способность суждения оказывается, таким образом, как бы средним членом, с помощью которого соединяются разнород­ные моменты. Именно в силу их разнородности они нуждаются в чем-то третьем, что осуществило бы функцию связи, посколь­ку ни один из противоположных моментов — ни рассудочное понятие, ни чувственное многообразие — не имеет собственного определения, через которое он мог бы соединиться со своей противоположностью. Когда мы имеем эмпирическое понятие, его связь с чувственным многообразием уже заложена в нем

84





именно потому, что его происхождение вторично, возникает у нас путем выявления и абстрагирования общих свойств предметов опыта; но когда перед нами чистое понятие рассудка, категория, не имеющая никакого признака, по которому мы могли бы ее применить к тому или иному чувственному материалу, то необходим посредник, могущий обеспечить воз­можность этого применения. Таким посредником, по Канту, и является способность суждения. В случае теоретического познания способность суждения выступает как воображение, могущее создавать наглядную схему той деятельности, ло­гическое выражение которой представляет собой категория рассудка. Образ продуктивного воображения, доступная со­зерцанию схема деятельности — это наглядный образ того, как соединить данное многообразие в единстве; воображение дает как бы чистый образ категории, и этот образ уже есть способ соединить эмпирическое многообразие, подвести его под логическую форму единства. Такова та роль, которую способность суждения играет в сфере теоретического знания. Однако, в отличие от двух уже названных способностей — рас­судка и разума, из которых первый дает законы природы, а второй — законы свободы, способность суждения не есть самостоятельная законодательная способность, и законов она не дает; поэтому и нет такой третьей сферы, которую можно было бы, по Канту, поставить наряду с миром природы и миром нравственности. Она не создает, таким образом, третьего мира, а предлагает лишь особый способ рассмотрения природного мира. "...Если должно существовать понятие или правило, первоначально возникшее из способности суждения, то оно должно быть понятием о вещах природы в той мере, в какой природа сообразуется с нашей способностью суждения, и, значит, о таком свойстве природы, о котором можно со­ставить понятие лишь при условии, что ее устройство со­образуется с нашей способностью подводить данные частные законы под более общие, которые не даны" (11, V, 108).

Мы видим, что способность суждения, которая выступает в сфере теоретической в качестве средства подведения многооб­разия под понятие и тем самым в качестве посредника, связыва­ющего рассудок с чувственностью, не рассматривается здесь как самостоятельная, ее роль как бы подсобна. Точно так же высту­пает она и в сфере практической, где выполняет задачу наилуч­шего подбора средств для выполнения цели разума — ту же задачу подведения единичного под всеобщее с той разницей, что всеобщее здесь — не рассудочное понятие, а идея разума. Но когда эта способность рассматривается самостоятельно, а не только в качестве подсобной, момента, необходимого для осу-

85





ществления познания или практической деятельности, то обнаруживается, что она тесно связана с чувством удовольствия или неудовольствия, которое тем самым впервые получает возможность своего объяснения средствами трансценденталь­ной философии. Если какое-либо представление, говорит Кант, относится нами не к познавательной способности, а вызывает в нас чувство удовольствия или неудовольствия, то такой способ отношения к представлению называется эстетическим*.

Чтобы точнее определить эстетическое суждение, следует ввести еще одно различие. Кант различает способность сужде­ния в зависимости от того, как она осуществляет функцию подведения единичного (многообразия созерцаний) под всеоб­щее (понятие рассудка или идею разума). Если то понятие, под которое подводится данное многообразие, имеется налицо, то способность суждения, подводящая многообразие под понятие, будет определяющей. С такой способностью суждения мы име­ем дело в сфере теоретической, когда понятие рассудка дано и нужно лишь соединить его с материалом чувственности. Но если понятие, под которое можно было бы подвести многооб­разие, не дано, предполагается, по поводу его только рефлек­тируют, то способность суждения в этом случае будет рефлек­тирующей. Поэтому рефлектирующая способность суждения, если она участвует в процессе познания, имеет лишь значение регулятивного принципа, направляющего научное исследова­ние, но не значение конститутивного принципа, который дается только рассудком. По отношению к природе рефлектирующая способность суждения не может "объяснить или, точнее, оп­ределить ее или дать для этого объективное определяющее основание всеобщих понятий природы... этого она не в состоя­нии", она рефлектирует "сообразно своему собственному субъ-


* Во избежание недоразумения следует вспомнить, что термин "эстетическое" выступает у Канта прежде всего в значении "чувствен­ное"; трансцендентальной эстетикой называется поэтому тот раздел "Критики чистого разума", в котором рассматривается учение о чувст­венности и ее априорных формах. Но поскольку уже до Канта термин "эстетическое" употреблялся в ином значении, и у Винкельмана эстети­ка выступает как наука о прекрасном, то и Кант в своей "Критике способности суждения" употребляет термин "эстетическое" также и в этом втором значении. Соответственно он различает эмпирическую чувственность (чувственное восприятие, ощущение), обозначая ее тер­мином Sinnlichkeit, и эстетическое чувство или чувствование — Sinn (см. 11, V, 126). Однако в этих разных значениях эстетического есть и общий момент, так что не случайно эти два, казалось бы, различных значения имеют общее название: и эстетическое в смысле чувственности, и эсте­тическое в смысле чувствования (удовольствия или неудовольствия) представляют собой некоторые модификации состояния субъекта.

86





ективному закону, в соответствии со своей потребностью, но в то же время в согласии с законами природы" (11, V, 118).

Именно поэтому, согласно Канту, один из видов рефлек­тирующей способности суждения, а именно эстетическое суж­дение, соотносит определенное чувственное представление с состоянием субъекта, а не с понятием объекта. "...Наимено­вание эстетическое суждение об объекте сразу же указывает, что хотя данное представление соотносится с объектом, но в суждении имеется в виду определение не объекта, а субъекта и его чувства" (11, V, 127). Когда рассудок и воображение соотносятся друг с другом (а это, как мы знаем, имеет место также и в любом познавательном акте), возможны два спосо­ба рассмотрения их соотношения. Во-первых, объективное, и тогда более или менее адекватное их соответствие, большее или меньшее "сообразование" обнаруживается в результате — в самом познаваемом предмете; он будет познан более или менее ясно и отчетливо в зависимости от этого. И во-вторых, их соотношение можно рассматривать субъективно, с точки зрения того, как определенная степень соответствия или, напротив, несоответствия этих способностей получает выраже­ние в душевном состоянии субъекта. В первом случае мы будем иметь дело с познавательным, во втором — с эстетичес­ким актом.

Таким образом, эстетическим свойством определенного представления является то, что в этом представлении можно назвать субъективным, то есть относящимся не к объекту этого представления, а к самому представляющему субъекту. Если представление о предмете независимо от его познания вызывает в нас чувство удовольствия или неудовольствия и если это чувство не связано с заинтересованностью в предмете как полез­ном или вредном, как согласующемся с нравственным прин­ципом или противоречащем ему*, то мы имеем дело с эсте­тическим суждением о предмете.

Что же вызывает в нас это чувство, если мы исключим все эмпирические и нравственные мотивы? Это чувство возникает потому, что представление об определенном предмете создает гармоническое равновесие двух моментов — чувственности и рассудка, моментов, которые обычно выступают как проти­воположные. Если предмет обнаруживает некоторую целесооб­разность, причем невозможно сформулировать в виде понятия


*В первом случае удовольствие или неудовольствие было бы связано с подведением предмета под эмпирическое понятие (пользы), во втором — под идею практического разума; и то и другое исключало бы возможность эстетического суждения.

87





ту цель, которая организовала его структуру, если мы непосред­ственно не усматриваем ни внешней по отношению к нему цели, для достижения которой он предназначен, ни внутренней, а рас­сматриваем его целесообразную форму, соотнося ее с нашим внутренним состоянием, а не с самим предметом, то в этом случае наше суждение является эстетическим, а предмет мы называем прекрасным. Он вызывает удовольствие, потому что при его созерцании наши познавательные способности прихо­дят в гармоническое равновесие; целесообразность прекрасного предмета являет нам случай, когда нет ни перевеса рассудка над воображением (понятие не выступает в своей односторонности, или, как говорит Кант, "не видно намерения"), ни перевеса воображения над рассудком (многообразие и единство уравно­вешивают друг друга). Итак, эстетическое чувство есть удоволь­ствие, вызываемое состоянием гармонического соответствия двух способностей — воображения, которое свободно, и рассуд­ка, вносящего закономерность. Если эти обычно противополож­ные моменты оказываются приведенными в соответствие, кото­рое Кант называет их "игрой", то субъект ощущает это соответ­ствие, эту "игру" как эстетическое наслаждение, а представле­ние, вызывающее эстетическое наслаждение, как прекрасное*.

Чтобы яснее представить себе направление, в котором была развита кантовская концепция эстетического, следует сразу же о;братить внимание на то обстоятельство, что прекрасное, по Канту, определяется через удовольствие, вызываемое гармони-


* Может возникнуть вопрос: чем отличается функция воображе­ния в эстетическом суждении от его функции в теоретической сфере, где воображение также необходимо в качестве посредствующего звена меж­ду чувственным многообразием и рассудочным единством понятия. Воображение, о котором идет речь, есть не репродуктивное воображе­ние, воспроизводящее образ предмета, уже когда-то созерцавшегося, а продуктивное, или творческое, воображение, впервые создающее об­раз. В "Критике чистого разума" Кант показывает, какую роль играет воображение в процессе познания: оно выполняет задачу создания наглядного образа или схемы понятия. Поскольку само понятие рассуд­ка выступает у Канта как правило синтеза многообразия, то воображе­ние, аффицируемое рассудком, создает как бы наглядную схему этого правила, то есть ту временную схему, "фигуру", образуемую после­довательностью моментов времени, которая указывает, как должно осуществляться правило, заданное в виде категории рассудка. При этом воображение работает не свободно, а под определенным руководством рассудка; рассудок диктует ему, какого рода правило должно принять наглядную форму схемы. Здесь воображение оказывается заранее за­программированным, а потому неудивительно; что созданный им об­раз-схема соответствует понятию. С эстетической функцией воображе­ния мы имеем, по Канту, дело в том случае, если воображение создает образ свободно, не определяясь никаким понятием, совпадающим с тре­бованием рассудка.

88-





ческим соответствием воображения и рассудка, то есть чувст­венного и интеллектуального принципов, и не имеет никакого отношения к миру нравственности. Здесь Кант оказывается последователем Руссо, для которого вся человеческая культура, развившая как интеллектуальные, так и эстетические способнос­ти индивида, тем не менее должна быть осуждена за то, что она не только не способствовала тем самым нравственному совер­шенствованию человека, но, напротив, вызвала порчу нравов. Кант неоднократно подчеркивает эту свою мысль. "...Прекрас­ное, — пишет он, — суждение о котором имеет в своей основе чисто формальную целесообразность, т. е. целесообразность без цели, совершенно не зависит от представления о добром, так как доброе предполагает объективную целесообразность, т. е. соотнесение предмета с определенной целью" (11, V, 229, 230).

Именно поэтому Кант с самого начала рассматривает эсте­тическое отношение как незаинтересованное; при этом в эстети­ческом восприятии, если хотят понять, что оно такое само по себе, не должно быть ни грана "материи" предмета, а только его форма. Ведь коль скоро появляется "материя", она вызывает или чисто эмпирическое удовольствие, или удовольствие, свя­занное с этической оценкой, но ни то ни другое не'должно примешираться, если мы хотим говорить об эстетическом сужде­нии, или суждении вкуса. "Вкус всегда оказывается варварским там, где он для удовольствия нуждается в добавлении возбужда­ющего (эмпирическое удовольствие. — П. Г.) и трогательного (удовольствие, связанное с нравственной оценкой. — П. Г.), а тем более если он делает их критерием своего одобрения" (11, V, 226). Любое представление о цели, которое могло бы возник­нуть при созерцании определенного предмета, тотчас сковало бы свободу воображения, которое, по словам Канта, "как бы играет, наблюдая [данную] фигуру..." (11, V, 233).

Однако при этом возникает вопрос: если суждения вкуса не имеют никакой точки соприкосновения с миром нравственным, то какое основание было у Канта заявить, что "Критика способ­ности суждения" представляет собою как бы мост, соединитель­ное звено между двумя другими его "Критиками", первая из которых исследовала возможности и границы теоретического разума, а вторая — возможности и границы разума практичес­кого? В результате исследования теоретической и практической деятельности субъекта Кант обнаружил, что эти две области — знание и поступок, наука и нравственность — построены на противоположных принципах и не имеют между собою ничего общего. Критика чистого разума показала, что законодателем в мире природы является рассудок, а потому законом ее всегда

89





будет необходимость, тогда как критика практического разума выявила в качестве законодателя нравственного мира разум, а в качестве принципа нравственного мира — свободу. Однако в способности суждения Кант открывает "среднее звено между рассудком и разумом" (11, V, 175). Стало быть, продукт этой способности — эстетические суждения — должен быть как бы соединением области природы и области свободы, а красота должна быть понята как "символ нравственности", по выраже­нию В. Ф. Асмуса (1, 157).

Как же в таком случае согласовать утверждение самого Канта о том, что "прекрасное совершенно не зависит от пред­ставления о добром" с его же рассмотрением способности суждения как среднего звена между рассудком и разумом?

Уяснить этот вопрос нам здесь тем более важно, что именно благодаря указанной неоднозначности, несогласованности при­веденных утверждений Канта возникает ряд интерпретаций его эстетики, в том числе и интерпретация романтиков.

Неоднозначность кантовской постановки вопроса возникает оттого, что у него весьма своеобразно трактуется отношение между рассудком и разумом. А именно: рассудок лежит в ос­нове теоретического отношения к действительности, и потому теоретическое, научное мышление в принципе индифферентно по отношению к нравственному миру. Отсюда, казалось бы, уже недалеко до утверждения, что наука может служить любым целям, что она есть лишь инструмент, как позднее скажет о ней А. Бергсон, инструмент, могущий выполнять любую програм­му, кто бы эту программу ни задавал и каким бы целям она ни служила. Но нет. Кант такого вывода не делает. Наука дейст­вительно индифферентна к нравственным принципам, но цели ей не может ставить кто угодно, цели ей дает и направляет ее деятельность чистый разум, и потому наука через разум имеет опосредованную связь с нравственным миром человека. Имен­но разум направляет науку, и потому она служит цели познания истины, хотя и никогда не достигает этой цели.

Аналогично обстоит дело и с эстетикой. Эстетическое чувство, чувство удовольствия, вызываемое гармоническим соответствием воображения и рассудка, совершенно индифферентно к добру. Эстетическое представляет собой гармонию чувственности и интел­лекта, оно, если угодно, организует человеческую чувственность, но не в соответствии с нравственным законом, а в соответствии с законом рассудка, то есть организует чувственность техническим, а не смысловым образом. На этом техническом характере эстетического чувства Кант определенно настаивает, не случайно же он подчеркивает, что разум не имеет отношения к эстетическому чувству — только рассудок "играет с воображением".

90





Однако к рассудку, как мы уже знаем, разум все-таки имеет отношение, и потому, пусть косвенным образом, он оберегает этически нейтральную красоту от служения дурным, безнравственным целям. Но, как и в случае с наукой, кантов-ский разум не имеет положительного, непосредственного от­ношения к красоте. Он лишь служит гарантией того, чтобы в качестве цели науке и искусству не была поставлена анти­разумная цель, и в то же время оставляет их совершенно свободными в смысле положительного определения, свобод­ными от нравственной цели.

Насколько серьезно Кант настаивает на понимании чувства удовольствия, вызываемого прекрасным предметом, как ней­трального, безразличного к нравственным понятиям, можно судить, если внимательно прочитать учение о возвышенном и его отличии от прекрасного. "Бросаются в глаза, — пишет здесь Кант, — и значительные различия между этими суждени­ями. Прекрасное в природе касается формы предмета, которая состоит в ограничении; возвышенное же можно находить и в бесформенном предмете, поскольку в нем или благодаря ему представляется безграничность и тем не менее примышля­ется целокупность ее; таким образом, прекрасное, по-видимому, берется для изображения неопределенного понятия рассудка, а возвышенное — для неопределенного понятия разума" (11, V, 250). Соответственно возвышенное не может быть уже рассмат­риваемо как "игра", в отличие от прекрасного: "...то, что трога­ет, по-видимому, не игра, а серьезное занятие воображения" (11, V, 250). Созерцание возвышенного предполагает совсем иное душевное состояние, чем созерцание прекрасного. Тут нет гар­монического соответствия воображения и разума (здесь, как выше пишет Кант, воображение связано не с рассудком, а имен­но с разумом). Напротив, здесь чувственность подавляется, но одновременно с этим возвышается нравственное "я". Созерцая возвышенное в природе, "то, в сравнении с чем все другое мало", мы испытываем сначала чувство подавленности, как существа чувственные, но тотчас же за этой подавленностью следует пробуждение нравственных сил, ибо созерцание воз­вышенного вносит идею бесконечного, а это — идея разума.

Так как созерцание возвышенного уже не вызывает "игры" способностей нашей души, то оно не сопровождается также и удовольствием, как созерцание прекрасного. Более того, здесь нет ощущения целесообразности, как при созерцании прекрас­ного: "...поскольку душа при этом не только привлекается предметом, но, с другой стороны, и отталкивается им, то удовлетворение от возвышенного содержит в себе не столько положительное удовольствие, сколько почитание или уважение,

91





т. е. по праву может быть названо негативным удовольствием" (11,V,250).

Таким образом, в отличие от прекрасного, возвышенное, действительно представляющее собой мост между чувственнос­тью и нравственностью, между царством природы и царством свободы, совершенно по-иному связывает эти два царства, чем это принято считать. Во-первых, эта связь совсем не являет собой гармонического соответствия, напротив, идея подавляет чувственность, точно так же, как она подавляет последнюю при любом нравственном акте. Во-вторых, поскольку имеет место подавление, то не может быть речи об "игре"; созерцание возвышенного — вполне серьезное занятие. Наконец, в-третьих, здесь нет того чувства эстетического удовольствия или наслаж­дения, которое сопровождает созерцание прекрасного.

Более того, возвышенное есть уже выход за пределы чисто эстетического рассмотрения предмета. "Качество чувства воз­вышенного, — говорит Кант, — состоит в том, что оно есть чувство неудовольствия эстетической способностью рассмотре­ния предмета..." (11, V, 267). Это чувство неудовольствия воз­никает как результат несоответствия того способа отношения к бесконечному (а именно чувственного способа отношения к нему), которое имеет место в данном случае, природе самой бесконечности — его-то Кант и называет "отрицательным удо­вольствием"; при созерцании возвышающего предмета "поло­жительное удовольствие" невозможно.

Подведем итог. Поскольку, как мы это попытались пока­зать, прекрасное, согласно Канту, не может служить мостом между миром природы и миром свободы, между чувственнос­тью и нравственностью по той простой причине, что оно не соприкасается с миром нравственности и примиряет с вооб­ражением не нравственный разум, а нейтральный рассудок, постольку в качестве соединительного звена, казалось бы, ско­рее должно выступать возвышенное, ибо здесь действительно налицо связь воображения именно с разумом. Однако и здесь в строгом смысле о мосте не может идти речь, ибо, как мы видим, гармонии между двумя противоположными способнос­тями не возникает, как не возникает и чувства удовольствия, сопровождающего обычно гармонию; напротив, воображение, скорее, оказывается угнетенным, подавленным, и тем нагляднее торжествует бесконечная способность — разум. Эта ситуация представляет собою воспроизведение в "Критике способности суждения" того самого принципа, который раскрывается Кан­том в "Критике практического разума" и в соответствии с кото­рым человек оказывается тем ближе к своему истинно челове­ческому назначению, чем более сильную чувственную склон-

92





ность он сможет преодолеть, чтобы выполнить требование нравственного долга. Подавление чувственности во имя выпол­нения нравственного закона — вот что порождает у нас, соглас­но Канту, чувство возвышенного.

Тот факт, что Кант в конечном счете не прокладывает действительного моста между миром природы и миром свобо­ды, чувственности и нравственности, что для него это только как бы мост, обнаруживается при анализе его учения о телеоло­гической способности суждения. Последняя, по замыслу автора, призвана соединить явление с идеей, то есть быть посредницей между чувственностью и разумом, а не рассудком. Она и слу­жит посредницей, но только как будто, не являясь ею реально. Этот факт только подтверждает, что Кант в своей философии остается последовательным. В самом деле, если бы в "Критике практического разума" он доказывал, что человек тем нравст­веннее, чем сильнее он в состоянии подавлять свои чувственные склонности, а в "Критике способности суждения", напротив, доказывал, что чувственность не только может находиться в гармонии с нравственностью, но даже содействовать осущест­влению нравственных принципов, его философия представляла бы собой чистейшую эклектику.


^ 2. Противоречие "прекрасной нравственности" в мировоззрении Шиллера

Однако, настаивая на одном принципе, Кант тем не менее не закрывает глаза на вопросы, остающиеся для него не совсем ясными, — об этом свидетельствует уже отмеченное нами выше "невыясненное отношение" между рассудком и разумом. Оно проходит через все произведения Канта, и та форма, какую принимает проблема соотношения рассудка и разума в "Крити­ке способности суждения" в связи с проблемой прекрасного, вызывает у последователей Канта ряд новых попыток развязать завязанные им узлы.

Одной из таких попыток, открывшей новый путь в по­нимании Канта и во многом предвосхитившей романтическую трактовку красоты, была эстетическая доктрина Фридриха Шиллера.

У Шиллера прежде всего бросается в глаза некоторое сме­щение акцентов. В статье "О причине удовольствия, доставляе­мого трагическими предметами" Шиллер, комментируя учение о возвышенном (ибо искусство трагедии, если его рассматри­вать с точки зрения эстетики Канта, должно быть отнесено к возвышенному), незаметно для самого себя пользуется при

93





этом иными средствами выражения, чем Кант. Если Кант называет чувство, вызываемое в нас зрелищем возвышенного, "благоговением", "преклонением" или чаще всего "уважением", ибо именно эти эмоции связаны у него с принципом нрав­ственности, то Шиллер, рассматривая состояние, возбуждаемое трагической ситуацией, называет его чувством "морального наслаждения", даже — более того — "сладостного восхищения" (25, VI, 58). При этом в теоретическом отношении он со­вершенно точно воспроизводит эстетическую концепцию Канта, разграничивая способности нашей души в полном соответствии с требованиями последнего: "Добром занимается наш разум, истиною и совершенством — рассудок, прекрасным — рассудок с воображением, трогательным и возвышенным — разум с во­ображением" (25, VI, 51). Как видим, Шиллер сознательно не отождествляет прекрасное и трагическое (то есть возвы­шенное), ибо он хорошо знает, что такое разум и что такое рассудок. И тем не менее все те описания внутреннего со­стояния, которые, по Канту, соответствуют созерцанию пре­красного, Шиллер применяет также для описания состояний, возникающих при созерцании возвышенного. В понятиях он следует Канту, но его собственное внутреннее чувство говорит ему совсем другое; он чувствует иначе, чем мыслит. Его рассудок и его способ видения мира не соответствуют друг другу. Поэтому во всех теоретических произведениях Шиллера обнаруживается несовпадение рассудочных категорий, в ко­торых он рассуждает, с поэтическим строем души, благодаря которому он "видит" предмет своих размышлений.

В способе выражения Шиллера "сказывается" больше, чем в его категориях, и то, что еще неосознанно находит свое выражение в его определении состояния субъекта, созерцающе­го трагическое зрелище, как состояния "удовольствия" или даже "наслаждения" (так что трагическое зрелище из "возвыша­ющего" становится "сладостным"), вполне сознательно выска­зывается Шиллером уже через год также и в понятиях. Он радикально меняет ударения, расставленные в кантовской эсте­тике, и создает тем самым в русле кантовской традиции учение, взрывающее здание философии, выстроенное Кантом.

Прежде всего Шиллер апеллирует к тому моменту, который остался наименее четко и однозначно выявленным в кантовской философии, а именно к соотношению рассудка и разума. В ста­тье "О грации и достоинстве" он заявляет, что "прекрасное доставляет удовольствие разуму" (25, VI, 163). Тем самым эстетический вкус, который у Канта был нравственно нейтраль­ным (так что человек безнравственный вполне мог иметь более развитый эстетический вкус, чем человек с высокоразвитым

94





чувством морального), объявляется Шиллером посредником между нравственным принципом и чувственной склонностью индивида: "Вкус как способность оценивать прекрасное являет­ся посредником между духом и чувственной природой, объеди­няя в счастливом согласии обе отвергающие друг друга приро­ды..." (25, VI, 164).

В кантовской эстетике подчеркивалось, что чувство прекрас­ного возникает в субъекте тогда, когда перед ним целесообраз­ный предмет, цель которого неизвестна. Однако же сам тот факт, что предмет представляет собой целесообразную органи­зацию, дает право рассматривать его, соотнося с идеями разу­ма, — ведь принцип целесообразности вносится только разу­мом; рассудку этот принцип чужд. Эта целесообразность, од­нако, есть, по Канту, характеристика только субъективного состояния, а не самого предмета. Последний ни в коем случае нельзя на этом основании считать совершенным, то есть ор­ганизованным сообразно идее разума. Совершенным, скорее, можно назвать состояние наших собственных способностей — рассудка и воображения, которые настолько взаимно удовле­творены, что им не нужно более вести борьбу за взаимное усовершенствование; они свободны от этого серьезного дела и потому играют. Как видим, разум действительно имеет от­ношение к эстетическому состоянию, однако его отношение, в отличие от той ситуации, когда речь идет о чувстве возвышен­ного, не содержательно, а формально. В состоянии эстетичес­кого наслаждения выполненным оказывается одно из условий, предъявляемых Кантом для отличения именно разума как оп­ределенной способности души от остальных способностей. Ра­зум требует целостности, завершенности, замкнутости на само­го себя; поэтому идея разума есть цель сама по себе и не нуждается для своего определения в чем-то внешнем. Это тре­бование выполняется как раз в случае эстетического воспри­ятия. Эстетическое удовольствие вызывается именно наличием такой целостности, которая уже потому, что она — целост­ность, не нуждается ни в чем другом, довлеет себе. В результате вместо борьбы и совершенствования наступает состояние удов­летворения и покоя.

Но, кроме вышеуказанного требования, разум определяется Кантом, если так можно выразиться, содержательно, и это содержательное определение состоит в том, что принцип или идея разума тождественна идее добра. Что это значит? По существу, не что иное, как требование, чтобы то, что признается целостным, завершенным, самодовлеющим, что, таким обра­зом, является целью для самого себя, признавалось таковым всеми, чтобы оно было общезначимым. Более того, содержание

95





принципа разума можно сформулировать вслед за Кантом еле-1 дующим образом: "Поступай так, чтобы ты всегда относился j к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого так
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   39

Похожие:

Москва Издательство \"Республика\" iconАзербайджанская Республика, Республика Армения, Республика Беларусь,...
Азербайджанская Республика, Республика Армения, Республика Беларусь, Республика Казахстан, Республика Кыргызстан, Республика Молдова,...
Москва Издательство \"Республика\" iconКнига представляет интерес для всех, кто интересуется развитием современной...
И. С. Вдовиной. — М.: Республика; Палимпсест, 2003. — 431 с. — (Мыслители XX века)
Москва Издательство \"Республика\" iconСправедливое
Пер с фр. Б. Скуратова, П. Хицкого. Послесловие Э. Шлоссер. Москва: Издательство "Гнозис", Издательство "Логос", 2005, 304 с
Москва Издательство \"Республика\" iconСправедливое
Пер с фр. Б. Скуратова, П. Хицкого. Послесловие Э. Шлоссер. Москва: Издательство "Гнозис", Издательство "Логос", 2005, 304 с
Москва Издательство \"Республика\" iconО природе сознания с когнитивной, феноменологической и трансперсональной...
...
Москва Издательство \"Республика\" iconКнига прозы «арабское танго»
...
Москва Издательство \"Республика\" iconМосква Издательство «гном»
А79 Развиваем связную речь у детей 6-7 лет с онр. Конспек­ты фронтальных занятий логопеда / Н. Е. Арбекова. — М. Издательство гном,...
Москва Издательство \"Республика\" iconЛбер проект атман трансперсональный взгляд на человеческое развитие...
У36 Проект Атман: Трансперсональный взгляд на человеческое развитие / К. Уилбер; Пер с англ под ред. А. Киселева. — М: ООО «Издательство...
Москва Издательство \"Республика\" iconКен уилбер один вкус Дневники Кена Уилбера Издательство аст издательство...
У36 Один вкус: Дневники Кена Уилбера / К. Уилбер; Пер с англ. А. Киселева. — М: ООО «Издательство act» и др., 2004. — 427, [5] с....
Москва Издательство \"Республика\" iconКнига прозы. Публикац и: александр ивановичсамойленк о. Жанр прозы: Журнал «Дальний Восток»
...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница