Олдос Хаксли. Контрапункт О, как удел твой жалок, человек!


НазваниеОлдос Хаксли. Контрапункт О, как удел твой жалок, человек!
страница1/42
Дата публикации11.05.2013
Размер6.59 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   42


Олдос Хаксли. Контрапункт
О, как удел твой жалок, человек! -

Одним законом сотворен, в другой - закован:

Зачат в грехе - но презираешь грех,

Рожден больным - но тщишься быть здоровым!

И как Природа все смешала жутко -

Веленья страсти с прихотью рассудка!

Фулк Гревилл

1

Ты вернешься не поздно? - В голосе Марджори Карлинг слышалось

беспокойство, слышалось что-то похожее на мольбу.

- Нет, не поздно, - сказал Уолтер, с огорчением и с чувством вины

сознавая, что он лжет. Ее голос раздражал его. Она растягивала слова, у нее

было слишком изысканное произношение, даже когда она волновалась.

- Не позже двенадцати. - Она могла бы напомнить ему о том времени,

когда он ходил в гости с ней. Она могла бы это сделать, но она этого не

сделала: это было против ее принципов, она не хотела навязывать свою любовь.

- Ну, скажем, в час. Ты сама знаешь, с этих вечеров раньше не уйдешь.

Но она этого не знала по той простой причине, что ее на эти вечера не

приглашали, так как она не была законной женой Уолтера Бидлэйка. Она ушла к

нему от мужа, а Карлинг был примерным христианином и, кроме того, немного

садистом и поэтому отказывался дать ей развод. Уже два года они жили вместе.

Всего два года; и он уже перестал любить ее, он полюбил другую. Грех потерял

свое единственное оправдание, двусмысленное положение в обществе - свою

единственную компенсацию. А она ждала ребенка.

- В половине первого, Уолтер, - умоляла она, отлично зная, что ее

назойливость только раздражает его и заставляет его любить ее еще меньше. Но

она не могла не говорить: ее любовь к нему была слишком сильной, ее ревность

- слишком жгучей. Слова вырывались у нее сами собой, этому не могли помешать

никакие принципы. Было бы лучше для нее, а может быть, и для Уолтера, если

бы у нее было меньше принципов и если бы она

была менее сдержанна в выражении своих чувств. Но с детства ее приучили

владеть собой. По ее мнению, только невоспитанные люди "устраивают сцены".

Умоляющее "в половине первого, Уолтер" было все, что могло пробиться сквозь

ее принципы. Слишком слабый, чтобы тронуть Уолтера, этот взрыв чувств мог

вызвать в нем только раздражение. Она это знала и все-таки не могла

заставить себя молчать.

- Если мне удастся. - (Ну вот: готово. В его голосе слышалось

раздражение.) - Но я не могу обещать, не жди меня. - Потому что, думал он

(образ Люси Тэнтемаунт неотступно его преследовал), конечно, он не вернется

в половине первого.

Он поправил белый галстук. В зеркале он увидел ее лицо рядом со своим.

Бледное лицо и такое худое, что в тусклом свете электрической лампочки щеки

казались ввалившимися от глубоких теней, отбрасываемых скулами. Вокруг глаз

были темные круги. Ее прямой нос, даже в лучшие времена казавшийся слишком

длинным, выступал над худым лицом. Она стала некрасивой, она выглядела

утомленной и больной. Через шесть месяцев у нее родится ребенок. То, что

было отдельной клеткой, группой клеток, кусочком тканей, чем-то вроде червя,

потенциальной рыбой с жабрами, шевелилось внутри ее и готовилось стать чело-

веком - взрослым человеком, страдающим и наслаждающимся, любящим и

ненавидящим, мыслящим, знающим. То, что было студенистым комком внутри ее

тела, придумает себе бога и будет поклоняться ему; то, что было чем-то вроде

рыбы, будет творить и, сотворив, станет полем брани между добром и злом; то,

что жило в ней бессознательной жизнью паразитического червя, будет смотреть

на звезды, будет слушать музыку, будет читать стихи. Вещь станет индивидом,

крошечный комок материи станет человеческим телом с человеческим сознанием.

Поразительный процесс созидания происходил внутри ее; но Марджори ощущала

только тошноту и усталость. Для нее вся эта тайна сводилась к тому, что она

подурнела и находилась в постоянной тревоге за свое будущее; физическое

недомогание, к которому прибавлялось нравственное беспокойство. Когда она

впервые поняла, что беременна, она обрадовалась, несмотря на преследовавший

ее страх неприятных последствий для ее тела и общественного положения. Она

надеялась, что ребенок вернет ей Уолтера, который уже тогда начал отходить

от нее, ребенок возбудит в нем те чувства, которых не хватало его любви,

чтобы быть полной. Она боялась физических страданий и неизбежных трудностей.

Но ради того, чтобы усилить привязанность Уолтера, стоило пойти на все

страдания, на все трудности. Несмотря ни на что, она была довольна. Сначала

казалось, что ее надежды оправдались. Узнав, что она ожидает ребенка, он

стал относиться к ней с большей нежностью. Две-три недели она была

счастлива, она примирилась со страданиями и неудобствами. Но очень скоро все

изменилось: Уолтер встретил ту женщину. В те часы, когда он не ухаживал за

Люси, он старался быть как можно более заботливым, но она понимала, что за

этой заботливостью скрывается недовольство, что он нежен и внимателен из

чувства долга и что он ненавидит ребенка, который заставляет его считаться с

матерью. Его ненависть к ребенку передалась и ей. Ощущение блаженства

исчезло, остался только страх. Страдания и неудобства - вот что сулило ей

будущее. А пока что - дурнота, усталость, физическое безобразие. Как может

она в этом состоянии отстаивать свою любовь?

- Ты любишь меня, Уолтер? - вдруг спросила она.

Уолтер на мгновение перевел взгляд своих карих глаз с отражения

галстука на отражение ее грустных серых глаз, напряженно смотревших на него.

Он улыбнулся. "Если бы она только оставила меня в покое!" - подумал он. Он

сжал губы и снова раздвинул их, имитируя поцелуй. Но Марджори не ответила

ему улыбкой. Ее лицо осталось по-прежнему грустным и беспокойным. Ее глаза

заблестели, и на ее ресницах неожиданно выступили слезы.

- А ты не остался бы сегодня вечером со мной? - попросила она, забывая

о своем героическом решении никогда не взывать к его любви и не заставлять

его делать ничего против воли.

Вид ее слез, звук ее взволнованного, упрекающего голоса наполнил

Уолтера смешанным чувством злобы, жалости и стыда.

"Неужели ты не понимаешь, - хотелось ему сказать, но у него не хватило

мужества сказать это, - неужели ты не понимаешь, что теперь не так, как было

прежде, что теперь не может быть так, как было прежде? А если говорить

правду, прежде тоже никогда не было так: я только делал вид, но на самом

деле я никогда не любил тебя по-настоящему. Будем друзьями, будем

товарищами, мне приятно с тобой, я прекрасно отношусь к тебе. Но, Бога ради,

не пичкай меня своей любовью, не насилуй меня. Если бы ты знала, как

отвратительна чужая любовь, когда сам не любишь, каким насилием, каким

оскорблением она кажется".

Но она плакала. Слезы катились по капле из-под опущенных век. Лицо

дрожало и расплывалось в страдальческой гримасе. А он ее мучает. Он

ненавидел себя. "Какое она имеет право шантажировать меня своими слезами?"

При этом вопросе он сам начинал ненавидеть ее. Слеза катилась по ее длинному

носу.

"Она не имеет права так поступать, не имеет права. Почему она не может

вести себя разумно? Потому что она любит меня".

"Но я не хочу ее любви, не хочу. - Раздражение его усиливалось. - Она

не имеет права так себя вести, во всяком случае теперь. Это шантаж, -

повторял он про себя, - шантаж. Какое она имеет право шантажировать меня

своей любовью или тем, что я когда-то тоже любил ее! Да и любил ли я ее

когда-нибудь?"

Марджори достала платок и принялась вытирать глаза. Ему было стыдно

своих гнусных мыслей. Но причиной стыда была она: это была ее ошибка. Ей не

следовало бросать мужа. Они отлично могли бы устроиться. Послеобеденные часы

у него в мастерской. Это было бы так романтично.

"Но ведь я сам потребовал, чтобы она ушла от мужа".

"Но она должна была понять и отказаться. Она должна была понять, что

моя любовь не может продолжаться вечно".

Но она поступила так, как хотел он: ради него она отказалась от всего,

согласилась на двусмысленное положение в обществе. Тоже шантаж. Она

шантажировала его своими жертвами. Он возмущался тем, что своими жертвами

она взывала к его порядочности и чувству долга.

"Но если б _у нее_ самой была порядочность и чувство долга, - думал он,

- она не стала бы требовать их от меня".

Но она ждала ребенка.

"Неужели она не могла сделать так, чтобы его не было?"

Он ненавидел ребенка. Из-за этого ребенка он чувствовал себя еще более

ответственным перед его матерью, еще более виноватым, когда причинял ей

страдания. Он смотрел, как она вытирает мокрое от слез лицо. Беременность

обезобразила и состарила ее. На что она вообще рассчитывала? Но нет, нет,

нет! Уолтер закрыл глаза и сделал чуть заметное судорожное движение головой.

Эту подлую мысль нужно раздавить, уничтожить.

"Как могут такие мысли приходить мне в голову?" - спросил он себя.

- Не уходи, - повторила она. Ее утонченный выговор, манера растягивать

слова, высокий голос действовали ему на нервы. - Прошу тебя, не уходи,

Уолтер!

В ее голосе слышалось рыдание. Снова шантаж. Господи, как мог он дойти

до такой низости? И все-таки, несмотря на стыд, а может быть, даже благодаря

ему, постыдное чувство все усиливалось. Отвращение к ней усиливалось, потому

что он стыдился его; болезненное ощущение стыда и ненависти к самому себе,

которое Марджори вызывала в нем, порождало в свою очередь отвращение.

Негодование порождало стыд, а стыд в свою очередь усиливал негодование.

"О, почему она не может оставить меня в покое?" Он страстно, напряженно

желал этого, тем более страстно, что сам он подавлял в себе это желание.

(Ибо он не смел его проявить; он жалел ее, он хорошо относился к ней,

несмотря ни на что; он неспособен был на откровенную, неприкрытую жестокость

- он был жесток только от слабости, против своей собственной воли.)

"Почему она не оставит меня в покое?" Он любил бы ее гораздо больше,

если бы она оставила его в покое; и она сама была бы гораздо счастливей. Во

много раз счастливей. Ей же было бы лучше... Тут ему вдруг стало ясно, что

он лицемерит. "И все-таки, какого дьявола она не дает мне делать то, чего я

хочу?"

Чего он хотел? Но хотел-то он Люси Тэнтемаунт. Он хотел ее вопреки

рассудку, вопреки всем своим идеалам и принципам, неудержимо, вопреки своим

собственным стремлениям, даже вопреки своему чувству, потому что он не любил

Люси; мало того, он ненавидел ее. Благородная цель оправдывает постыдные

средства. Ну а если цель постыдна, тогда как? Ради Люси он причинял

страдания Марджори, которая его любила, которая все принесла ему в жертву,

которая была несчастлива. Но и своим несчастьем она шантажировала его.

Одна часть его "я" присоединилась к ее мольбам и склоняла его к тому,

чтобы не поехать на вечер и остаться дома. Но другая часть была сильней. Он

ответил ложью - наполовину ложью, в которой была лицемерно оправдывавшая его

доля истины; это было хуже, чем неприкрытая ложь.

Он обнял ее за талию. Само это движение было ложью.

- Но, дорогая, - возразил он ласковым тоном взрослого, который

уговаривает ребенка вести себя как следует, - мне необходимо быть там.

Знаешь, там ведь будет отец. - Это была правда: старый Бидлэйк всегда

присутствовал на вечерах у Тэнтемаунтов. - Мне необходимо переговорить с

ним. О делах, - добавил он неопределенно и внушительно: эти магические слова

должны были поставить между ним и Марджори дымовую завесу мужских интересов.

Но, подумал он, ложь все равно просвечивает сквозь дым.

- А ты не мог бы встретиться с ним в другое время?

- Это очень важное дело, - ответил он, качая головой. - А кроме того, -

добавил он, забывая, что несколько оправданий всегда менее убедительны, чем

одно, - леди Эдвард специально для меня пригласила одного американского

издателя. Он может оказаться полезным; ты знаешь, какие бешеные деньги они

платят. Леди Эдвард сказала, что она с удовольствием пригласила бы издателя,

но тот, кажется, уехал обратно в Америку. У них неслыханные гонорары, -

продолжал он, сгущая дымовую завесу шутливыми замечаниями. - Это

единственная страна в мире, где писателям иногда переплачивают. - Он сделал

попытку рассмеяться. - А не мешало бы, чтобы мне где-нибудь переплатили как

возмещение за все эти бесчисленные заказы по две гинеи за тысячу слов. - Он

крепче сжал ее в объятиях, наклонился поцеловать ее. Но Марджори

отвернулась. - Марджори, - умолял он, - не плачь. Не надо. - Он чувствовал

себя виноватым и несчастным. Но, Господи, почему она не оставляет его в

покое?

- Я не плачу, - ответила она. Щека, к которой он прикоснулся губами,

была влажная и холодная.

- Марджори, если ты не хочешь, я не пойду.

- Я хочу, чтобы ты пошел, - ответила она, все еще не глядя на него.

- Ты не хочешь. Я останусь.

- Нет, не оставайся. - Марджори посмотрела на него и заставила себя

улыбнуться. - Это просто глупо с моей стороны. Было бы нелепо не повидаться

с отцом и с этим американцем.

В ее устах его собственные доводы казались ему бессмысленными и

неправдоподобными. Он содрогнулся от отвращения.

- Подождут, - ответил он, и в его голосе прозвучала злоба. Он злился на

самого себя за ложь (почему он не сказал ей всю правду, не скрывая, не

прикрашивая? Она ведь все равно знала), и он злился на нее за то, что она

напоминала ему о лжи. Ему хотелось, чтобы ложь была забыта, чтобы было так,

словно он и не произносил ее никогда.

- Нет, нет, я требую. Это было глупо с моей стороны. Прости меня.

Теперь он сопротивлялся, отказывался уходить, просил разрешения

остаться. Теперь, когда опасность миновала, он мог позволить себе

поломаться. Потому что Марджори - это было ясно - твердо решила, что он

должен идти. Ему представлялась возможность проявить благородство и принести

жертву по дешевке, даже задарма. Какая гнусная комедия! Но он играл ее. В

конце концов он согласился уйти, как будто этим он делал ей одолжение.

Марджори надела ему на шею кашне, подала цилиндр и перчатки, поцеловала его

на прощание, мужественно стараясь казаться веселой. У нее была своя гордость

и свой кодекс любовной чести; и, несмотря на страдания, несмотря на

ревность, она держалась за свои принципы: он должен быть свободным, она не

имеет права вмешиваться в его жизнь. К тому же самое разумное - это не

вмешиваться. По крайней мере ей казалось, что это самое разумное.

Уолтер закрыл за собой дверь и вышел в прохладную ночь. Преступник,

бегущий от места преступления, бегущий от вида жертвы, бегущий от жалости и

раскаяния, не чувствовал бы большего облегчения. Выйдя на улицу, он глубоко

вздохнул: он свободен, он может не вспоминать о том, что было, не думать о

том, что будет. Может в течение одного или двух часов жить так, словно нет

ни прошлого, ни будущего. Может жить настоящей минутой и только там, где в

эту минуту находится его тело. Свободен! Но это было пустое хвастовство:

забыть он не мог. Бежать не так легко. Ее голос преследовал его. "Я требую,

чтобы ты пошел". Его преступление было не только убийством, но еще и

мошенничеством. "Я требую". Как благородно он отказывался! Как великодушно

согласился под конец! Шулерство венчало собой жестокость.

- Господи! - сказал он почти вслух. - Как я мог? - Он чувствовал к

самому себе отвращение, смешанное с удивлением. - Но зачем она не оставляет

меня в покое! - продолжал он. - Почему она не ведет себя разумно? -

Бессильная злоба снова охватила его.

Он вспомнил то время, когда он желал совершенно иного. Больше всего ему

хотелось, чтобы она не оставляла его в покое. Он сам поощрял ее преданность.

Он вспомнил коттедж, где они прожили несколько месяцев в полном уединении,

среди голых меловых холмов. Какой вид на Беркшир! Но ближайшая деревня

отстояла за полторы мили. Как тяжела была сумка с провизией! Какая грязь,

когда шел дождь! И воду приходилось таскать из колодца глубиной в добрых сто

футов. Но даже тогда, когда он не был занят чем-нибудь утомительным, было ли

ему хорошо? Был ли он когда-нибудь счастлив с Марджори - по крайней мере

настолько счастлив, насколько должен был бы быть? Он ожидал, что это будет

похоже на "Эпипсихидион", - это не было похоже, может быть, потому, что он

слишком сознательно стремился к этому, слишком старался сделать свои чувства

и свою жизнь с Марджори похожими на поэму Шелли.

- Искусство нельзя принимать слишком буквально. - Он вспомнил, что

сказал муж его сестры, Филип Куорлз, когда они однажды вечером разговаривали

о поэзии. - Особенно когда речь идет о любви.

- Даже если искусство правдиво? - спросил Уолтер.

- Оно может оказаться слишком правдивым. Без примесей. Как

дистиллированная вода. Когда истина есть только истина и ничего больше, она

противоестественна, она становится абстракцией, которой не соответствует

ничто реальное. В природе к существенному всегда примешивается сколько-то

несущественного. Искусство воздействует на нас именно благодаря тому, что

оно очищено от всех несущественных мелочей подлинной жизни. Ни одна оргия не

бывает такой захватывающей, как порнографический роман. У Пьера Луиса все

девушки молоды и безупречно сложены; ничто не мешает наслаждаться: ни икота

или дурной запах изо рта, ни усталость или скука, ни внезапное воспоминание

о неоплаченном счете или о ненаписанном деловом письме. Все ощущения, мысли

и чувства, которые мы получаем от произведения искусства, чисты - химически

чисты, - добавил он со смехом, - а не моральны.

- Но "Эпипсихидион" - не порнография, - возразил Уолтер.

- Конечно, но он тоже химически чист. Вы помните этот сонет Шекспира:

Ее глаза на солнце не похожи,

Коралл краснее, чем ее уста,

Снег с грудью милой - не одно и то же,

Из черных проволок ее коса.

Есть много роз пунцовых, белых, красных,

Но я не вижу их в ее чертах.

Хоть благовоний много есть прекрасных,

Увы, но только не в ее устах.

И так далее. Он понимал поэзию слишком буквально, и это - реакция.

Пусть это будет предупреждением для вас.

Разумеется, Филип был прав. Месяцы, проведенные в коттедже, не были

похожи ни на "Эпипсихидион", ни на "Maison du berger" {"Пастушеский дом"

(фр.).}. Чего стоили хотя бы колодец и прогулки в деревню!.. Но даже если бы

не было колодца и прогулок, даже если бы у него была одна Марджори без

всяких примесей - стало ли бы от этого лучше? Вероятно, только хуже.

Марджори без примесей была бы еще хуже, чем Марджори на фоне житейских

мелочей.

Взять, например, ее утонченность, ее холодную добродетель, такую

бескровную и одухотворенную; теоретически и на большом расстоянии он

восхищался ими. Но практически, вблизи от себя? Он влюбился в ее

добродетель, в ее утонченную, культурную, бескровную одухотворенность; а

кроме того, она была несчастна: Карлинг был невыносим. Жалость превратила

Уолтера в странствующего рыцаря. Ему казалось тогда (ему было в то время

двадцать два года, он был чист страстной чистотой подростка, привыкшего

сублимировать свои сексуальные стремления. Он только что окончил Оксфордский

университет и был начинен стихами и сложными построениями философов и

мистиков), ему казалось, что любовь - это разговоры, что любовь - это

духовное общение. Такова истинная любовь. Сексуальная жизнь - это лишь одна

из житейских мелочей, неизбежная, потому что человеческие существа, к

сожалению, обладают телами; но считаться с ней нужно как можно меньше.

Страстно чистый и привыкший претворять свою страстность в серафическую

духовность, он восторгался утонченной и спокойной чистотой, которая у

Марджори происходила от врожденной холодности и пониженной жизнеспособности.

- Вы такая хорошая, - говорил он, - вам это дается так легко. Мне

хочется стать таким же хорошим, как вы.

Это желание было равносильно желанию стать полумертвым; но тогда он не

осознавал этого. Под оболочкой робости, застенчивости и тонкой

чувствительности в нем скрывалась страстная жажда жизни. Ему действительно

стоило большого труда сделаться таким же хорошим, как Марджори. Но он

старался. И он восторгался ее добротой и чистотой. И ее преданность трогала

его - по крайней мере до тех пор, пока она не начала утомлять и раздражать

его, - а ее обожание льстило ему.

Шагая к станции Чок-Фарм, он вдруг вспомнил рассказ отца о разговоре с

каким-то шофером-итальянцем о любви. (У старика был особый дар вызывать

людей на разговор, всяких людей, даже слуг, даже рабочих. Уолтер всегда

завидовал ему в этом.) По теории шофера, некоторые женщины похожи на

гардеробы. Sono come i cassetoni {Они как гардеробы (ит.).}. С каким смаком

старый Бидлэйк рассказывал этот анекдот! Они могут быть очень красивы; но

какой толк - обнимать красивый гардероб? Какой в этом толк? (А Марджори,

подумал Уолтер, даже не очень красива.) "Нет, уж лучше женщины другого

сорта, - говорил шофер, - будь они трижды уроды. Вот моя девочка, -

признался он, - та совсем другого сорта. Е un frullino, proprio un frullino

{Она взбивалочка, настоящая взбивалочка (ит.).} - настоящая взбивалочка для

яиц". И старик подмигивал, как веселый порочный сатир. Чопорный гардероб или

бойкая взбивалочка? Уолтер должен был признать, что у него такие же вкусы,

как у шофера. Во всяком случае, он по личному опыту знал, что, когда

"истинная любовь" снисходила до "мелочей" сексуальной жизни, ему не очень

нравились женщины "гардеробного" сорта. Теоретически, на расстоянии, чистота

и доброта и утонченная одухотворенность достойны восхищения. Но на практике,

вблизи, они гораздо менее привлекательны. А когда женщина непривлекательна,

ее преданность и лесть и обожание становятся невыносимыми. Не отдавая себе

отчета, он одновременно ненавидел Марджори за ее терпеливую холодность

великомученицы и презирал себя за свою животную чувственность. Его любовь к

Люси была безудержной и бесстыдной, но Марджори была бескровна и

безжизненна. Он одновременно оправдывал себя и осуждал. И все-таки больше

осуждал. Его чувственные желания низменны; они неблагородны. Взбивалочка и

комод - что может быть омерзительней и подлей подобной классификации?

Мысленно он услышал сочный, чувственный смех отца. Ужасно! Вся сознательная

жизнь Уолтера протекала под знаком борьбы с отцом, с его веселой, беспечной

чувственностью. Сознательно он всегда был на стороне матери, на стороне

чистоты, утонченности, на стороне духа. Но кровь его была по крайней мере

наполовину отцовской. А теперь два года жизни с Марджори воспитали в нем

активную ненависть к холодной добродетели. Он возненавидел добродетель, но

одновременно стыдился своей ненависти, стыдился того, что он называл своими

скотскими, чувственными желаниями, стыдился своей любви к Люси. Ах, если бы

только Марджори оставила его в покое! Если бы она перестала требовать ответа

на свою нежеланную любовь, которую она упорно навязывала ему! Если бы она

перестала быть такой ужасающе преданной! Он мог бы остаться ее другом: ведь

он прекрасно относится к ней за ее доброту, нежность, верность, преданность.

Ему было бы очень приятно, если бы она платила ему за дружбу дружбой. Но ее

любовь вызывала в нем тошноту. А когда она, воображая, что борется с другими

женщинами их же оружием, насиловала свою добродетельную холодность и

пыталась вернуть его любовь страстными ласками, тогда она становилась просто

ужасна.

А кроме того, продолжал размышлять Уолтер, ее тяжелая, лишенная

тонкости серьезность просто скучна. Несмотря на всю свою культурность, а

может быть, именно благодаря ей Марджори была туповата. Конечно, ей нельзя

было отказать в культурности: она читала книги, она запоминала их. Но

понимала ли она их? Была ли она способна их понять? Замечания, которыми она

прерывала свои долгие-долгие молчания, культурные, серьезные замечания, -

как тяжеловесны они были, как мало в них было юмора и подлинного понимания!

С ее стороны было очень разумно, что она по большей части молчала. В

молчании заключено столько же потенциальной мудрости и остроумия, сколько

гениальных статуй - в неотесанной глыбе мрамора. Молчаливый не

свидетельствует против себя. Марджори в совершенстве владела искусством

сочувственного слушания. А когда она нарушала молчание, ее реплики состояли

наполовину из цитат. У Марджори была прекрасная память и привычка заучивать

наизусть глубокие мысли и пышные фразы. Уолтер не сразу обнаружил, что за ее

молчанием и цитатами скрывается беспомощность мысли и тупость. А когда он

обнаружил, было слишком поздно.

Он подумал о Карлинге. Пьяница и верующий. Вечно твердящий о церковных

одеяниях, о святых и непорочном зачатии - а сам мерзкий пьяный извращенец.

Не будь он так отвратителен, не будь Марджори так несчастна - что тогда?

Уолтер представил себя свободным. Он не пожалел бы, он не полюбил бы. Он

вспомнил красные распухшие глаза Марджори после одной из тех отвратительных

сцен, которые ей устраивал Карлинг. Грязная скотина!

"Ну, а я-то кто?" - подумал он.

Он знал, что, как только за ним закрылась дверь, Марджори дала волю

слезам. У Карлинга было хоть то оправдание, что он пил. Прости им, ибо не

ведают, что творят. Но сам он был всегда трезв. Он знал, что сейчас Марджори

плачет.

"Я должен вернуться", - сказал он себе. Но вместо этого он ускорил

шаги, он почти побежал вперед. Это было бегство от своей совести и в то же

время неудержимое стремление навстречу желанию.

"Я должен вернуться, я должен вернуться".

Он торопливо шел дальше, ненавидя ее за то, что причинял ей боль.

Когда он проходил мимо табачной лавки, человек, стоявший у витрины,

неожиданно сделал шаг назад. Уолтер со всего размаха налетел на него.

- Простите, - машинально сказал он и, не оглядываясь, пошел дальше.

- Чего толкаетесь? - услышал он позади себя злобный окрик. - Надо

смотреть, куда идешь. С цепи сорвался, что ли?

Двое уличных мальчишек поддержали его яростным улюлюканьем.

- А тоже, в цилиндре! - продолжал обиженный с презрительной ненавистью

к джентльмену в полном параде.

Следовало бы обернуться и дать сдачи этому типу. Его отец уничтожил бы

его одним словом. Но Уолтер умел только спасаться бегством. Он побаивался

таких столкновений и предпочитал не связываться с "низами". Ругань

потерялась в отдалении.

Какая гадость! Его передернуло. Мысли вернулись к Марджори.

"Почему она не может вести себя разумно? - говорил он себе. - Просто

разумно. Если бы у нее было хоть какое-нибудь дело, чтонибудь такое, что

занимало бы ее!"

Все несчастье Марджори в том, что у нее слишком много свободного

времени. Ей не о чем думать, кроме как о нем. Но ведь в этом виноват он сам:

он сам отнял у нее все занятия и лишил ее возможности думать о чем бы то ни

было, кроме него. Когда он познакомился с ней, она состояла членом артели

художественного труда - одной из чрезвычайно приличных любительских

художественных мастерских в Кенсингтоне. Абажуры и общество разрисовывавших

абажуры молодых женщин и - самое главное - обожание, которым они окружали

миссис Коль, председательницу артели, утешали Марджори в ее несчастном

замужестве. Она создала свой собственный мирок, независимый от Карлинга, -

женский мирок, чем-то похожий на пансион для девиц, где можно было болтать о

платьях и магазинах, сплетничать, "обожать" миссис Коль, как школьницы

обожают начальницу, и, кроме всего прочего, воображать, будто делаешь нужное

дело и содействуешь процветанию Искусства.

Уолтер убедил ее бросить все это. Ему это удалось не сразу. Девическое

"обожание" и преданность миссис Коль скрашивали ее несчастную жизнь с

Карлингом. Но Карлинг становился все хуже, так что совместную жизнь с ним не

могла скрасить даже миссис Коль. Уолтер предложил то, чего, вероятно, не

могла и безусловно не собиралась предлагать эта леди, - убежище, защиту,

денежную поддержку. Кроме того, Уолтер был мужчина, а мужчину, согласно

традиции, полагается любить, даже в том случае, если, как установил Уолтер

относительно Марджори, женщина не любит мужчин и находит удовольствие только

в обществе женщин. (Снова влияние литературы! Он вспомнил слова Филипа

Куорлза о губительном воздействии искусства на жизнь.) Да, он мужчина: но

"не такой", как все мужчины, неустанно повторяла Марджори. Тогда эта

характеристика казалась ему лестной. Но была ли она и в самом деле лестной?

Как бы то ни было, Марджори считала его "не таким" и находила, что в нем

сочетаются достоинства обоих полов: он мужчина и в то же время не мужчина.

Поддавшись убеждениям Уолтера и будучи не в силах больше выносить грубость

Карлинга, она согласилась отказаться от мастерской, а значит, и от миссис

Коль, которую Уолтер ненавидел, считая ее рабовладелицей, грубым и жестоким

воплощением женской властности.

- Разве это дело для такой женщины, как ты, быть мебельщиком-любителем?

- говорил он ей: в те времена он искренне верил в ее интеллектуальные

способности.

Она станет помогать ему (как именно - это не уточнялось) в его

литературной работе, она будет писать сама. Под его влиянием она принялась

писать этюды и рассказы. Но они явно никуда не годились. Сначала он поощрял

ее, потом стал относиться к ее писаниям сдержанно и перестал говорить о них.

Вскоре Марджори бросила это противоестественное и бесполезное занятие. У нее

не осталось ничего, кроме Уолтера. Он сделался краеугольным камнем, на

котором покоилась вся ее жизнь. Теперь этот камень вынимали из постройки.

"Если бы только, - думал Уолтер, - она оставила меня в покое!"

Он подошел к станции метрополитена. У входа человек продавал вечернюю

газету. _Грабительский законопроект социалистов. Первое чтение_ - гласил

бросавшийся в глаза заголовок.

Уолтер воспользовался предлогом отвлечься от своих мыслей и купил

газету. Законопроект либерально-лейбористского правительства о

национализации рудников получил при первом чтении обычное большинство

голосов. Уолтер с удовольствием прочел об этом. По своим политическим

убеждениям он был радикалом. Но издатель вечерней газеты рассуждал иначе.

Передовая была написана в самых свирепых тонах.

"Сволочи", - подумал Уолтер. Статья пробудила в нем сочувствие ко

всему, на что она нападала; он с радостью почувствовал, что ненавидит

капиталистов и реакционеров. Ограда, в которую он замкнулся, на мгновение

разрушилась, личные осложнения перестали существовать. Радость борьбы вывела

его из узких рамок собственного "я", он как бы перерос самого себя, стал

больше и проще.

"Сволочи", - мысленно повторил он, думая об угнетателях, о

монополистах.

На станции Кэмден-Таун рядом с ним уселся маленький, сморщенный

человечек с красным платком на шее. Его трубка распространяла такое

удушающее зловоние, что Уолтер оглядел вагон в поисках другого свободного

места. Места были; но, подумав, он решил не пересаживаться. Это могло

обидеть курильщика, могло вызвать с его стороны какое-нибудь замечание.

Едкий дым раздражал горло - Уолтер закашлялся.

"Не следует идти наперекор своим вкусам и наклонностям, - не раз

говорил Филип Куорлз. - Какой толк от философии, если ее основной

предпосылкой не является разумное обоснование наших собственных чувств? Если

вы не испытываете религиозных переживаний, верить в Бога - нелепость. Это

все равно как верить в то, что устрицы вкусны, тогда как вас самого от них с

души воротит".

Затхлый запах пота, смешанный с табачным дымом, достиг ноздрей Уолтера.

"Социалисты называют это национализацией, - читал он в газете, - но, с точки

зрения всех остальных, у этого мероприятия есть другое, более короткое и

выразительное имя: "грабеж". Ну что ж: грабеж грабителей ради блага

ограбленных. Маленький человечек наклонился вперед и очень аккуратно плюнул

между расставленных ног. Каблуком он размазал плевок по полу. Уолтер

отвернулся; ему очень хотелось почувствовать любовь к угнетенным и ненависть

к угнетателям. "Не следует идти наперекор своим вкусам и наклонностям". Но

вкусы и наклонности возникают случайно. Существуют вечные принципы. А если

вечные принципы не совпадают с вашей основной предпосылкой?

Воспоминание всплыло неожиданно. Ему девять лет, и он гуляет с матерью

по полям около Гаттендена. У обоих - букеты баранчиков. Должно быть, они

ходили к Бэттс-Корнер: это - единственное место в окрестностях, где растут

баранчики.

- Мы зайдем на минутку к бедному Уэзерингтону, - сказала мать. - Он

очень болен. - Она постучала в дверь коттеджа.

Уэзерингтон служил младшим садовником в усадьбе; но последний месяц он

не работал. Уолтер помнил его: бледный, худой человек, страдающий кашлем,

необщительный. Уэзерингтон не очень интересовал его. Женщина открыла дверь.

- Добрый день, миссис Уэзерингтон. Их ввели в комнату.

Уэзерингтон лежал в постели, обложенный подушками. У него было ужасное

лицо. Пара огромных глаз с расширенными зрачками смотрела из впалых глазниц.

Белая и липкая от пота кожа обтягивала торчащие кости. Но еще более

тягостное впечатление производила шея, невероятно худая шея. А из рукавов

рубашки торчали две узловатые палки - его руки, оканчивающиеся, точно

грабли, огромными костлявыми пальцами. А запах в комнате больного! Окна были

плотно закрыты, в маленьком камине горел огонь. Душный воздух был насыщен

затхлым запахом дыхания и испарений больного тела - застарелым запахом,

сладковатым и тошнотворным от долгого пребывания в этой теплой,

непроветренной комнате. Какой-нибудь новый запах, даже самый отвратительный

и зловонный, был бы менее ужасен. Этот запах комнаты больного был особенно

невыносим именно потому, что он был застарелым, сладковато-гнилым,

застоявшимся. Даже теперь Уолтер вздрогнул при одной мысли о нем. Он зажег

папиросу, чтобы дезинфицировать свою память. Его с детства приучали к

ежедневным ваннам и открытым окнам. Когда его еще ребенком в первый раз

повели в церковь, его затошнило от затхлого воздуха, от запаха человеческих

тел; пришлось его поскорей увести. С тех пор мать больше не водила его в

церковь. Наверное, подумал он, нас воспитывают слишком гигиенично и

асептично. Можно ли считать хорошим воспитание, в результате которого

человека тошнит в обществе себе подобных? Он хотел бы любить их. Но

любовь не может расцвести в атмосфере, вызывающей у человека непроизвольное

отвращение и тошноту.

В комнате больного Уэзерингтона даже жалости расцвести было трудно. Он

сидел там, пока его мать разговаривала с умирающим и его женой, смотрел

словно загипнотизированный, с ужасом на мертвенно-бледный скелет в постели и

вдыхал сквозь букет баранчиков теплый тошнотворный воздух. Даже сквозь

свежий, чудесный аромат баранчиков проникал затхлый запах комнаты больного.

Он ощущал не жалость, а ужас и отвращение. И даже тогда, когда миссис

Уэзерингтон заплакала, отворачиваясь, чтобы скрыть свои слезы от больного,

он почувствовал не жалость, а только неловкость и стеснение. Зрелище ее горя

только усиливало в нем желание уйти, выбежать из этой ужасной комнаты на

безгранично чистый воздух и на солнечный свет.

Ему стало стыдно при воспоминании о тогдашних своих чувствах. Но так он

чувствовал тогда, и так он чувствует теперь.

"Не следует идти наперекор своим наклонностям". Нет, не всем, не

дурным: им необходимо сопротивляться. Но преодолеть их нелегко. Старик рядом

с ним снова зажег трубку. Уолтер вспомнил, что он как можно дольше

задерживал дыхание, стараясь как можно реже вдыхать зараженный воздух.

Глубокий вдох через букет баранчиков; потом сосчитать до сорока, выдохнуть и

снова вдохнуть. Старик опять наклонился вперед и плюнул. "Было бы глубоко

ошибочно предполагать, что национализация повысит благосостояние рабочих. За

последние несколько лет налогоплательщики на своем горьком опыте убедились,

что значит бюрократический контроль. Если рабочие воображают..."

Он закрыл глаза и увидел комнату больного. Когда настало время

прощаться, он пожал костлявую руку. Она лежала неподвижно поверх одеяла; он

подсунул свои пальцы под мертвенные и костлявые пальцы больного, на

мгновение поднял его руку и снова опустил ее. Она была холодная и влажная.

Отвернувшись, он потихоньку вытер ладонь о курточку. Он с силой выпустил

долго задерживаемое дыхание и снова вдохнул тошнотворный воздух. Это был

последний вдох: его мать уже направлялась к выходу. Ее маленький китайский

мопсик с лаем прыгал вокруг нее.

- Перестань, Т'анг! - сказала она своим ясным, красивым голосом.

"Вероятно, - думал Уолтер, - она была единственным человеком в Англии,

который правильно произносил апостроф в имени Т'анг".

Они возвращались домой по тропинке среди полей. Фантастический и

нелепый, словно маленький китайский дракон, Т'анг бежал впереди, с легкостью

перепрыгивая через препятствия, казавшиеся ему огромными. Его перистый хвост

развевался по ветру. Иногда, когда трава была очень высокая, он усаживался

на маленький плоский зад, словно прося сахару, и смотрел круглыми выпуклыми

глазами на травинки, как будто измеряя их высоту.

Под солнечным небом, запятнанным белыми облаками, Уолтер почувствовал

себя так, точно его выпустили из тюрьмы. Он бегал, он кричал. Его мать шла

медленно, не говоря ни слова. Иногда она на мгновение останавливалась и

закрывала глаза. Она всегда так делала, когда была взволнована. Она часто

бывала взволнована, подумал Уолтер, слегка улыбаясь про себя. Бедный

Уэзерингтон, вероятно, сильно взволновал ее. Он вспомнил, как часто она

останавливалась по дороге домой.

- Идем скорей, мама! - нетерпеливо кричал он. - Мы опоздаем к чаю.

Кухарка испекла к чаю лепешки, а кроме того, был вчерашний пирог со

сливами и только что начатая банка вишневого джема.

"Не следует идти наперекор своим вкусам и наклонностям". Но его вкусы и

наклонности определялись случайностями его рождения. Существует вечная

справедливость; милосердие и братская любовь прекрасны, несмотря на вонючую

трубку старика и ужасную комнату Уэзерингтона. Прекрасны, может быть, именно

благодаря им. Поезд остановился. Лестер-сквер. Он вышел на платформу и

направился к лифту. Но, подумал он, ваша собственная основная предпосылка -

от нее не отвертишься; а если это не ваша собственная предпосылка, поверить

в нее трудно, как бы хороша она ни была. Честь, верность - это все

прекрасно. Но основная предпосылка его теперешней философии - это то, что

Люси Тэнтемаунт - самое прекрасное, самое желанное...

- Предъявите билеты!

Внутренний спор грозил возобновиться. Он сознательно прекратил его.

Лифтер захлопнул дверцу. Лифт поднялся. На улице Уолтер подозвал такси.

- Тэнтемаунт-Хаус, Пэлл-Мэлл.

      1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   42

    Похожие:

    Олдос Хаксли. Контрапункт О, как удел твой жалок, человек! iconОлдос Леонард Хаксли Контрапункт
    Роман написан в 1928 г и впервые опубликован в этом же году в нью-йоркском издательстве «Гарден Сити»
    Олдос Хаксли. Контрапункт О, как удел твой жалок, человек! iconОлдос Хаксли знаменитый писатель, классик английской литературы XX...
    «О дивный новый мир», созданный Олдосом Хаксли в 1932 году и по праву занимающий место в одном ряду с такими литературными шедеврами...
    Олдос Хаксли. Контрапункт О, как удел твой жалок, человек! iconОлдос Леонард Хаксли Двери восприятия
    Если бы двери восприятия были чисты, все предстало бы человеку таким, как оно есть — бесконечным
    Олдос Хаксли. Контрапункт О, как удел твой жалок, человек! icon19 итак, когда Господь Бог твой успокоит тебя от всех врагов твоих...
    Были некоторые в стане Израиля те, которые отставали от него. Отставали по разным причинам: кто-то ослабел, кто-то устал и утомился....
    Олдос Хаксли. Контрапункт О, как удел твой жалок, человек! iconМордехай Рихлер Кто твой враг Мордехай Рихлер Кто твой враг Джойс Винер Часть первая I
    Эрнст был еще в Восточной зоне, километрах в девяноста от Берлина, когда невесть откуда и как – не из дождя ли он соткался – вынырнул...
    Олдос Хаксли. Контрапункт О, как удел твой жалок, человек! iconМордехай Рихлер Кто твой враг Мордехай Рихлер Кто твой враг Джойс Винер Часть первая
    Эрнст был еще в Восточной зоне, километрах в девяноста от Берлина, когда невесть откуда и как – не из дождя ли он соткался – вынырнул...
    Олдос Хаксли. Контрапункт О, как удел твой жалок, человек! iconТема: «Психологические аспекты профессиональной юридической деятельности»
    Общая характеристика субъекта в профессиях типа «Человек-человек». Юрист как типичный представитель профессий типа «Человек-человек»....
    Олдос Хаксли. Контрапункт О, как удел твой жалок, человек! iconКнига первая I. Наша Земля — одна из звезд
    Охватывают не один мир! Итак, надейся, человек, и не пророчествуй — вот твой венец, спорь о нем. Отбрось все нечеловеческое, стремись...
    Олдос Хаксли. Контрапункт О, как удел твой жалок, человек! iconКак написать интригующее начало
    Подавляющее большинство рукописей отвергается после того, как редактор прочитает первую страницу. Если автору не удается сразу захватить...
    Олдос Хаксли. Контрапункт О, как удел твой жалок, человек! iconЖил-был на свете человек. Человек как человек, не хуже и не лучше...

    Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
    Школьные материалы


    При копировании материала укажите ссылку © 2020
    контакты
    userdocs.ru
    Главная страница