Белая как молоко, красная как кровь


НазваниеБелая как молоко, красная как кровь
страница11/19
Дата публикации16.05.2013
Размер1.78 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   19

[23]

на постере в моей комнате. И бросаю в него теннисный мяч, пока постер не становится наконец дырявым, а гитарист одноруким.

Ожидаю двух вещей:
Чтобы кто-нибудь спас меня либо чтобы мир рухнул в одночасье.
Второе легче первого.
Звонит. мобильник. Это Ник.

— Мы победили, Пират! Следующая игра решающая… Вандал в штаны наложил!
Выключаю мобильник и надеюсь, что кровать проглотит меня, не прожёвывая.
Домофон. Звонит домофон. Это ко мне. Кто это может быть в девять вечера? Сильвия. Конечно, Сильвия сдалась после двадцати трёх эсэмэсок, которые послал ей сегодня, каждый раз сожалея о предыдущей…

— Спустись.

Это она.

— Мама, я выйду на минутку. Это Сильвия.

Спускаюсь, но никакой Сильвии не вижу. Мне померещился её голос, настолько я был уверен, что это она. Это Мечтатель. Вот чёрт! Только его не хватало. Уж точно явился, чтобы тоже сообщить мне, что я — малоприятное беспозвоночное.

— Привет, учитель, что я ещё натворил? — спрашиваю, глядя мимо него.

Улыбается.

— Решил навестить тебя, может, захочешь продолжить тот разговор.

Ну вот, так и знал. Училы остаются училами до самой смерти, непременно должны прочитать тебе мораль даже у тебя дома.

— Учитель, оставим это…

Не знаю даже, как начать, хотелось бы, чтобы всё это поскорее закончилось, как обычно, когда что-то не нравится. Переключаешь канал, и нет больше картинки — исчезла, удалена, пропала.

— Пойдём, поедим мороженое.

Улыбается. Да, так и сказал: мо-ро-же-но-е. Училы едят мороженое. Да, училы едят мороженое, облизывая губы, как все на свете. Вот два открытия, которые нужно не забыть, пожалуй, даже записать. Кстати:

— У вас классный блог, порой чересчур философский, но, когда могу, читаю.

Мечтатель благодарит, продолжая есть своё фисташко-во-кофейное мороженое — типичный выбор для всех учил; он напоминает мне Терминатора, когда тот лижет мои тенниски.

— Так что с тобой случилось в тот день?

Я знал, что он не оставит меня в покое. Училы, как удавы, обвивают тебя, стоит только отвлечься, потом ждут, когда выдохнешь, и крепче сжимают, пока уже не можешь больше вздохнуть и умираешь от удушья.

— Ну а вам разве не всё равно, учитель?

Мечтатель смотрит мне прямо в глаза, и я с трудом выдерживаю его взгляд.

— Может, тебе нужна была помощь, совет…

Молчу. Опустил глаза. Смотрю на асфальт, словно каждый квадратный сантиметр его стал вдруг необыкновенно интересным. Кто-то во мне так и ждёт этого момента, кто-то хочет вырваться наружу, но прячется, защищается и боится показать, какой он на самом деле, потому что, выбираясь наружу, он потянет за собой другого — со взъерошенными волосами, лукавым взглядом и немалым количеством воды и соли в виде слёз. Поэтому продолжаю смотреть под ноги, опасаясь, что этот другой вылетит наружу, как зубная паста из тюбика, если сильно нажмёшь, быстро и слишком много.

Мечтатель молчит и ожидает. Он не торопится, как и все кто ставит тебя в затруднительное положение. И я плачу ему той же монетой.

— Что бы вы сделали, учитель, если бы ваша девушка умерла?

И теперь я смотрю ему прямо в глаза. Он выдерживает взгляд, но не отвечает. Перестаёт есть. Может, он никогда и не задумывался о таком. Или ему больно. Вот, теперь он наконец поймёт кое-что и перестанет мучить меня свои теориями. Он говорит, что не знает и что, наверное, не пережил бы такое.

Не знает. Впервые Мечтатель чего-то не знает. Впервые не уверен в себе, не сияет, подобно рождественским витринам на центральных улицах. Не знает.

— Так вот, учитель, я переживаю это, а всё остальное для меня теперь одна хреновина.

Мечтатель смотрит в небо.

— Беатриче.

Молчит. Потом спрашивает, не та ли это девушка, о которой говорят в школе: больная лейкемией. Опускаю голову, едва ли не убитый его словами, потому что, к сожалению, это так: девушка, больная лейкемией… Молчит. Молчание взрослого — одна из самых великих побед, какие только можно себе представить. И тогда я говорю:

— Не то чтобы и в самом деле моя девушка, но как если бы была моей. Видите ли, учитель, когда я говорил вам о своей мечте, я говорил о Беатриче. Я знаю, какую бы дорогу я ни выбрал в жизни, Беатриче станет моей подругой на этом пути, и если её не будет рядом, я просто не представляю, куда идти.

Мечтатель по-прежнему молчит. Кладёт руку мне на плечо и ничего не говорит.

— Сейчас она очень бледная. Ничего не осталось от огненно-рыжих волос, из-за них-то я и влюбился в неё. И у меня даже не хватило мужества поговорить с ней, помочь, спросить, как она себя чувствует. Я увидел её такой и убежал. Убежал как подлец. Я был уверен, что люблю её, уверен, что готов отправиться с нею на край света, готов совершить что угодно, даже подарил ей кровь, а потом, оказавшись возле неё, убежал. Убежал как трус. Я не люблю её. Человек, который убегает, на самом деле не любит. Она лежала такая маленькая, беззащитная, бледная, и я убежал. Я — просто дрянь.

Последние слова сокрушили железобетонный блок, который медленно подкатил откуда-то изнутри к самому горлу и разлетелся вдребезги где-то на уровне глаз, превратившись в слёзы, тяжёлые, словно камни, причиняющие боль. Плачу навзрыд с бесконечным страданием, но при этом мне всё-таки становится легче, почти так же, как тогда, когда отдал кровь. Плачу и не знаю, когда это снова случится, хоть и чувствую себя дураком глобальных размеров.

Мечтатель молча сидит рядом, положив свою крепкую руку мне на плечо. Чувствую себя идиотом. Я ведь не девчонка, мне шестнадцать лет, а я плачу. Плачу перед моим училой истории и философии, и рот у меня вымазан мороженым. Что поделаешь, так уж случилось. Плотину прорвало, и сейчас в этот мир по моей вине обрушивается миллион кубометров горя, но теперь они по крайней мере уже не только во мне.
Предоставив мне обливаться слезами ещё примерно четверть часа (за злобным пламенем таится по меньшей мере вдвое больше солёной воды…), Мечтатель прерывает молчание, которое наступает после слёз подобно тому, как на песчаный берег следом за неистовым ураганом нисходит тишина.

— Расскажу тебе одну историю.

Говорит и протягивает бумажный платок, пахнущий ванилью…

— Один мой друг поссорился со своим отцом. Он очень любил его, но в тот раз у него лопнуло терпение, и он послал его к чёрту. Вечером они сидели за столом, и отец хотел поговорить с моим другом, но тот встал и ушёл, ни слова не сказав. Даже слушать отца не пожелал. Мой друг чувствовал себя сильным. Решил, что победил, что прав. На другой день отца за столом не оказалось. У него случился инфаркт. Так они и расстались. Без единого слова. Но ведь мой друг не знал, что такое может произойти. С тех пор он не находит себе покоя и клянёт себя за ту ошибку, стыдится случившегося как худший из убийц. И знаешь, из-за чего этот парень никогда не простит себе, что не попрощался с отцом, когда уходил тем вечером?

Качаю головой и шмыгаю носом.

— Из-за того, что отец сказал ему в пылу гнева, что он голодранец, что нашёл себе нищенскую работу, хотя у него, у отца, хорошо поставленное дело, и сын мог бы спокойно продолжать его. Скажи, разве следовало обижаться на это и убегать?

Молчу. Потом спрашиваю:

— Как ваш друг пережил всё это, учитель?

Мечтатель сердито пинает пустую банку, валяющуюся на тротуаре.

— Пережил. Понял кое-что. И с тех пор пообещал себе никогда не упускать возможности восстановить с людьми отношения, если они испортились по каким-то более или менее серьёзным причинам. Всегда можно найти выход из положения.
Мне лучше. Когда допускаешь ошибку, так и хочется нажать кнопку обратной перемотки. Но у жизни нет такой кнопки. Жизнь так или иначе идёт вперёд и звучит, хочется тебе или нет, ты в силах только прибавить или убавить громкость. И вынужден танцевать. Как можно лучше. Однако сейчас мне уже не так страшно. Мои мысли прерывает Мечтатель:

— Каждому из нас есть чего стыдиться. Все мы убегали, Лео. Но это и делает нас людьми. Только поместив на свою физиономию татуировку, которой потом стыдимся, начинаем понимать, каково наше истинное лицо…

— Вы плачете, учитель?

Мечтатель не отвечает.

— Всякий раз, когда чищу лук, — произносит наконец.

Громко смеюсь, хотя шутка ещё та. Снова шмыгаю носом и удерживаю оставшиеся слёзы.
— Это нормально — бояться, — продолжает Мечтатель. — Как нормально плакать. Это вовсе не значит, что ты подлец. Подлец — это когда притворяешься, будто ничего не замечаешь, отворачиваешься, когда тебе всё до лампочки. Я верю, что ты убежал. Представляю, как ты охренел (Он сказал «о

хренел»!)

из-за всех и из-за самого себя. Но это нормально. Но когда так охренеешь

(Второй

раз…), ничего не решишь. Можешь хренеть

(Третий раз!

) сколько угодно, но это не вылечит Беатриче. Когда-то я прочитал в одной книге, что любовь существует не для того, чтобы осчастливить нас, а для того, чтобы показать нам, способны ли мы пережить страдание.
И опять замолчал.

— Но я убежал! А ведь должен был бы умереть ради неё, лишь бы она поправилась!

Мечтатель смотрит на меня.

— Ты ошибаешься, Лео, зрелость человека не в готовности умереть во имя какого-то благородного дела, а в желании смиренно жить ради него. И помочь его свершению.

Молчу. Кто-то во мне выходит из пещеры. Кто-то, кто прятался там, раненый, нуждаясь в помощи, и теперь, наверное, решается наконец выйти и сразиться с динозаврами. В этот момент перехожу из каменного века в бронзовый. Не бог весть какой шаг, но понимаю, по крайней мере, что в этой жизни у меня есть заточенное оружие против динозавров. И ощущаю себя сильнее, чем в железной и огненной броне, которую, мне казалось, я создал себе с помощью злобы. Это какая-то совсем другая сила.

— Уже поздно, — говорит Мечтатель, пока я совершаю эволюционный прыжок по меньшей мере в два тысячелетия.

Он смотрит мне в глаза.

— Спасибо за компанию, Лео. И спасибо прежде всего за то, что ты подарил мне сегодня вечером.

Не понимаю. Объясняет:

— Дарить своё страдание другим — это самое большое проявление доверия, какое только может быть. Спасибо за сегодняшний урок, Лео. Сегодня ты был учителем.

И оставляет меня отупевшим олухом. Уходит, смотрю ему вслед. Плечи у него не широкие, но крепкие. Плечи отца. Хочется догнать Мечтателя и спросить, кто этот его друг, — но потом вдруг понимаю, что некоторые вещи лучше не знать… У меня красные от слёз глаза, я совершенно без сил, опустошён, и всё же я самый счастливый шестнадцатилетний парень на всей планете, потому что у меня есть надежда. Я могу что-то сделать, чтобы вернуть себе всё — Беатриче, Сильвию, друзей, школу… Иногда достаточно одного слова человека, который верит в тебя, чтобы возвратить тебя миру. Громко пою, не знаю что. Люди, идущие навстречу, принимают меня за сумасшедшего, но мне наплевать, и когда кто-то проходит рядом, пою ещё громче, чтобы и прохожий порадовался вместе со мной.

Возвращаюсь домой, вовсю распевая, со следами слёз на лице. Мама выразительно смотрит на папу, который качает головой и вздыхает. Ну почему родители считают, что с нами всё в порядке, только когда мы кажемся нормальными.
Прежде всего: Сильвия. Но этот роз отправлюсь к ней без этих чёртовых эсэмэсок, явлюсь лично, и пусть увидит, что написано на моей физиономии: «Бедолага я, бедолага, прости меня».

Делаю то, чего не делал ещё никогда, — покупаю ей букет цветов. Мне неловко стоять у цветочного киоска и выбирать, потому что ничего не понимаю в цветах. В конце концов выбираю розы. Нечётное число, хотя бы это знаю — читал в одном из маминых журналов. Покупаю три белые розы (единственное исключение из страха перед всем белым) и отправляюсь к Сильвии домой. Звоню по домофону. Её мать, возможно ничего не зная, открывает мне. Слава богу, пока всё идёт нормально. Поднимаюсь.

Вхожу в комнату Сильвии; она слушает музыку в наушниках и не слышит, что я вошёл. Поднимает голову и обнаруживает три белых глаза, которые уставились на неё и просят прощения. Она растеряна. Снимает наушники и строго смотрит на меня, потом нюхает розы. Когда снова поднимает на меня свои голубые глаза, они улыбаются. Она обнимает меня и целует в щёку. Не формально, как обычно при встрече. Этот поцелуй чуть дольше и чуть горячее обычного. Я сразу это почувствовал. Она не произносит ни слова. А я говорю только одно:

— Прости.

И нисколько не рискую, что T9 превратит это слово в «боюсь», хотя на самом деле чуть-чуть побаиваюсь. Но Сильвия любит меня, а когда кто-то любит тебя, то «прости» никак не может превратиться в «боюсь».

Я счастлив, так счастлив, что белые розы кажутся мне почти что красными, как те, в «Алисе в стране чудес». «Окрасим их в красный цвет, окрасим их в красный цвет…» — пою про себя, как ребёнок, который ныряет в бассейн с шоколадной пастой «Нутелла».
Недавно сняли с руки гипс, но мне кажется, что осталась загипсованной голова… не работает. Поэтому готовлю уроки вместе с Сильвией. Только она способна помочь мне наверстать пропущенное. Не хотелось бы портить лето дополнительными занятиями. С Сильвией я всё могу. Я счастлив. Но когда думаю о Беатриче, по-прежнему теряюсь.

В который уже раз вернув меня из заоблачных высот на землю, Сильвия встаёт и достаёт что-то из тетради, которую хранит в своей комнате, — из дневника, куда девчонки записывают что-то своё.

В этом они лучше нас, по крайней мере Сильвия уж точно лучше меня, потому что девчонки записывают в свои дневники разные важные мысли. Всегда записывают, если узнают или открывают что-то интересное, так что могут потом в любой момент перечитать и вспомнить.

У меня тоже есть уйма всякого важного и нужного, что хотелось бы запомнить, но я никогда ничего не записываю — просто лень. А потом забываю и без конца повторяю одни и те же ошибки. И все потому, что неохота садиться за стол и приклеиваться задницей к стулу. Вот это и значит — иметь способности, но не использовать их. Иметь задницу и никогда не садится на неё, хотя для этого она, наверное, и существует… Если бы я записал всё, что узнал и открыл для себя, кто знает, сколько всего не пришлось бы мне учить заново. Думаю, не просто дневник получился бы, а целый роман. Пожалуй, я не прочь стать писателем, только не знаю, с чего начать, потому что никак не могу придумать сюжет. У Сильвии, во всяком случае, есть такой дневник, который помогает ей запомнить что нужно. Из него-то она и достаёт сложенный лист.

— Вот черновик того письма, которое мы написали Беатриче.

Душа моя трепещет от радости. Словно по волшебству все те кусочки бумаги, которые из-за моей злости и подлости унесла река, оказываются передо мной, восстановленные волшебством Сильвии, которая сберегла эти слова.

— Почему ты сохранила это?

Сильвия отвечает не сразу, теребит край листа, словно ласкает. Потом, не глядя на меня, тихо говорит, что ей нравились эти слова, нравилось перечитывать их и хотелось бы, чтобы когда-нибудь её парень написал ей такие же красивые. Сильвия заглядывает в мои глаза, и я впервые вижу её.

Существуют два способа смотреть на человека. Первый — это когда смотришь просто в лицо. Другой — когда смотришь только в глаза, словно они — лицо. И когда смотришь так, становится страшно. Потому что глаза — это жизнь в миниатюре. Белая склера — пустота, в которой плавает жизнь; цветная радужка — непредсказуемое разнообразие жизни; а в чёрном зрачке, который всё поглощает, тонешь, словно в тёмном бездонном колодце. Вот в него-то я и нырнул, так глядя на Сильвию, окунулся в океан её жизни и, оказавшись там, впустил и её в свою жизнь — в мои глаза. Но я не выдержал её взгляда. А Сильвия выдержала.

— Если хочешь, перепишем, и отнесёшь Беатриче. А хочешь, пойдём вместе?

Сильвия прочитала мои мысли.

— Только так и не иначе, — отвечаю, расплывшись в улыбке до ушей.

Потом мы стали заниматься, а когда Сильвия что-то объясняет тебе, всё становится куда проще — жизнь становится понятнее.
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   19

Похожие:

Белая как молоко, красная как кровь iconСказка о рыбаке и железной рыбке
Солёная, белая кровь.    Математика национальности и физиология власти.    Деньги, власть и кровь.    У кого-нибудь есть ещё еврейский...
Белая как молоко, красная как кровь iconСказка о рыбаке и железной рыбке. Папа, Мама и Война
Казнь Египта. Восстание Иова. Солёная, белая кровь. Математика национальности и физиология власти. Деньги, власть и кровь. У кого-нибудь...
Белая как молоко, красная как кровь iconКрасная Шапочка задрожала. Она была одна. Она была одна, как иголка...
Расы; в ее жилах текла сильная кровь белых покорителей Севера. Поэтому, и не моргнув глазом, она бросилась на волка, нанесла ему...
Белая как молоко, красная как кровь iconМолоко. Будете здоровы?
Молоко – продукт, потребление которого поддерживается рекламой. Ни одно живое существо, кроме человека, не пьет молоко на протяжении...
Белая как молоко, красная как кровь iconЧто вам необходимо знать про молоко
В живописи используется как хороший клей. Коровье молоко слишком насыщенно для взрослых и для младенцев, и явно разрушительно
Белая как молоко, красная как кровь iconНаверное, ни один продукт не окружён столькими легендами, как козье...
Тр. Это притом, что в любом европейском супермаркете можно приобрести пол-литровый пакет за 95 евроцентов (примерно 80 рублей за...
Белая как молоко, красная как кровь iconЧто привнесло в вашу жизнь грудное вскармливание, и как оно повлияло...
Белая река и празднования Недели Грудного Вскармливания «Понимая прошлое – планируем будущее!» с 01 по 07 августа 2012 года
Белая как молоко, красная как кровь iconКлассификация молочных товаров Молоко
Дм (детское молоко, которое по химическому составу приближенно к материнскому молоку содержит 3,6 %жира)
Белая как молоко, красная как кровь iconЭдгар Аллан По. Маска красной смерти
Уже давно опустошала страну Красная смерть. Ни одна эпидемия еще не была столь ужасной и губительной. Кровь была ее гербом и печатью...
Белая как молоко, красная как кровь icon-
Лейба Давидович Троцкий (Бронштейн) говорил: Мы должны превратить Россию в пустыню, населенную белыми неграми, которым мы дадим такую...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница