Белая как молоко, красная как кровь


НазваниеБелая как молоко, красная как кровь
страница9/19
Дата публикации16.05.2013
Размер1.78 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   19
Я пришёл в школу, и все теперь шутят надо мной, называют С-ЗРО — как позолоченного робота из «Звёздных войн». Рука у меня всё ещё на перевязи, но на днях уже снимут наконец гипс. Похоже, с моим возвращением даже Джакомо перестал считаться самым невезучим в классе, потому что мне больше не повезло. Зато все оставляют свою подпись на моей руке. Гипс буквально весь исписан разноцветными автографами моих товарищей и друзей. У меня знаменитая рука. Она любит меня, потому что теперь всех, кто любит меня, ношу на себе. «Пираты ждут своего капитана! Ник», «Твоя реинкарнация станет памятником невезению… Эрика», «Лучше тебе, чем мне! Джек», «И в таком виде ты красив! Сильвия». Недостаёт только одной подписи. Беатриче. Но и не нужно, потому что её подпись я ношу в сердце.
Есть подписи и подписи. Когда покупаешь какую-нибудь фирменную шмотку, то эти подписи — «Фред Перри», «Докере», «Найк» — носишь на вещах и рано или поздно сменишь, выбросишь, потеряешь… Конечно, они позволяют тебе чувствовать себя увереннее, но уходят. И есть другие подписи, которые носишь в сердце. Это они говорят тебе, кто ты такой на самом деле и для

кого

существуешь. В сердце у меня татуировкой выведен автограф Беатриче. Она — моя мечта, и я существую для неё.
В школу, однако, она не ходит: новый курс химиотерапии. Кончится тем, что пропустит год, если так будет продолжаться.

Придя домой, нахожу на письменном столе скомканный конверт.

Записка мамы сообщает, что она нашла его на дне сумки, которую принесла из больницы. Письмо к Беатриче! Как я мог забыть о нём! Нужно отнести ей письмо, последнее, что сделаю, ибо «о тебе говорят дела твои, а не факт твоего существования». Бэтмен всегда прав.
Наконец неумолимое течение времени вынуждает меня взяться за учебники. Я решил наверстать всё пропущенное. По правде говоря, напротив меня сидит Сильвия, одному мне ни за что этого не сделать. Сейчас начинается самое жуткое время четверти — опросы и контрольные работы. А я ужасно отстал по всем предметам.

Сильвия сидит и пересказывает мне уроки Мечтателя (особенно факультативные, мои любимые), объясняет грамматику, кратко пересказывает одну из песней «Божественной комедии». Песнь об Одиссее, который уговаривает своих товарищей отправиться в морское путешествие, дабы сыскать, если не ошибаюсь, «доблесть и знания» (так и слышу резкий, металлический голос училы), а потом обманывает их, бросая на погибель в морской пучине.

Сильвия объясняет, а я думаю совсем о другом. Ведь если разобраться, так это всё та же история. У одних людей есть мечта или им кажется, будто есть, и они вынуждают других поверить в неё, а потом время и смерть всё уносят прочь. Все верили в мечту и жили этой мечтой. У тебя адреналин бушует в крови только потому, что кто-то поверил тебе, но это оказалась иллюзия. Моя мечта тоже иллюзия. Болезнь хочет отнять её у меня. Без Беатриче я не смогу жить.

Сильвия смотрит мне прямо в глаза и молчит, потому что понимает, что мысли мои где-то далеко. Она ласково прикасается к моей щеке, и ветер снова наполняет паруса лодки, и она летит к какому-то неведомому мне порту, знаю только, что он существует, как верно и то, что меня приласкала рука Сильвии. Одним только своим лёгким прикосновением она умеет сотворить чудо. Как это ей удаётся?

Спасибо, Сильвия. Спасибо Сильвия, что ты есть. Спасибо Сильвия, за то, что ты — якорь, который не даёт мне уплыть без руля, что ты — парус, который позволяет преодолеть трудности моря.

— Спасибо, Сильвия. Я люблю тебя.

— Я тоже.

Бывают дни, когда моя комната, вернее сказать, Евро-дисней и Гардаленд

[20]

, вместе взятые, кажутся мне чердаком, заваленным всяким хламом. На кой чёрт сдалась тебе эта жизнь, если потом умрёшь?! И меня пугает то, что будет после смерти. И ещё больше страшит мысль, а вдруг там ничего нет. И пугает бог, он же всемогущий. И пугают зло и страдание. И пугает болезнь Беатриче. И мне страшно оставаться одному. И весь этот чёртов белый цвет…
И тогда звоню Нику, но Ник играет в футбол, и я не могу туда отправиться. И тогда звоню Сильвии, но Сильвии нет дома. Звоню ей на мобильник — он выключен. Шлю эсэмэс-ку: «Позвони, когда сможешь».

Сильвия, могла бы ты приласкать меня, как в тот раз? Мне страшно, Сильвия. Меня всё чертовски страшит. Страшно, что не смогу сделать ничего хорошего в своей жизни. Страшно, что Беатриче умрёт. Страшно, что некому позвонить. Мне страшно, что покинешь меня.

Сижу в своей комнате, и кругом одно безмолвие. Никого, с кем можно было бы поговорить. Книги молчат, ещё и потому, что нет здесь никакого Мечтателя, который рассказал бы про них или убедил, что понравятся. Комиксы молчат, несмотря на все свои краски. Стереопроигрыватель молчит, потому что мне не хочется его включать. Компьютер молчит, потому что экран монитора, — такой глубокий, что вмещает весь мир, — если посмотреть сбоку, тоненький. Спрашивается, как он может вмещать весь мир, всё это море, если такой плоский. Здесь всё сегодня безмолвствует. Но я не хочу убегать. Хочу выстоять. Сегодня в мою комнату волнами накатывает печаль. Пытаюсь остановить её. Заставляю смеяться. Выдерживаю несколько минут, потом меня снова охватывает страх, и я тону в океане одиночества.
Тону в какой-то совершенно белой пустыне — в бесконечно огромной белой звукоизолированной комнате, где не различить даже стен. Не понять, где верх, низ, право, лево… Воплю, но не издаю ни звука. Губы мои произносят лишь дурные слова.

Сильвия, позвони мне, прошу тебя.
Когда просыпаюсь, уже четыре часа, страх куда-то отступил, просто потому, что я ещё не совсем пришёл в себя. Я на каком-то незнакомом острове. Пытаюсь найти что-нибудь, что помогло бы выжить. Постеры смотрят на меня со стен моей комнаты. Потом обнаруживаю письмо. Нужно отнести его Беатриче. Но встают две проблемы. Письмо слишком измято, как самое скверное моё сочинение, значит, нужно переписать, но не левой же рукой.

Вторая проблема в том, что я не знаю, где Беатриче, — дома или в больнице. У первой задачи есть только одно решение: Сильвия. Диктую, и она пишет. Знаю, это не то же самое, как если бы сам написал, но у Сильвии красивый почерк, лучше моего. Вторая задача… тоже решается просто: Сильвия!

Не преувеличиваю ли я? Она позвонит Беатриче, спросит, где та находится, и я отнесу письмо и, может быть, даже поговорю с ней. Да, поговорю. Мне очень нужно это. Я должен рассказать ей про мечту, и, когда Беатриче поймёт, как необходимо мечтать, и согласится, что мечта — это наша судьба, она поправится, потому что мечты лечат любую болезнь, любое страдание. Мечты раскрашивают любой белый цвет.

Иду к Сильвии.
Мама Сильвии — человек, про которого всё сразу понятно. Мне нравится. Сильвия взяла больше от неё, чем от отца, человека молчаливого и немного даже загадочного. У мамы Сильвии то достоинство, что она действительно интересуется мною. Сужу по её вопросам.

— Скоро сможешь играть на гитаре?

— Жду не дождусь…

Она расспрашивает в подробностях. Только когда человек интересуется подробностями, веришь: ему понятно, что творится у тебя на душе. Подробности. Подробности — это когда любишь по-настоящему. Мне нравится мама Сильвии. Если бы пришлось выбирать маму, то, после моей, выбрал бы маму Сильвии.

В комнате Сильвии пахнет лавандой. Так называются сухие цветы, что лежат в вазе на низком столике в центре комнаты. На стенах нет, как у меня, постеров. Много фотографий: Сильвия совсем маленькая, с родителями, с младшим братом, на спектакле в начальной школе — Фея с голубыми волосами. Я же говорил, что она — Фея с голубыми волосами, а я — Пиноккио. Наверное, Сильвия вышла из этой книги.

На стенах её картины: парусник в прозрачнейшем небе; берёзовая роща, где у деревьев длинные, свисающие ветви. Сильвия говорила, что видела их в Швеции; множество красных тюльпанов на фоне синего, почти фиолетового неба, они напоминают о Голландии. Мне нравятся картины Сильвии. В них можно отдохнуть. В них можно даже путешествовать.

— Поможешь написать, Сильвия?

— При условии, что, когда поправишься, сыграешь мне песню.

Подмигиваю и прищёлкиваю языком, как умею делать только я.

— Какую?

— Мою любимую.

— Это какая же?

— «Воздух» Наннини.

— Не знаю такую…

Сильвия выражает удивление, тоже по-своему: заслоняет лицо руками и качает головой из стороны в сторону.

— Придётся выучить.

— А может, согласишься на «Говори» из репертуара «Колдплей»?

— Или «Воздух», или ничего, — говорит она, притворяясь обиженной. Потом улыбается и спрашивает: — Что будем писать? Сочинение по Данте или домашнюю работу по биологии?

— Письмо…

— Письмо? У нас нет такого задания…

— …для Беатриче.

Сильвия молчит. Открывает ящик стола и, наклонившись, что-то ищет там, волосы падают, закрывая лицо. Она долго роется в поисках бумаги и ручки. Потом поднимает голову.

— Извини… Ну вот, я готова…

Сильвия пишет под мою диктовку письмо. Только уже другое, потому что прежнее мне хочется изменить. Прошло время, и те слова уже не годятся. Сильвия ждёт, смотрит мне в глаза, а я стараюсь найти нужные слова. Но не нахожу. Не нахожу слов для Беатриче. Но если не нахожу слов для Беатриче, значит, мне конец.

До сих пор единственное, что я написал сам — поскольку всё, что пишется в школе, по-моему, не настоящее, — это письмо к Беатриче. Такое случилось впервые, и теперь понимаю, что, когда писал его, слова отобразили мою душу на белом. Да, потому что душа сама по себе белая и, чтобы её увидели, должна обрести цвет. И когда видишь её чёрной на белом, то узнаёшь, понимаешь, смотришь на неё, словно в зеркало, и потом… и потом даришь её.

Дорогая Беатриче,

пишу тебе это письмо…

Вот начинает проявляться моя душа, и Сильвия преображает её в чёрные знаки на белой бумаге своим почерком. Выведенная её рукой, моя душа кажется красивее, тоньше, нежнее и ровнее…

…чтобы мои слова составили тебе компанию. Мне очень хотелось бы поговорить с тобой, но боюсь утомить тебя

, боюсь

испугаться, увидев, что тебе плохо. Вот потому и пишу. Это второе письмо, которое пишу тебе, первое

осталось

у меня в кармане. Да, потому что после дорожной аварии я попал в больницу. Но теперь я уже поправился, хотя рука всё

ещё в

гипсе и на шее воротник, отчего я похож на робота,

 — и вот

решил снова написать тебе. Беатриче, как ты себя чувствуешь? Устала? Представляю. Я дал для тебя свою кровь. Знаю, что она нужна была тебе, и верю, что поправишься, потому что моя кровь тебя излечит. Уверен. Гэндальф считает; что подаренная кровь лечит. Он говорит, что Христос навсегда излечил людей от греха, отдав свою кровь. Но это как-то странно, потому что в мои вены она, во всяком случае, не попадала. Как бы там ни было, мне нравится сама мысль, будто кровь лечит, и надеюсь что моя поможет тебе поправиться. Поскольку в тебе есть моя кровь, думаю, ты обнаружишь одну важную вещь. Когда моя кровь пройдёт через твоё сердце, ты почувствуешь, что она ласкает его и рассказывает ему о моей мечте. О мечте, которая у меня есть. Мечты делают людей теми, кто они есть. Делают их великими.

Сильвия останавливается и спрашивает: а может, разговоры про кровь расстроят Беатриче, она ведь и так натерпелась из-за всех этих инъекций, больниц, переливаний? Сильвия всегда права. Как это она умеет раньше и лучше меня самого понять мои сомнения? Будто смотрит на мир моими глазами. Так что уберём про кровь.

Беатриче, я готов сделать что угодно, лишь бы ты поправилась. Я дал для тебя свою кровь. Надеюсь, поможет. Беатриче, у меня есть одна мечта, и в

этой

мечте ты и я. И ты поправишься, потому что мечты, если в них веришь, непременно сбываются. Понимаю, что сейчас ты ослабела и похудела и, наверное, стесняешься

этого,

но знай, что мне ты нравишься и

такая.

Ты всё равно очень красива. Я уверен, что тебе будет лучше, и, если ты не против, скоро навещу тебя, и тогда поговорим. Хочу рассказать тебе уйму всяких

вещей, хотя

вроде бы ты всё уже знаешь. Так или иначе, если устала

и

не сможешь говорить, мы просто помолчим, тоже будет хорошо.

Мне достаточно

побыть рядом с тобой.

Умолкаю, потому что голос у меня прерывается, наверное из-за того, что в какой-то момент представляю Беатриче совсем без сил, и это напрочь стирает все слова, мне кажется, я вижу, как она тихо закрывает глаза. И больше не открывает. И тогда весь мир вокруг погружается во мрак. Свет гаснет. Лампочка перегорает. Если глаза Беатриче ничего не видят, значит, всё погасло. Я всегда боялся темноты и до сих пор боюсь, но никому не говорю об этом, потому что стыжусь. Сильвия смотрит на меня и молчит. Потом указательным пальцем стирает с моей щеки слезу, которую я старался сдержать.
— Сильвия, я до сих пор боюсь темноты.

Не знаю, как мне пришло в голову сморозить такую глупость, которая рассмешила бы даже каменную голову на острове Пасхи… Сильвия молчит. Ласково проводит рукой по моей щеке. А я провожу рукой по её щеке. И прикасаюсь не к коже — к Сильвии. Потом она завершает письмо к Беатриче: «Твой Лео».

И это «Лео» написано так, как мне не удалось бы никогда в жизни. Словно мною самим написано. Без Сильвии я просто никто, душа у меня остаётся белой. А белизна — это опухоль в крови жизни.
Сильвия диктует мне адрес больницы, где лежит Беатриче. На этот раз в другой, потому что теперь, похоже, другой будет и химиотерапия, более длительная или что-то ещё. А может, там её станут готовить к операции.

Я дома. Целый час стою под душем и обливаю каждый квадратный сантиметр своей кожи гектолитрами дезодоранта. Едва ли не битый час торчу у зеркала и всё не нравлюсь себе. Для Беатриче я должен быть совершенно очевидным. Посмотрев на меня, она должна сразу понять, кто я. Поэтому ломаю голову, как одеться, пробую и то, и другое, но ни в чём не уверен. Что-то всё время не устраивает меня.

Мама кричит, чтобы я вышел из ванной и перестал безобразничать. Почему взрослые никогда ничего не понимают? Ведь они же понятия не имеют, что у тебя в голове. Убеждены, что в ней только то, что сами они больше делать не могут. А потом жалуются, что не спрашиваешь у них совета. Ты всё время сидишь в своей комнате, я просто не узнаю тебя, ты был таким ласковым ребёнком… Но ведь заранее знаешь ответ: не переживай, потом всё пройдёт. Запершись в ванной, который раз уже переодеваюсь. С загипсованной рукой это весьма непросто, зато можно не умирать от стыда, когда мама застёгивает пуговицы на твоей рубашке и пользуется случаем, чтобы поцеловать тебя и сказать, что ты необыкновенно красив… Так что же, надеть рубашку?.. Или тенниску и фланелевую куртку? Может… Звоню Нику.

— Надень рубашку, и будешь выглядеть преотлично.

Спасибо, Ник, ты прав, ты спас меня. Ник всегда знает верное решение, верные рецепты, даже если не в курсе событий. Интересно, как это у него получается? Хотелось бы уметь, как он, всегда точно знать, что надеть в каждом конкретном случае.

Ник, однако, даже не поинтересовался, о какой девушке мы говорили…
Я готов. На улице уже стемнело, но свет у меня внутри. Со мной письмо, написанное Сильвией. Поговорить с Беатриче не надеюсь, потому и оделся как можно лучше: одного моего вида должно быть достаточно, чтобы она поняла, как люблю её. А потом можно будет оставить письмо.

Вхожу в больницу, и медсестра спрашивает, куда иду. Объясняю, что хочу навестить подругу.

— Как её зовут? — желает она знать, и на лице написана типичная для медсестёр подозрительность.

— Беатриче, — с вызовом отвечаю, глядя на неё. Медсестра — Пугало Пугалом, тощая и противная, ещё не знает, на что я способен. Поворачиваюсь и ухожу от неё, ничего не говоря больше. Сучка. Ищу Беатриче. И не нахожу. Ну да, просто не нахожу. Целый час кружу по больнице и не нахожу.

Заглянул во все палаты. Словно посетил музей страданий с этим больничным спиртовым запахом и тошнотворными зелёным стенами. Некоторые больные улыбаются мне, когда заглядываю. Какой-то старик разозлился и послал меня куда подальше, ну и я его туда же. Выхожу из палаты и встречаю медсестру Пугало Пугалом; она косо смотрит на меня, и я опускаю глаза.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   19

Похожие:

Белая как молоко, красная как кровь iconСказка о рыбаке и железной рыбке
Солёная, белая кровь.    Математика национальности и физиология власти.    Деньги, власть и кровь.    У кого-нибудь есть ещё еврейский...
Белая как молоко, красная как кровь iconСказка о рыбаке и железной рыбке. Папа, Мама и Война
Казнь Египта. Восстание Иова. Солёная, белая кровь. Математика национальности и физиология власти. Деньги, власть и кровь. У кого-нибудь...
Белая как молоко, красная как кровь iconКрасная Шапочка задрожала. Она была одна. Она была одна, как иголка...
Расы; в ее жилах текла сильная кровь белых покорителей Севера. Поэтому, и не моргнув глазом, она бросилась на волка, нанесла ему...
Белая как молоко, красная как кровь iconМолоко. Будете здоровы?
Молоко – продукт, потребление которого поддерживается рекламой. Ни одно живое существо, кроме человека, не пьет молоко на протяжении...
Белая как молоко, красная как кровь iconЧто вам необходимо знать про молоко
В живописи используется как хороший клей. Коровье молоко слишком насыщенно для взрослых и для младенцев, и явно разрушительно
Белая как молоко, красная как кровь iconНаверное, ни один продукт не окружён столькими легендами, как козье...
Тр. Это притом, что в любом европейском супермаркете можно приобрести пол-литровый пакет за 95 евроцентов (примерно 80 рублей за...
Белая как молоко, красная как кровь iconЧто привнесло в вашу жизнь грудное вскармливание, и как оно повлияло...
Белая река и празднования Недели Грудного Вскармливания «Понимая прошлое – планируем будущее!» с 01 по 07 августа 2012 года
Белая как молоко, красная как кровь iconКлассификация молочных товаров Молоко
Дм (детское молоко, которое по химическому составу приближенно к материнскому молоку содержит 3,6 %жира)
Белая как молоко, красная как кровь iconЭдгар Аллан По. Маска красной смерти
Уже давно опустошала страну Красная смерть. Ни одна эпидемия еще не была столь ужасной и губительной. Кровь была ее гербом и печатью...
Белая как молоко, красная как кровь icon-
Лейба Давидович Троцкий (Бронштейн) говорил: Мы должны превратить Россию в пустыню, населенную белыми неграми, которым мы дадим такую...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница