Эрнест Хемингуэй Зеленые холмы Африки Азбука-Классика


НазваниеЭрнест Хемингуэй Зеленые холмы Африки Азбука-Классика
страница4/14
Дата публикации10.06.2013
Размер2.34 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14
^

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ



И вот утром мы опять зашагали вниз и вверх впереди носильщиков, спустились под уклон, пересекли холмы и лесистую долину, потом долго поднимались на взгорье, заросшее травой, такой высокой, что сквозь нее трудно было пробираться, и все дальше, дальше отдыхая иногда в тени деревьев, потом снова то под уклон, то в гору, теперь уже все время – сквозь высокую траву, которую приходилось приминать, чтобы проложить по ней путь, и все это под палящими лучами солнца. Шли мы гуськом, обливаясь потом; Друпи и М'Кола были увешаны сумками, флягами с водой и фотокамерами, не считая двух тяжелых винтовок, у меня и у Старика тоже были винтовки, а Мемсаиб шла, стараясь перенять походку Друпи, свою широкополую шляпу сдвинув набекрень, и такая счастливая, что она с нами, такая довольная, что сапоги у нее не жмут; и вот все пятеро мы подошли наконец к колючей заросли над ущельем, которое тянулось от горного кряжа к ручью, прислонили винтовки к стволам деревьев, а сами нырнули в густую тень и легли там на землю. Мама достала книги из сумки, и они со Стариком стали читать, а я спустился вниз по ущелью к ручейку, который бежал с горного склона, нашел там свежие львиные следы и множество ходов, промятых носорогами в высокой, выше головы, траве. Взбираться обратно вверх по песчаному склону ущелья было жарко, и, одолев подъем, я с удовольствием уселся под деревом, прислонился к нему спиной и открыл «Севастопольские рассказы» Толстого. Книга эта очень молодая, в ней есть прекрасное описание боя, когда французы идут на штурм бастионов, и я задумался о Толстом и о том огромном преимуществе, которое дает писателю военный опыт. Война одна из самых важных тем, и притом такая, когда труднее всего писать правдиво, и писатели, не видавшие войны, из зависти стараются убедить и себя и других, что тема эта незначительная, или противоестественная, или нездоровая, тогда как на самом деле им просто не пришлось испытать того, чего ничем нельзя возместить. Потом «Севастопольские рассказы» навели меня на воспоминания о Севастопольском бульваре в Париже, о том, как я ездил по нему на велосипеде, под дождем возвращаясь домой из Страсбурга, и какие скользкие были трамвайные рельсы, и каково ехать людной улицей под дождем по маслянисто-скользкому асфальту и булыжной мостовой, и о том, как мы чуть было не поселились тогда на бульваре Тампль, и я вспомнил ту квартиру – обстановку и обои, – но вместо нее мы сняли верх домика на улице Нотр-Дам де Шан во дворе, где была лесопилка (и внезапное взвизгивание пилы, запах опилок, каштан, поднимавшийся над крышей, и сумасшедшая в нижнем этаже) , и как весь тот год нас угнетало безденежье (рассказы, один за другим возвращались обратно с почтой, которую опускали в отверстие, прорезанное в воротах лесопилки, и в сопроводительных записках редакции называли их не рассказами, а набросками, анекдотами, contes6и т. д. Рассказы не шли, и мы питались луком, и пили кагор с водой) , и я вспомнил о том, как хороши были фонтаны на площади Обсерватории (переливчатая рябь на бронзовых конских гривах, бронзовых торсах и плечах – зеленых под сбегающими по ним струйками) , и о том, как в Люксембургском саду, где кратчайший переход на улицу Суффло, поставили бюст Флобера (того, в кого мы верили, кого любили, не помышляя о критике, – Флобера, теперь грузного, высеченного из камня, как и подобает кумиру) . Он не видел войны, но он видел революцию и Коммуну, а революция – это еще лучше, если не становишься фанатиком, потому что все говорят на одном языке, и гражданская война лучшая из войн для писателя – наиболее совершенная. Стендаль видел войну, и Наполеон научил его писать. Он учил тогда всех, но больше никто не научился. Достоевский стал Достоевским потому, что его сослали в Сибирь. Несправедливость выковывает писателя, как выковывают меч. Я подумал, а что, если бы Тома Вулфа сослали в Сибирь или на остров Тортугас, сделало бы это из него писателя, послужило бы это тем потрясением, которое необходимо, чтобы избавиться от чрезмерного потока слов и усвоить чувство пропорции? Может быть, да, а может, и нет. Он всегда казался грустным, как Карнера. Толстой был маленького роста. Джойс – среднего, и он довел себя до слепоты. И в тот последний вечер я пьяный, и рядом Джойс, и строчка из Эдгара Кине, которую он все твердил: «Fraiche et rose comme au jour de la bataille».7Нет, я, кажется, путаю. А когда, бывало, встретишься с ним, он подхватывает разговор, прерванный на полуслове три года назад. Приятно было видеть в наше время большого писателя.

Мне нужно было только одно: работать. Я не особенно задумывался над тем, как это все получится. Я уже больше не принимал всерьез свою собственную жизнь; жизнь других людей – да, но не свою. Другие стремились к тому, к чему я не стремился, но я все равно своего добьюсь, если буду работать. Работа – вот все, что было нужно, она всегда давала мне хорошее самочувствие, а жизнь – моя, черт возьми, жизнь в моих руках, и я буду жить, где и как вздумается.

Здесь, где я живу сейчас, мне очень хорошо. Небо в Африке лучше, чем в Италии. Черта с два – лучше! Самое лучшее небо – в Италии, в Испании и в северном Мичигане осенью, и осенью же над Мексиканским заливом. Небо есть и лучше здешнего, но лучшей страны нет нигде.

Сейчас я хотел только одного: вернуться в Африку. Мы еще не уехали отсюда, но, просыпаясь по ночам, я лежал, прислушивался и уже тосковал по ней.

И, глядя со дна ущелья сквозь туннель, образуемый деревьями, на небо и белые облака, бежавшие по ветру, я так любил эту страну, что был счастлив, как бываешь счастлив после близости с женщиной, которую любишь по-настоящему, когда, опустошенный, чувствуешь, что это готово опять нахлынуть на тебя, и вот уже нахлынуло, и ты никогда не сможешь обладать всем целиком, но то, что есть, это твое, а тебе хочется больше и больше – хочется обладать этим всем, в этом быть, и жить этим, и снова познать обладание, которое длится вечность – бесконечную, внезапно обрывающуюся вечность; и время идет тихо, иной раз так тихо, что кажется, оно совсем остановилось, и потом, уже после, ты вслушиваешься, пришло ли оно снова в движение, а оно все медлит и медлит. Но чувства одиночества у тебя нет, потому что, если ты любил ее радостно и без трагедий, она будет любить тебя всегда; кого бы она ни любила, куда бы ни ушла, тебя она любит больше всех. И если ты любил в своей жизни женщину или страну, считай себя счастливцем, и хотя ты потом умрешь, это ничего не меняет. Сейчас, живя в Африке, я с жадностью старался взять от нее как можно больше – смену времен года, дожди, когда не надо переезжать с места на место, неудобства, которыми платишь, чтобы ощутить ее во всей полноте, названия деревьев, мелких животных и птиц; знать язык, иметь достаточно времени, чтобы во все это вникнуть и не торопиться. Всю жизнь я любил страны: страна всегда лучше, чем люди. Я могу чувствовать привязанность одновременно только к очень немногим людям.

Жена моя спала. На нее, спящую, было приятно смотреть – она свернулась клубком, как зверек, и в ее спокойном сне не было и следа той безжизненной неподвижности, которую я замечал у спящего Карла.

Старик тоже спал спокойно, но я чувствовал, что душе его тесно в теле. Тело словно уже не было ему впору. С годами оно изменилось, приобрело новые формы – местами раздалось вширь, утратив прежние линии, местами обрюзгло, под глазами появились мешки, но душой он остался молодым, стройным, статным и крепким, как в те дни, когда близ Вами преследовал львов. И теперь, спящий, он представлялся мне таким, каким Мама видела его всегда. М'Кола и во сне оставался обыкновенным пожилым человеком без прошлого и без загадок. Друпи не спал. Он сидел на корточках и высматривал наших носильщиков.

Мы увидели их издалека. Сначала над высокой травой показались ящики, потом вереница голов, потом носильщики спустились в лощину, и уже только кончик копья кое-где поблескивал на солнце, потом они поднялись на взгорье, и я увидел приближавшуюся цепочку людей. Они забрали было слишком влево, но Друпи помахал им рукой. Когда они подошли и стали разбивать лагерь, Старик предупредил их, что шуметь нельзя; мы удобно расположились под тентом и беседовали в ожидании обеда. После обеда пошли на охоту, но вернулись ни с чем. Наутро отправились снова, но не встретили ни одного зверя, вечером – тот же результат. Это были увлекательные, но бесплодные прогулки. Ветер упорно дул с востока, а местность пересекали короткие гряды холмов, подступавшие к самому лесу, и стоило перевалить через них, как ветер донес бы до животных наш запах, и они были бы предупреждены об опасности. Заходившее солнце слепило глаза, а когда оно наконец садилось за холмами на западе, все окутывала густая непроглядная тень в тот самый час, когда носороги обычно выходят из леса: таким образом, вся полоса к западу от лагеря бывала по вечерам потеряна для охоты, а в других местах ничего не попадалось. Носильщики, посланные к Карлу, вернулись обратно с мясом – они притащили разрубленные на части пыльные туши газелей и антилоп-гну. Солнце высушило мясо, и носильщики радовались, ползали вокруг костров и поджаривали его на прутьях. Старик недоумевал, куда запропастились носороги. С каждым днем они попадались все реже, и мы гадали, в чем дело: то ли в полнолуние они пасутся по ночам и возвращаются в лес до рассвета, то ли почуяли нас, или услышали шум, или просто они так пугливы и прячутся в глубине леса. Я строил различные догадки, а Старик критиковал их с присущим ему остроумием, иногда выслушивая их лишь из вежливости, иногда же с интересом – как, например, догадку насчет полнолуния.

Мы легли спать рано, ночью прошел дождь, вернее, не дождь, а короткий ливень с гор, а наутро мы встали до рассвета, перевалили через высокую гряду над нашим лагерем, спустились в долину реки и взобрались на крутой противоположный берег, откуда как на ладони видны были холмы и опушка леса. Над нашими головами пролетело несколько диких гусей, но еще не настолько рассвело, чтобы можно было ясно видеть опушку в бинокль. В разных местах, на вершинах трех холмов, сидели наши дозорные, и мы ждали, пока рассеется мгла и станут видны их сигналы.

Вдруг Старик воскликнул: «Поглядите-ка на этого шельмеца!» – и велел М'Кола подать ружья. М'Кола запрыгал по склону, а мы увидели на другом берегу ручья, прямо против нас, носорога, бежавшего рысью. Вот он ускорил бег и, срезая угол, повернул к воде. Он был бурый, с большим рогом, и в его стремительных, точных движениях не было ничего тяжеловесного. Я задрожал от волнения.

– Он перейдет ручей, – сказал Старик. – Вот будет отличная мишень!..

М'Кола сунул мне в руки спрингфилд, и я открыл затвор, чтобы убедиться, что винтовка заряжена пулями. Носорог уже скрылся из виду, но путь его легко было угадать по колыханию высокой травы.

– Сколько до него, как по-вашему?

– Каких-нибудь три сотни шагов.

– Вот сейчас я этого подлеца разделаю под орех! Пристально всматриваясь, я усилием воли подавил возбуждение, словно закрыл какой-то клапан, чтобы прийти в то бесстрастное состояние, которое необходимо при стрельбе.

Вот он снова появился, ступил на усеянное галькой дно неглубокого ручья. Думая только о том, что передо мной верная добыча, я прицелился, навел мушку чуть впереди носорога и спустил курок. Я слышал удар пули и видел, как носорог пошатнулся. С оглушительным фырканьем он рванулся вперед, разбрызгивая воду.

Я выстрелил еще раз и поднял небольшой фонтанчик позади него, потом еще, когда он выходил на траву, – видимо, опять мимо.

– Пига, – сказал М'Кола. – Пига!

Друпи был того же мнения.

– Вы попали в него? – осведомился Старик.

– А как же! – ответил я. – Мне кажется, он не уйдет.

Друпи уже бежал за носорогом, а я перезарядил винтовку и кинулся вслед за ним. Половина обитателей нашего лагеря мчалась по холмам, крича и размахивая руками. Носорог пробежал прямо под ними и пустился вдоль реки, туда, где лес подступал к самой долине.

Подошли Старик и Мама. Старик держал в руках свою двустволку, а М'Кола – мой карабин.

– Друпи найдет след, – сказал Старик. – М'Кола клянется, что вы ранили носорога.

– Пига! – подтвердил М'Кола.

– Он пыхтел, как паровик, – сказала Мама. – А как он был великолепен, когда бежал!

– Спешил домой с молоком для своих детишек, – сострил Старик. – Вы уверены, что не промахнулись? Он был чертовски далеко.

– Совершенно уверен. Он ранен насмерть.

– Лучше помалкивайте об этом – вам все равно не поверят… Глядите!

Друпи увидел капли крови.

Внизу, под нами, Друпи сорвал какую-то травинку, затем быстро пошел по кровавому следу.

– Пига, – сказал М'Кола. – М'узури!

– Мы пойдем поверху, оттуда будет видно, если Друпи собьется со следа, – сказал Старик. – Поглядите-ка на него!

Друпи сдернул с головы феску и держал ее в руке.

– Другие предосторожности ему ни к чему, – заметил Старик. – Мы преследуем носорога с тяжелыми винтовками, а у Друпи в руках только его головной убор.

Друпи шел по следу носорога вместе с одним туземцем, и вдруг оба остановились. Друпи поднял руку.

– Они услышали его, – сказал Старик. – Скорее! Мы поспешили вниз. Друпи пошел нам навстречу и что-то сказал Старику.

– Он здесь, – шепотом пояснил Старик. – Они слышат крики клещеедов. Один из туземцев говорит, что слышал также и «фаро». Мы пойдем с подветренной стороны. Вы с Друпи ступайте вперед, а Мемсаиб пусть идет за мной. Возьмите двустволку. Вот так.

Носорог укрылся в высокой траве, где-то за кустарником. Приближаясь, мы услышали низкий и протяжный звук, похожий на стон. Друпи глянул на меня через плечо и усмехнулся. Звук повторился – на этот раз носорог вздохнул, видимо, захлебываясь кровью. Друпи смеялся. «Фаро», – прошептал он и приложил ладонь к щеке, желая показать, что зверь «заснул». Затем мы увидели, как стайка остроклювых птичек – клещеедов – снялась с места и улетела. Теперь мы точно знали, где носорог, и медленно двинулись туда, раздвигая траву, пока не увидели зверя. Он лежал на боку – мертвый.

– На всякий случай не мешает пальнуть в него еще разок, – сказал Старик. М'Кола подал мне спрингфилд. Я заметил, что курок взведен, бросил уничтожающий взгляд на М'Кола, стал на колено и выстрелил носорогу в шею. Зверь не шелохнулся. Друпи пожал мне руку. М'Кола последовал его примеру.

– Вообразите, он взвел курок, – сказал я Старику.

Мысль о том, что М'Кола нес за моей спиной ружье со взведенным курком, приводила меня в ярость.

А М'Кола это нисколько не смущало. Он радовался, поглаживал рог убитого животного, меряя его растопыренными пальцами, искал пулевое отверстие.

– Оно на том боку, – сказал я.

– Вам надо было видеть, как М'Кола охранял Маму! – сказал Старик. – Для этого он и взвел курок.

– А он разве умеет стрелять?

– Нет. Но все-таки выстрелил бы.

– И продырявил бы мне штаны! Рыцарь несчастный!

Когда подоспели остальные, мы общими усилиями приподняли носорога, поставили его так, что казалось, будто он стоит на коленях, и срезали вокруг траву, чтобы сделать несколько снимков. Пуля попала под лопатку, чуть позади легких.

– Это был удачный выстрел, – сказал Старик. – На редкость удачный! Но не вздумайте о нем рассказывать.

– Придется вам выдать мне свидетельство.

– Ну, тогда мы оба прослывем вралями. А странные твари эти носороги, правда?

Вот оно наконец, длинное, неуклюжее, тяжеловесное существо доисторического вида. Кожа как вулканизированная резина и словно слегка просвечивает, на ней не вполне зажившая рана, которую разбередили птицы, хвост толстый, круглый и заостренный на конце, по всему телу ползают многоногие плоские клещи, уши волосатые, глазки крошечные, как у свиньи, рог у основания порос мхом. М'Кола посмотрел на носорога и только головой покачал. Я его понял: в самом деле, замечательный экземпляр!

– Как вам нравится рог?

– Недурен, – ответил Старик. – Но ничего особенного. А вот выстрел ваш – это действительно чудо из чудес.

– М'Кола очень доволен носорогом, – сказал я.

– Ты и сам доволен не меньше, – заметила Мама.

– Да, я просто без ума от него. Но лучше не заводите разговора об этом, а то меня не остановить. Не все ли вам равно, что я думаю? Я могу поразмыслить об этом как-нибудь ночью, когда вы будете спать.

– К тому же вы отличный следопыт и здорово бьете птиц влет, – сказал Старик. – Ну, а еще что?

– Отстаньте! Я сказал это только один раз, когда был пьян.

– Слышите – один раз! Да разве он не повторяет этого каждый вечер? – воскликнула моя жена.

– Честное слово, я и в самом деле бью птиц влет.

– Поразительно, – сказал Старик – Никогда бы не подумал. А еще что вы умеете?

– Идите к черту!

– Лучше не говорить ему, что это был за выстрел, а то он станет просто невыносим, – сказал Старик Маме.

– Мы с М'Кола сами это знаем, – возразил я.

М'Кола подошел к нам.

– М'узури, бвана, – сказал он. – М'узури сана.

– Он думает, что это не случайно, – пояснил Старик.

– Не разубеждайте его.

– Пига М'узури, – продолжал М'Кола. – М'узури.

– Кажется, вы с ним сходитесь во мнениях, – заметил Старик.

– Мы с ним друзья.

– Видно, что друзья.

На обратном пути к лагерю я из любви к искусству застрелил болотную антилопу с двухсот шагов, перебив ей шею. М'Кола был доволен, а Друпи – тот просто пришел в восторг.

– Пора остановить его, – сказал Старик моей жене. – Куда вы целились, скажите правду?

– В шею, – солгал я. На самом деле я целил под лопатку.

– Прелестно! – сказала Мама. – Пуля щелкнула, словно бейсбольная бита при ударе о мяч, и антилопа свалилась как подкошенная.

– По-моему, он бессовестный лжец, – заметил Старик.

– Ни один из нас, великих стрелков, не дождался при жизни заслуженного признания. Но увидите, что будет, когда мы умрем.

– По его мнению, признать – это значит нести его на плечах, – сказал Старик. – Удачный выстрел окончательно вскружил ему голову.

– Ну, ладно, увидите сами. Честное слово, я всегда стрелял хорошо.

– А я припоминаю одну газель, – поддразнил меня Старик.

Я тоже помнил эту газель. Я гонялся за ней целое утро, много раз подкрадывался, но, одурев от жары, все время стрелял мимо, потом заполз на муравейник, чтобы выстрелить уже по другой, куда худшей газели, отдышался, промазал с пятидесяти шагов, увидел, что газель все еще стоит неподвижно и смотрит на меня, подняв голову, и выстрелил ей в грудь. Она присела на задние ноги, но, как только я сделал несколько шагов, вскочила, и, спотыкаясь, отбежала в сторону. Я выждал, когда газель остановилась, видимо, не в силах бежать дальше, и, не вставая, продев руку в ремень ружья, стал стрелять ей в шею, медленно, старательно, и промазал восемь раз кряду, в порыве безудержной злости целясь в одно и то же место и тем же манером; ружьеносцы смеялись, потом подъехал грузовик с африканцами, которые удивленно пялили на меня глаза. Старик и Мама молчали, а я все сидел, в холодном бешенстве упрямо пытаясь перебить антилопе шею, вместо того чтобы подойти поближе и прогнать ее с этой раскаленной солнцем равнины. Все молчали. Я протянул руку к М'Кола за новой обоймой, старательно прицелился, но промахнулся, и лишь на десятом выстреле перебил эту проклятую шею. Затем я отвернулся, даже не поглядев на свою жертву.

– Бедный Папа, – сказала моя жена.

– Солнце в глаза, да и ветер мешает, – заметил Старик (в то время мы с ним еще не были близко знакомы). – Все пули попадали в одно место. Я видел, как они вздымали пыль.

– Я вел себя как упрямый осел, – сказал я. Так или иначе, я научился стрелять. Мне почти всегда везло, и я выходил из положения с честью.

Мы остановились недалеко от лагеря и стали кричать. Никто не откликался. Наконец из палатки вышел Карл. Завидев нас, он скрылся, потом выглянул наружу.

– Эй, Карл! – крикнул я. Он помахал мне рукой и снова скрылся в палатке. Затем вышел и зашагал к нам. Он дрожал от волнения, и я догадался, что он отмывал с рук кровь.

– Что у вас там?

– Носорог, – ответил он.

– Случилось что-нибудь?

– Нет. Мы застрелили его.

– Вот здорово! Где же он?

– Вон за тем деревом.

Мы прибавили шагу. Возле дерева лежала только что отрезанная голова носорога, и какого носорога! Он был вдвое крупней моего. Глаза были закрыты, и в уголке одного из них, точно слеза, рдела капелька крови. Голова была огромная, рог красиво изогнут. Шкура в целый дюйм толщиной свисала складками позади головы и на месте среза белела, как свежий сок кокосового ореха.

– Какой длины рог? Дюймов тридцать?

– Ну нет, тридцати не будет, – возразил Старик.

– И все же превосходная добыча, мистер Джексон, – вмешался Дэн. – Красавец!

– Да, хорош, – согласился Старик.

– Где вы убили его?

– У самого лагеря.

– Он стоял в кустах. Мы услышали, как он фыркает.

– Мы даже подумали, что это буйвол, – сказал Карл.

– Красавец! – повторил Дэн.

– Я очень рад за вас, – сказал я Карлу.

Так и стояли мы все трое. Мы искренне желали поздравить товарища, великодушно похвалить его носорога, чей малый рог был длиннее большого рога у зверя, добытого нами,8– этого громадного, великолепного носорога с кровавой слезкой в глазу, обезглавленного сказочного великана, но вместо этого разговаривали точно пассажиры на корабле перед приступом морской болезни или люди, потерявшие крупную сумму денег. Мы стыдились своего поведения, но ничего не могли с собой поделать. Я хотел сказать Карлу что-нибудь приятное и сердечное, но вместо этого спросил:

– Сколько раз вы стреляли в него?

– Право, не знаю. Мы не считали. Кажется, пять или шесть раз.

– По-моему, пять, – сказал Дэн.

Бедный Карл, принимая поздравления от трех друзей с такими постными лицами, уже чувствовал, как его радость победителя постепенно испаряется.

– А мы тоже убили носорога, – сказала Мама.

– Вот это здорово! – промолвил Карл. – Крупнее моего?

– Нет, что вы! Он жалкий недомерок по сравнению с вашим.

– Мне очень жаль, – сказал Карл просто и искренне.

– Вот еще, о чем вам жалеть, когда вы подстрелили такого? Это же настоящая редкость. Постойте, я схожу за аппаратом и сфотографирую его.

Я отправился за аппаратом. Мама шла рядом, взяв меня под руку.

– Папа, пожалуйста, старайся вести себя по-человечески, – сказала она. – Бедный Карл! Вы испортили ему все удовольствие.

– Знаю. Я ведь стараюсь, как только могу.

Старик догнал нас и, услышав мои слова, покачал головой.

– Никогда еще я не чувствовал себя так глупо, – сказал он. – Но успех Карла ошеломил меня, как удар под ложечку. Разумеется, я от души рад за него.

– Я тоже. Мне даже хотелось, чтобы он перещеголял меня. Право же! Вы сами знаете. Но почему он не мог подстрелить отличного зверя с рогом на один, два, ну, пускай на три дюйма длиннее, чем у моего? Почему он непременно должен был посрамить меня? Наш носорог теперь просто смешон.

– Зато вы можете гордиться своим выстрелом.

– К черту выстрел! Проклятая судьба! Господи, до чего хорош этот его носорог!

– Послушайте, возьмем себя в руки и докажем, что мы цивилизованные люди.

– Мы вели себя ужасно! – сказала Мама.

– Верно, – согласился я. – А между тем я все время старался быть любезным. Вы же знаете, что я от всей души рад его успеху.

– Да, вы были любезны… оба, – протянула Мама.

– А видели, что сделал М'Кола? – спросил Старик.

М'Кола мрачно оглядел носорога, покачал головой и ушел.

– Носорог и впрямь замечательный, – сказала Мама. – И если мы будем держать себя как порядочные люди, Карл мигом повеселеет.

Но было уже поздно. Карл так и не повеселел, и от этого нам самим долгое время было совсем невесело. Носильщики наши вернулись в лагерь, и мы видели, как они, да и все остальные африканцы, пошли туда, где в тени деревьев лежала голова носорога. Все молчали. Только свежевальщик не скрывал своего восторга, увидев у нас в лагере такую добычу.

– М'узури сана, – сказал он мне, измеряя рог растопыренными пальцами. – Кубва сана!

– Ндио. М'узури сана, – согласился я.

– Это бвана Кабор его убил?

– Да.

– М'узури сана…

– Да, – подтвердил я. – М'узури сана. Свежевальщик оказался единственным джентльменом среди нас. Мы старались никогда не соперничать на охоте. Карл и я уступали друг другу лучшие места. Я искренне любил его, а он вообще был чужд эгоизма и всегда готов на самопожертвование. Я знал, что стреляю лучше Карла, да и на ногу я легче его, а все же моя добыча ничто перед его трофеями. У меня на глазах он сделал несколько невиданно скверных выстрелов, а я за все время осрамился лишь дважды – когда стрелял по той газели и еще по дрофе на равнине, но все-таки Карл всегда брал надо мной верх. Сначала мы над этим подшучивали, и я не сомневался, что возьму реванш. Однако мне это не удавалось. И вот теперь, охотясь на носорога, я решил попытать счастья на новом месте. Мы отправили Карла за мясом, а сами двинулись туда.

Карла мы не обижали, но и не баловали – и теперь он все-таки затмил меня. И если бы только затмил, это бы еще куда ни шло! Но после его удачи собственный носорог казался мне таким жалким, что я не мог теперь украсить его головой свой дом в городке, где мы оба жили. Успех Карла зачеркнул все мои достижения. Мне оставалось лишь вспоминать об отличном выстреле, этого ничто не могло у меня отнять, но слишком уж хорош был выстрел, и я знал, что рано или поздно начну сомневаться: а вдруг это всего лишь случайная удача и для моей самоуверенности нет никаких оснований? Да, Карл всех нас заставил призадуматься. Теперь он писал письмо в своей палатке, а мы со Стариком сидели под тентом и обсуждали план дальнейших действий.

– Так или иначе, он уже подстрелил носорога. Это сбережет нам время. Но теперь вы не сможете ограничиться сегодняшней добычей.

– Да.

– Отсюда нам лучше убраться. Тут что-то неладно. Друпи говорит, что знает отличное место, – туда три часа езды на грузовике и еще около часа ходьбы. Мы можем отправиться сегодня вечером налегке, потом отошлем грузовики обратно, а Карл пусть едет с Дэном в Муту-Умбу и там охотится на сернобыка.

– Прекрасно.

– Кроме того, у него есть шансы сегодня вечером или завтра утром приманить леопарда на тушу носорога. Дэн говорит, что слышал рычание. А мы постараемся убить носорога в тех местах, о которых говорит Друпи, и потом вы все втроем будете охотиться на куду. Надо, чтобы на это осталось побольше времени.

– Ладно, так и сделаем.

– Если даже сернобык вам не попадется – это не важно. Рано или поздно случай представится.

– Если даже и не представится – наплевать. Я согласен. С сернобыком можно подождать. А вот куду я очень хочу добыть.

– И добудете. Можете не сомневаться.

– Хоть бы одного, только одного, но зато хорошего! Плевал я на носорогов, на них только охотиться удовольствие, а так на что они мне? И все-таки хотелось бы убить такого, чтобы он был не хуже, чем у Карла.

– Ну, разумеется.

Мы изложили свой план Карлу, он сказал:

– Ладно, будь по-вашему. Желаю вам убить носорога вдвое больше моего.

Видно было, что он говорит искренне. И настроение у него улучшилось, как и у всех нас.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

Похожие:

Эрнест Хемингуэй Зеленые холмы Африки Азбука-Классика iconЕкатерина Николаевна Вильмонт Зеленые холмы Калифорнии Екатерина...
Лёка с утра умотала на работу, а я решила наплевать на школу. Интересно же, что там опять Мамалыга прислала. Я свою родительницу...
Эрнест Хемингуэй Зеленые холмы Африки Азбука-Классика iconЭрнест Хемингуэй По ком звонит колокол
Эрнест Хемингуэй остался верен главной теме своего творчества — теме любви и смерти, ответственности человека за все, что происходит...
Эрнест Хемингуэй Зеленые холмы Африки Азбука-Классика iconЧитальное меню "soroKa bar"
Эрнест Хемингуэй "Праздник который всегда с тобой", "Райский сад", "Прощай, оружие"
Эрнест Хемингуэй Зеленые холмы Африки Азбука-Классика iconЭрнест Хемингуэй Острова в океане
Трагическая история жизни и гибели меланхоличного отшельника художника-мариниста Томаса Хадсона и его сыновей
Эрнест Хемингуэй Зеленые холмы Африки Азбука-Классика iconЭрнест Хемингуэй Иметь и не иметь Классики в оригинале Э. Хемингуэй иметь и не иметь
Гавану рано утром, когда под стенами домов еще спят бродяги и даже фургонов со льдом еще не видно у баров? Так вот, мы шли с пристани...
Эрнест Хемингуэй Зеленые холмы Африки Азбука-Классика iconЭрнест Хемингуэй Острова в океане ru н. Волжина Е. Калашникова Михаил Тужилин
«Островах в океане» многие страницы блистательной прозы и радуемся новому свиданию с их замечательным
Эрнест Хемингуэй Зеленые холмы Африки Азбука-Классика iconЭрнест Хемингуэй Прощай, оружие !
Эта книга писалась в Париже, в Ки-Уэст, Флорида, в Пигготе, Арканзас, в Канзас-Сити, Миссури, в Шеридане, Вайоминг; а окончательная...
Эрнест Хемингуэй Зеленые холмы Африки Азбука-Классика iconНаименование книги
Чеслав Милош. Второе пространство. Билингва. Спб.: Азбука-классика, 2010. 208 с
Эрнест Хемингуэй Зеленые холмы Африки Азбука-Классика iconВпусти меня
Издательская Группа «Азбука-классика»; Санкт-Петербург; 2009; isbn 978-5-9985-0445-7
Эрнест Хемингуэй Зеленые холмы Африки Азбука-Классика icon«Ничто не может сравниться с охотой на человека. Тот, кто узнал и...
Снайпер это, прежде всего, охотник, однако от охотника на зверя он отличается принципиально. Охотникк не вступает в поединок ума...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница