Джонатан Тригелл Мальчик а джонатан Тригелл Мальчик а (Boy A) а как в Apple Гнилое яблоко


НазваниеДжонатан Тригелл Мальчик а джонатан Тригелл Мальчик а (Boy A) а как в Apple Гнилое яблоко
страница5/25
Дата публикации16.03.2013
Размер3.32 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25

F как в Family

Отцы, привязанность
Было двенадцатое декабря, двенадцатый день двенадцатого месяца. А было двенадцать. На электронных часах на приемнике у него на столе светилось 12:01. А ждал, пока не высветится 12:12. Ему казалось, что в это мгновение он обязательно что то почувствует, проникнется ощущением великого космического равновесия, когда все во Вселенной будет по настоящему правильным.

В 12:11 раздался стук в дверь. Это был Терри, А понял сразу. Терри он знал недавно, но уже узнавал его стук. Было в нем что то такое, что отличало его от всех остальных: более спокойное, более терпеливое. Терри стучался по настоящему. В смысле, действительно из вежливости, а вовсе не для того, чтобы соблюсти приличия.

– Войдите, – сказал А, хотя дверь запиралась снаружи.

Терри вошел.

– Твоя мама… – сказал он с порога. – Не знаю, как и сказать…

И хотя он еще ничего не сказал, А уже понял, что произошло.

Лицо А застыло, пока он пытался осмыслить известие. Осознать этот новый удар судьбы. А потом он весь сжался, и вот тогда полились слезы.

Уже три месяца он знал, что мать умирает, но это знание не подготовило его к случившемуся. Равно как и долгие перерывы, когда они с мамой не виделись по нескольку недель и даже месяцев. Он совсем от нее не отвык, лишь сильнее по ней скучал. И он заплакал. От жалости к маме, от жалости к себе, из чувства вины, из за того, что теперь он потерял то последнее, что еще соединяло его с любовью.

Терри приобнял его за плечи. Как будто ему было не все равно. Как будто он мог и хотел стать для А новым звеном, которое удержит при нем любовь.

В последний раз, когда мать приходила его навестить, от нее буквально разило духами. Как будто, облившись туалетной водой, она могла убедить персонал исправительного заведения, что она – хорошая мать. Была хорошей матерью. Хотя, может быть, она просто пыталась заглушить запах смерти. Но в основе чарующего аромата духов лежит запах мертвых цветов и гниющих плодов, и А все время казалось, что мать разлагается у него на глазах.

Она никогда не красилась, когда приходила к нему в колонию. В первый раз все закончилось размазанной тушью, растекшимся гримом грустного клоуна. А может быть, мать вообще перестала краситься. В том городе, куда ее переселили, она никого не знала, так какой смысл наводить красоту? С отцом А она не общалась. И вообще как будто забыла, кто он такой. Она выглядела, как старуха, и А в какой то момент осознал, что она и вправду уже старуха. Потому что, хотя она лишь приближалась к тому рубежу, когда о женщине говорят, что она «среднего возраста», этот самый «средний возраст» подразумевает, что у человека впереди еще полжизни, а у его мамы не было никаких «впереди» и «полжизни». Она сильно болела и выглядела очень плохо, под стать самочувствию. Ее кожа как будто провисла, лицо было землисто желтым, цвета застывшего жира на немытой тарелке. Когда мать сказала, что у нее рак яичников, у А возникло гнетущее ощущение, что это он виноват, только он: первое недоброкачественное образование, зародившееся в этих самых яичниках.

Отец не пришел к А ни разу. А увиделся с ним только на похоронах, впервые за полтора года. Больше всего А поразило, что отец выглядел элегантно и стильно. Он никогда в жизни не видел отца в костюме, даже на суде. Костюм папе шел, папа в нем очень смотрелся, даже, может быть, чересчур. Можно, наверное, сказать и так: папа не столько скорбел по маме, сколько смотрелся в костюме. И уж точно не столько обрадовался встрече с А, сколько, опять же, смотрелся в костюме.

Народу на похоронах было мало. Оба, и мама, и папа А были единственными детьми у своих родителей, и А был их единственным ребенком. Все бабушки дедушки умерли уже давно. В общем, их род вымирал.

Весь похоронный кортеж состоял из одной машины. Из двух, если считать катафалк с маминым гробом. Из трех, если считать неприметный автомобиль с двумя сотрудниками из отдела защиты, которых выделили для прикрытия. На всякий случай.

Для защиты кого от чего?

Терри ехал в машине с А и его отцом. А плакал, не стыдясь своих слез. Отец всю дорогу смотрел в окно. А хотелось, чтобы Терри его утешил. Но утешать его должен был папа, не Терри. Пусть даже отцу не хотелось его утешать.

А не был в церкви с того самого дня, когда все началось. Но никакого наплыва воспоминаний не произошло. Эта новомодная церковь представляла собой просто коробку из красного кирпича, примыкавшую к зданию муниципалитета и развлекательному центру. Краска на вывеске у ворот казалось совсем совсем свежей. Гораздо свежее, чем дряхлый викарий с его сальными седыми кудряшками и рябыми щеками, изрытыми оспинами.

Преподобный Лонг пожал руку Терри и папе А, явно затрудняясь решить, кто из них отец мальчика. Ему кое как удалось втиснуть каплю сочувствия в улыбку, предназначенную для взрослых, но было вполне очевидно, что святому отцу хочется лишь одного: чтобы служба скорее началась и закончилась.

Трое отцов вошли в церковь следом за гробом, который несли специальные носильщики из похоронного бюро. А шел в самом конце, В церкви были какие то люди. Немного, но были. Наверное, с маминой новой работы, решил А. Новая работа, новая личность, новое имя, новый город, новая церковь, новая жизнь. Теперь у мамы действительно новая жизнь, если, конечно, ты во все это веришь.

Хор спел «Всех созданий, великих и малых». Он и сам был похож на какого то странного зверя: многоногого и многоспинного белого зверя. Был будний день, в школах были занятия, так что хор состоял в основном из пенсионеров, впавших в маразм старичков и старушек, преисполненных религиозного рвения. А не помнил, чтобы его мама хотя бы интересовалась религией; но животных она любила, и ей всегда нравились старые сериалы про ветеринаров. Ему вспомнилось, как они с мамой сидели рядышком на диване перед телевизором. Страх перед новой неделей в школе всегда отравлял А воскресенья, и в то же время заставлял его наслаждаться каждой минутой, каждой секундой этих выходных дней. А теперь воскресений уже не осталось. Их сгребли в кучу и свалили в деревянный ящик с медными ручками.

А сидел в первом ряду, между отцом и Терри. Викарий поднялся на кафедру, с трудом преодолев три ступеньки, и тяжело сглотнул, прежде чем обратиться к собравшимся:

– Возлюбленные братья и сестры.

Этот священник, который не знал маму А, рассказывал о ней такое, чего не знал и сам А. Подробности из ее жизни до того, как родился А, и после того, как его посадили. Наверное, это папа сказал викарию, о чем ему следует говорить: о вещах, которые оставили свободное место – пустое пространство, – где должен был уместиться ребенок.

Распятый Иисус за спиной у викария тоже был сделан отчасти из пустого пространства. Как и сама церковь, он был модерновым, простым и строгим, и, наверное, стоил совсем недешево. Крест представлял собой две доски, прибитых друг к другу гвоздями; фигура Христа была сплетена из колючей проволоки. Как будто терновый венец покрыл все его тело. Было что то действительно жуткое в этой зияющей пустоте между проволочными ребрами и ногами, словно сведенными судорогой; по сравнению с верхней половиной скульптуры ноги смотрелись какими то недоделанными, как будто скульптору, когда он добрался до ног, уже так надоело его творение, что он поспешил поскорее закончить работу.

А сидел, засунув руки в пустые карманы брюк, и крутил пальцами нитки на краю размохрившейся дырки, которую обнаружил еще на суде. Эта дырка в кармане стала для него гарантией безопасности, как одеяльце, под которое прячется испуганный ребенок и верит, что с ним ничего не случится; его тогда охраняли со всех сторон, но это была именно что охрана, а не защита. В одном из отчетов, под конец первой недели, его описали как «индифферентного и заносчивого ребенка с большим самомнением». Адвокат А наверняка знал, что это не так, но он опасался, что язык жестов его подопечного может быть понят неправильно, и весь месяц, пока шло судебное разбирательство, А приходилось сидеть в суде, держа руки на коленях. Впрочем, судье было до фонаря.

Яма была глубокая. Шесть футов вверх – это мало, но шесть футов вниз – очень много. На дне была бурая лужа, и там копошился червяк, пытаясь выбраться из воды. А подумал, что, может быть, червяку и не стоит так напрягаться. Считается, что утонуть – это далее приятно. Если не сопротивляться.

Слез уже не было. Но лучше бы они были. Когда А плакал, боль не то чтобы забывалась, просто он меньше думал о боли.

Мама всегда говорила ему, что ей хочется, чтобы ее тело кремировали. А пепел развеяли над морем, с пирса в Хартпуле, где отец сделал ей предложение. Но когда мама узнала о своей болезни, она перестала об этом говорить. А решил, что она передумала. Но ему было так неприятно думать о том, что мама сгниет в земле. И что сквозь нее будут ползать какие то червяки.

Носильщики опустили гроб в землю. «Природа не терпит пустоты», – сказала однажды мать, пропалывая цветочную клумбу. И стоя там, у могилы, А вдруг осознал, что мама заполняла в нем некую пустоту. Ту пустоту, которую отвергает даже природа. Которую, может быть, отвергают все, кроме матери.

Это было тяжелое чувство, и особенно – для ребенка. То же самое, но не так сильно, он испытал, когда отец убрал зеркало из прихожей. А всегда смотрелся в него, проходя мимо. И вовсе не для того, чтобы полюбоваться собой – любоваться там было особенно не на что, – а скорее, из любопытства: что в нем такого противного, что его все презирают? Когда зеркало сняли, он, наверное, еще с месяц по привычке поглядывал на то место, где оно было раньше, и каждый раз обмирал от страха. Глядя в зеркало, А искал подтверждения тому, что он есть, но теперь его взгляд натыкался на пустую стену, и это действительно было жутко. То же самое, только сильнее, он испытал и на маминых похоронах.

В последние несколько дней были морозы. В примятой траве еще виднелись следы гусениц миниатюрного экскаватора, который пришлось подогнать, чтобы вырыть могилу.

По указанию викария А и его отец взяли по горсти смерзшейся жесткой земли. Земляные комочки рассыпались по крышке гроба. Звук был похож на приглушенную барабанную дробь. Но ничего не случилось. Никакого волшебства, никаких магических трюков. И Пол Дениэлс13 не появился; и все, что было, было по настоящему. Не понарошку.

Преподобный Лонг торопливо бубнил слова заупокойной службы, что лишний раз подтверждало, что для него это было всего лишь работой. Работой, которая уже близилась к завершению. Поминок не будет. А вернется в колонию вместе с Терри. Отцу нужно будет уладить кое какие дела.

Вообще то Терри не полагалось так делать, но перед тем, как садиться в машину, он на пару минут оставил А наедине с отцом. Чтобы они могли поговорить, не смущаясь присутствия посторонних. Чего они с папой не делали уже почти два года.

Но, как оказалось, говорить было, в сущности не о чем. Так часто бывает, когда нужно сказать очень много всего: просто не знаешь, с чего начать. Они пожали друг другу руки. Отец сказал А, что он его любит и что скоро приедет его навестить; такой же скованный и равнодушный, как и могильщик, стоявший неподалеку. А сказал папе, что тоже любит его и будет ждать с нетерпением, когда он приедет.

Ложь за ложь. Правда за правду.

Через месяц А получил от отца письмо. Отец писал, что ему предложили работу в Кувейте. В рамках программы защиты свидетелей; чтобы оградить его от всеобщей ненависти и истерии. Он писал, что выезжать надо немедленно и что он уже не успевает заехать к А. Око за око. Зуб за зуб.

Той зимой распалась не только его семья.

Поначалу Терри себя уговаривал, что ничего не происходит. Старательно не обращал внимания на то любопытное обстоятельство, что жена иной раз буквально бросается к телефону, чтобы первой взять трубку. В те «иные разы», когда она так и так ошивается где то поблизости от телефона. Не придавая особого значения собственной внешности, Терри был на удивление восприимчив к тому, как выглядят окружающие; и на каком то глубинном уровне он, конечно же, осознавал, что в последнее время жена наряжается на работу так, как раньше одевалась только в особо торжественных случаях. Но ему нравилось, что она хорошо выглядит и что вещи не висят без дела в шкафу. Он думал, что это – хороший знак, перемена в застарелых привычках. Даже когда обнаружил в плетеной корзине для грязного белья те самые французские трусики. Белые, шелковые, типа шортиков. Которые возбуждали его, даже когда он просто представлял их себе. Про которые он знал, что жена надевает их только тогда, когда хочет, чтобы он их увидел на ней. Но даже когда он увидел их в стирке в энный раз за последние три недели, он все равно смог заставить себя поверить, что все хорошо.

Есть люди, которые попросту и не заметили бы ничего подозрительного, но Терри был наблюдательным человеком и подмечал очень многое. Друзья, которых в то время у него было немало, охарактеризовали бы его как человека проницательного, восприимчивого и очень неглупого; иными словами, он был не из тех, кого можно запросто одурачить. Просто он был оптимистом – даже больше, чем Оскар, их неизменно счастливый и радостный Лабрадор. Он старался во всем видеть только хорошее. Искренне обеспокоенный судьбой своего нового подопечного, мучаясь неотвязным вопросом, а вдруг мальчик действительно невиновен, как он сам утверждает, Терри с легкостью закрывал глаза на некоторые мелкие несоответствия в поведении жены.

Он гордился своей семьей. Его сыну Зебу исполнилось четырнадцать; он уже становился мужчиной, молодым человеком, во всяком случае – внешне, потому что в его характере еще оставалось кое что от мальчишеской вспыльчивости. Глядя на сына, Терри испытывал радость и гордость, и его сердце сжималось от нежности. Странно даже представить, что когда то его вообще не было, Зеба, а потом он появился на свет, рожденный их с женой любовью. И теперь этот маленький человечек, которого Терри когда то качал на руках, у которого были такие крошечные ручки, что он даже не мог ухватиться за отцовский палец, – теперь он вырос, и ему уже хочется самостоятельности и свободы. Сейчас начинается тот этап, который, как Терри всегда надеялся, станет самой большой радостью для отца: наблюдать за тем, как его сын определяется со своим местом в жизни; может быть, обретает некоторые черты характера из Киплинговского «Если»14, любимого стихотворения Терри, которое он даже повесил в ванной.

Каждый вечер они собирались за ужином все вместе, как стабильная ядерная частица: отец, мать и сын. Домашняя еда, сбалансированная здоровая пища, приготовленная, как всегда думал Терри, с любовью. Готовила только жена. Терри с Зебом не подходили к плите, но иногда они мыли посуду. Терри считал, что его главная задача за ужином: беседовать с сыном на взрослые темы, укреплять его самосознание, обсуждать с ним, что правильно, а что неправильно. Хотя он чувствовал, что жене это не нравится, он часто рассказывал о том, что происходит у них на работе, в исправительной колонии для малолетних преступников, в частности – об одном мальчике, на два года младше Зеба, которого определили на его попечение. Иногда Терри даже слегка привирал, приписывая своему подопечному положительные черты, которых у него не было, чтобы Зеб понял, что в жизни все не так просто. Что мир нельзя делить на черное и белое, что нет людей абсолютно хороших и абсолютно плохих. Что даже преступники могут быть жертвами. Что даже убийцам нужна любовь.

Терри заканчивал есть только тогда, когда чувствовал, что уже в достаточной мере поделился с сыном житейской мудростью. Он был из тех, кто ест самое вкусное в конце: чтобы предвкушать удовольствие до самого последнего кусочка. И нередко случалось, что эти лакомые кусочки, отложенные на потом, остывали или заветривались, и были уже не такими вкусными.

Зеб всегда тщательно пережевывал пищу, гораздо дольше, чем это действительно необходимо для того, чтобы нормально ее проглотить, и съедал самое вкусное в самом начале. А потом просто сидел с мрачным видом и нехотя ковырялся вилкой в тарелке. Или, если ему разрешали, ставил тарелку под стол, где Оскар сметал все в момент, громко и радостно чавкая.

Зеб был больше похож на маму: темные волосы, карие глаза, смуглая кожа, которая загорала при одном только упоминании солнца. Но втайне Терри всегда надеялся, что когда сын повзрослеет, в нем проявятся отцовские черты характера. И дело не в том, что ему что то не нравилось в характере жены: просто в последнее время ее, похоже, вообще ничего не интересовало. Кроме работы и денег.

Она была личным секретарем руководителя крупной строительной компании. Ведала всеми его делами, разбиралась с документацией, следила за расписанием его встреч, печатала его письма. А со временем согласилась и на интим на регулярной основе: торопливый и грубый секс на рабочем месте в темных подсобках.

Когда она рассказала об этом Терри, его пальцы буквально вонзились в обивку дивана, на котором он тогда сидел. У него было чувство, как будто его избили до полусмерти, и он сам не ударил жену только благодаря неимоверному усилию воли. Он швырнул о стену статуэтку Будды. Статуэтка разбилась вдребезги, на штукатурке осталась заметная выбоина. Терри очень любил эту фарфоровую фигурку, а теперь от нее осталось только розовое улыбающееся лицо.

– Почему? – спросил он у жены.

– Я не знаю, – сказала она. – Может быть, потому, что ты только и думаешь, что о работе. Об этих своих малолетних головорезах. Они тебе дороже, чем мы. Дороже, чем я.

Он сказал:

– Ты сама знаешь, что это не так.

И она согласилась: да, знает. Но это было единственное объяснение, которое она сумела придумать. Кроме того, что, похоже, она его больше не любит.

Терри хотелось узнать подробности, и он их узнал. Ему было больно, по настоящему больно, но он все равно продолжал допытываться: резал себя по живому, с каждым разом – все глубже, как те мальчишки в колонии, которые специально наносят себе увечья, эти дети, которые поняли, что единственный способ избавиться от боли – сделать так, чтобы было еще больнее. И это действительно помогает, но лишь до тех пор, пока шок не проходит. А потом нужна новая рана, чтобы было на чем сосредоточиться.

Он представлял себе этого героя любовника, жениного начальника, полового гиганта, у которого всегда получалось, причем без малейших усилий, довести его жену до сокрушительного оргазма. Он представлял себе, как уже после их феерической случки эти двое смеются над второсортным, убогим сексом, которым ей приходилось довольствоваться в законном браке.

Он представлял себе их с женой общих друзей, которые, надо думать, все знали, но молчали из жалости к Терри. И, наверное, посмеивались у него за спиной – над благодушным обманутым муженьком, каковой пребывает в блаженном неведении и очень любезно не замечает того, что творится у него перед носом.

В общем, они развелись. Разошлись без скандала, ради спокойствия Зеба. Ему вовсе незачем было знать все подробности о дополнительных служебных обязанностях его мамы. Быть с любовником ей хотелось не больше, чем быть с Терри, и вскоре после развода она поменяла работу, ушла в другую компанию, получив замечательные рекомендации и щедрое выходное пособие.

Терри переехал в небольшую квартирку, почти без мебели, но зато с 24 дюймовым телевизором, видеоплейером и раскладным диваном, на котором спал Зеб, когда приезжал навестить отца. Впрочем, это случалось совсем не так часто, как надеялся Терри. Так что диван, в основном использовался как место, чтобы сидеть и смотреть кино. Из жизни исчезла еще одна радость: заглянуть в комнату к сыну, когда тот спит, такой безмятежный, такой хороший.

Терри не мог рассказать Зебу правду, почему они с мамой развелись. Он чувствовал, что сын обвиняет во всем его. В их редкие встречи они уже не разговаривали так, как раньше. Домашних обедов и ужинов теперь не было, были только полуфабрикаты из кулинарии. Сын взрослел, у него появились свои дела. Все чаще и чаще он проводил выходные с друзьями, все реже и реже – с отцом.

Наконец, Терри понял, что его обокрали. Что он лишился не только жены, но и сына. Он уже не увидит того, о чем мечтал столько лет. Его сын станет мужчиной, но теперь это произойдет без его участия. Да, он это увидит. Но только на расстоянии. Как посторонний. Ему уже не доведется заново пережить свою юность, воплощенную в сыне. Он уже никогда не услышит, что было забавного и интересного в барах и на вечеринках. Не станет для сына надежным другом, который всегда готов выслушать, поддержать и помочь. Теперь он всего лишь еще один папа, который вроде бы есть, но которого нет – как у большинства из мальчишек в колонии.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25

Похожие:

Джонатан Тригелл Мальчик а джонатан Тригелл Мальчик а (Boy A) а как в Apple Гнилое яблоко iconДжонатан Эдвардс Признаки работы Духа Истины
И в этой книге Джонатан Эдвардс показывает различие между работой Духа Истины и духа заблуждения. Особое внимание уделяется вопросу:...
Джонатан Тригелл Мальчик а джонатан Тригелл Мальчик а (Boy A) а как в Apple Гнилое яблоко iconТрадиционные фестивали ленинградского рок-клуба
Участники: меломаны, мифы, яблоко, мануфактура, зоопарк, пикник, пилигрим, россияне, джонатан ливингстон, странные игры, аквариум,...
Джонатан Тригелл Мальчик а джонатан Тригелл Мальчик а (Boy A) а как в Apple Гнилое яблоко iconПлан лекции: Определение термина (широкое и узкое понимание термина)....
Словосочетание в широком смысле – это любое грамматически оформленное сочетание слов. Мы можем рассматривать как словосочетания предикативные...
Джонатан Тригелл Мальчик а джонатан Тригелл Мальчик а (Boy A) а как в Apple Гнилое яблоко iconРост мальчика равен 1,4 м. Чему равен его рост в сантиметрах?
Американский мальчик пробежал 50 футов, а английский мальчик 15 ярдов. Кто из них пробежал больше метров? 1фут = 30 см, 1ярд = 91...
Джонатан Тригелл Мальчик а джонатан Тригелл Мальчик а (Boy A) а как в Apple Гнилое яблоко iconКлайв Стейплз Льюис Конь и его мальчик Хроники Нарнии 3 Клайв Льюис Конь и его мальчик
Если он выручал много, он возвращался в добром духе и Шасту не трогал; если выручал мало, придирался, как только мог, и даже бил...
Джонатан Тригелл Мальчик а джонатан Тригелл Мальчик а (Boy A) а как в Apple Гнилое яблоко iconДжонатан Сафран Фоер Жутко громко и запредельно близко джонатан сафран...
«Не я!» во время запредельно ядерных залпов. А если б я дал запредельно ядерный залп в Зеркальном зале, который в Версале, который...
Джонатан Тригелл Мальчик а джонатан Тригелл Мальчик а (Boy A) а как в Apple Гнилое яблоко iconКнига джунглей Знаменитый мальчик-«лягушонок»
Знаменитый мальчик-«лягушонок» Маугли, хитрая пантера Багира, мудрый питон Каа, злобный тигр Шер Хан, юркий мангуст Рикки-Тикки-Тави...
Джонатан Тригелл Мальчик а джонатан Тригелл Мальчик а (Boy A) а как в Apple Гнилое яблоко iconКнига джунглей Знаменитый мальчик-«лягушонок»
Знаменитый мальчик-«лягушонок» Маугли, хитрая пантера Багира, мудрый питон Каа, злобный тигр Шер Хан, юркий мангуст Рикки-Тикки-Тави...
Джонатан Тригелл Мальчик а джонатан Тригелл Мальчик а (Boy A) а как в Apple Гнилое яблоко iconРичард Бах Чайка по имени Джонатан Ливингстон

Джонатан Тригелл Мальчик а джонатан Тригелл Мальчик а (Boy A) а как в Apple Гнилое яблоко iconВечером, Саша, сидя за своим письменным столом продолжал изучать...
Были вновь открыты. И на подоконнике отчетливо виднелась бумага. Мальчик не понял, кто открыл окно, но все таки подошел к нему. Взяв...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница