1. 0 — ocr&conv, структура, скрипты, обложка — babaJga 1 — вычитка, 08. 09. 2010 by golma1


Название1. 0 — ocr&conv, структура, скрипты, обложка — babaJga 1 — вычитка, 08. 09. 2010 by golma1
страница31/31
Дата публикации25.06.2013
Размер3.39 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   ...   23   24   25   26   27   28   29   30   31
«Какая банальность», да и пойдут себе дальше. И хорошо, что пойдут. Потому что невзрачная хрень — натуральный алеф, или еще какой-нибудь красивый термин сюда можно поставить, неважно какой, важно, что в невзрачную хрень надо или всматриваться до последней капли крови, или вовсе не глядеть в ее сторону, а в условиях парадного выезда ни то ни другое практически невозможно.

Нет, тьфу, все равно сложно получилось.

Я хочу сказать, что, предположим, стоит ночью на берегу Черного моря взрослый мужик и говорит зачем-то вслух: «Меня зовут Вася, мне сорок лет, я ничего не знаю о том, как все устроено в мире и есть ли Бог. Завтра мне надо идти к врачу за результатами анализов, и я очень-очень боюсь, потому что не хочу умирать, пусть все будет хорошо, пожалуйста», и этот эпизод для меня реально посильнее «Фауста» Гёте, а что цитата такая банальная и дурацкая — так это даже хорошо, у меня-то как раз достаточно мужества, чтобы выглядеть глупо, когда мне кажется, что наивность и простота моего высказывания оставят нечаянного слушателя наедине с жизнью, смертью и беспомощностью, чужой и собственной, всякой, даже если слушатель этого не хочет — особенно если не хочет.

Нет, все-таки про Васю — это тоже слишком сложно, наверное.

На самом деле я хочу сказать, что иногда мастер чайной церемонии просто пьет чай с друзьями на кухне. И круче этой церемонии вообще ничего не бывает. Хотя от обычного бытового чаепития это событие ничем не отличается — пока не войдешь, не сядешь рядом и не замолчишь — весь, целиком замолчишь, как громом пораженный.

Нет, даже не так.

А просто дело в том, что, пока автор высказывания хоть немного озабочен собой, даже вовсе не обязательно красуется, но просто помнит о себе, учитывает, так сказать, свои интересы, высказывание его будет слишком сложным — просто потому, что кроме сокровенной сути в нем еще и автор барахтается. Весь из себя прекрасный, а пониманию — мешает.

Удалить себя из собственного высказывания, да еще и устоять после этого на ногах, — это действительно требует мужества. Чем более умелый рассказчик, чем больше его присутствие украшает высказывание, тем больше мужества потребуется. И тем больше смысла в убогом на первый взгляд результате его самоотверженного поступка.

Меня зовут не Вася. Но я тоже ничего не знаю о том, как устроено все в мире. И от этого мне иногда бывает страшно, а иногда — нет.
+++
Когда кто-то говорит (пишет), очень важно, о чем он при этом молчит. Я имею в виду не стыдную-сладкую тайну какую-нибудь, а некоторые вещи, настолько невыразимые и одновременно очевидные для молчащего о них, что кажется — у каждого свои, а если все же докапываться всякий раз, окажется, очень даже общие — не для всего человечества, но для некоторой большой его части.

Именно это и объединяет «своих», понуждает всеми силами открещиваться от «чужих» — о чем мы молчим, когда говорим (и вообще всегда).

И да, без меня ясно, а все же следует добавить, что именно это молчание придает глубину всякому высказыванию. И по достоинству оценить глубину, понятно, могут только «свои», то есть молчащие на ту же тему.

При этом молчащие о чем-то другом вовсе не обязательно враждебны, даже не обязательно неинтересны, но они не имеют значения — того подлинного, живого значения, о котором тоже приходится молчать, ну не с большой же буквы это слово писать, в самом-то деле.
+++
Только сила интересует меня с некоторых пор, только действия, в которых она проявлена, потому что все остальное мусор.

Надо бы, наверное, объяснить, что такое сила и что это за действия такие, в которых она проявляется, но мне некогда и лень. Сила — она просто есть. Или ее нет. Для того, кто вкладывает силу в свои действия, она очевидна в чужих. И наоборот.

Мне наконец-то стало все равно, понимают меня или нет, мое дело — вложить силу в высказывание, а дальше оно само как-нибудь. А если само никак, значит, силы было вложено недостаточно и надо собирать ее для следующего действия, а не тратить на ерунду.

С некоторых пор я физически не могу врать себе, безнаказанно думать херню или принимать неправильные (для меня) решения — я тут же начинаю подыхать. «Шаг в сторону — расстрел» — единственный, кажется, эффективный метод для обращения с существом, заключенным в человеческой оболочке. После пары-тройки расстрелов оно научается стоять ровно.

С некоторых пор меня интересует только сила и правильное ее применение — вот, так точнее.
+++
Поэт подобен шаману, который сдуру бьет в бубен и идет в Нижний мир.

— Bay! — говорит поэт. — Нифигассе, я в Нижнем мире!

— Bay! — говорят хором обитатели Нижнего мира. — Это кто такой красивый к нам пришел?

— Эй вы там! — Верхний мир стучит им в потолок. — Чего расшумелись?

— Просыпайся! — говорят ему обитатели Нижнего мира. — Тут такие дела творятся!

И Верхний мир просыпается, и от этого случаются всякие удивительные вещи, о которых виновник (шаман, то есть поэт), вполне возможно, не узнает никогда. А может, и узнает. Всяко бывает.

Прозаик же подобен знахарю, у которого в доме трое больных и только что приволокли четвертого. Он собирает травы и варит зелья. Кому-то что-то отрезает, кому-то, напротив, пришивает. Потом тоже берет бубен и идет в Нижний мир, у него там дела. Ему нужно поймать там болезни своих пациентов, построить их по росту и призвать к порядку. Возможно, даже выпороть.

— А, — говорят ему обитатели Нижнего мира, — это опять ты. Как дела?

— Да так как-то потихоньку, — отмахивается знахарь. — А где тут у вас болезнь гражданина N прячется?

— Как будто сам не знаешь. Где обычно.

И обитатели Нижнего мира расходятся по своим делам.

Знахарь тем временем делает свое дело и возвращается домой, в Верхний мир. Там у него кипит котел с лекарством и принесли пятого больного. Второй больной меж тем все-таки помер, зато первый, третий и четвертый пошли на поправку. Знахарь мрачно глядит на пятого больного, с хрустом зевает, берет бубен и снова идет в Нижний мир. А как еще.

Потом, когда он вернется, у его порога будет рыдать семья покойного, зато родственники других пациентов принесут подарки и будут говорить всякие приятные вещи. Знахарь подарки берет, а слов почти не слышит. Он наконец сообразил, в чем была ошибка при работе со вторым пациентом. Это хорошо. Может быть, удастся ее не повторить. Знахарь хочет спать, но в котле булькает зелье, его надо караулить еще полтора часа. Знахарь берет бубен и бьет им себя по голове, чтобы отогнать сон.

Вот примерно такая разница.
+++
Для многих людей с возрастом (читай: опытом) становится недоступным ощущение жизни-как-чуда, жизни-как-волшебной-шкатулки-с-тайнами, да как ни назови.

Меж тем шкатулка никуда не девается. Скажу больше, тот-кто-способен-открыть-шкатулку никуда не девается тоже. Просто уменьшается число и меняется качество ключей, при помощи которых можно запустить процесс. Потому что именно отсутствие опыта обыденности помогает ребенку, который еще слишком недолго живет, чтобы на практике познакомиться с понятием «обыденность», орудовать для запуска чудесного механизма практически любым инструментом, хоть пальцем, хоть кочергой.

И почти никто не успевает выяснить, какие ключи ему теперь подходят. Потому что времени мало, голова не тем занята и вообще вопрос так не стоит.

Но как только вопрос поставлен, у нас появляются шансы на успех. Подобрать правильный ключ к внутренней волшебной шкатулке можно. Я точно знаю.
+++
Если хочется все сразу понять и разместить потом информацию в недрах глупой своей башки, чтобы пользоваться можно было, надо просто пойти гулять, как всегда, с камерой, но без карты памяти, которую вовсе не обязательно терять, можно просто забыть в компьютере, который стоит в студии, а запасную карту заранее вынуть из футляра и вставить в мыльницу, которая валяется дома, и обнаружить все это где-нибудь на середине пути, чтобы не было искушения вернуться.

И тут же небо становится неописуемо синим, и медово-золотой свет льется сверху на черепичные крыши, под ногами распускаются белые и лиловые цветы, птицы и коты всех мастей принимают грациозные позы, стены покрываются невиданными прежде росписями, на подоконниках обнаруживаются причудливые предметы неземной фотогеничности, а зеленые насаждения прут из земли со скоростью сантиметр в минуту. Видимый мир, таким образом, изливается на голову безоружного охотника за мелкими визуальными чудесами, и тут вдруг становится ясно, что это непереносимое изобилие сиюсекундных, мимолетных, недолговечных, переменчивых явлений — и есть сама жизнь, вернее, главное ее свойство. Стремление человеческого сознания рассовать эти сокровища по карманам порождает эффект, который мы называем словом «время», но стоит только расслабиться, согласиться с тем, что удержать ничего нельзя (я имею в виду по-настоящему согласиться, а не умную мысль про это подумать), и — хлоп! — никакого времени нет, а есть вечность, где одно мгновение по объему и продолжительности абсолютно тождественно тысяче мгновений. И стоишь счастливым соляным столбом в эпицентре событий (всякая точка — эпицентр), а жизнь течет мимо тебя и одновременно через тебя — ни капли мимо, ни капли тебе, это ничего не меняет, это кардинально меняет абсолютно все; и ясен пень, это не имеет решительно никакого значения, но все остальное — тем более.
+++
В Вильне темно, зато тепло и сыро, если верить прогнозам погоды на Яндексе, так теперь будет всегда или почти, и хорошо. В моей системе координат плюсовая температура — это жизнь, мороз — это смерть, зато свет и тьма равновелики и взаимозаменяемы, а вовсе не противоположности.

В городе меж тем звонят колокола. Вот прямо сейчас звонят эти поднебесные склянки, команда ясно какая: «Свистать всех наверх», — из века в век одна и та же команда звучит на нашем космическом «Летучем голландце»,[6] а мы, пьяные матросы, все не чешемся и наверх не свищемся, но это, честно говоря, наша и только наша проблема.
+++
Одно из двух: или ты падаешь в бездну, или ты сам — бездна (одно из трех, конечно; третий вариант — ты не думаешь о таких вещах).

Одно из двух: или ты идешь через ледяную пустыню, или однажды ледяная пустыня перейдет тебя, вернее, переедет, как пятитонный самосвал (одно из трех, конечно; третий вариант — ша, уже никто никуда не идет).

И — да — бездна все лечит. Бездна — лучший лекарь, так-то.
+++
Есть вещи — тексты, картинки, музыка, — созданные одновременно благодаря и вопреки ледяному ужасу небытия. Это когда стоит человек на самом краю своего личного мира, живой и прекрасный, время хлещет из него, потому что он весь — рваная рана, и даже утешительное «я умру через сто лет» для него означает «прямо сейчас». И надо что-то делать, потому что — невыносимо. И тогда человек записывает слова, или рисует картинку, или еще что-нибудь этакое делает — совершенно бесполезное в данной ситуации, потому что это действие не отменяет ни пропасти, ни рваной раны, ни ледяного ужаса Но какая разница.
+++
Мне нравится, когда людей у меня на глазах, что называется, колбасит. Мука эта далеко не всегда сладкая, но она никогда не бывает напрасной. Это такой специальный полезный способ чувствовать себя живыми, потому что чувствовать себя живым значит пускать в свое нелепое органическое тело Бога (будить в себе Бога, неважно, как ни скажи, выйдет неправильно, но примерно понятно — и ладно). Ха, еще бы Его не колбасило в таких-то обстоятельствах. Заключить бесконечность в хрупкое человеческое тело — верный способ узнать, что такое настоящая, космическая клаустрофобия. Но не только вочеловеченное божество, а даже дурацкая его оболочка обладают всеми необходимыми качествами, чтобы выстоять и не сойти с ума, поэтому мы просто живем дальше, и вот это — настоящее, подлинное чудо, круче не бывает.

Поэтому всякая настоящая внутренняя буря, всякая подлинная душевная мука — не беда, а радость. Когда врач-реаниматор возвращает к жизни неудавшегося покойника, бывший труп тоже редко выглядит счастливым и довольным, ему почти всегда больно и (наверное) страшно. Но от этого событие не перестает быть радостным.

Так и тут, так и тут.
+++
…я только хочу сказать, что есть точка — не точка, конечно, состояние сознания, но в то же время как бы просто точка на периферии видимого/осознаваемого, откуда можно видеть всех людей — знакомых, незнакомых, прошлых, будущих, словом, вообще всех — умирающими. Этакий специализированный Алеф, хоть и не хотелось бы опираться в таком деле на литературные цитаты, но — без вариантов, иначе вообще не объяснишь.

Находиться там мало радости, честно говоря.

И одновременно есть точка, из которой совершенно очевидно бессмертие всего живого — вот точно так же очевидно, как всеобщее умирание, описанное чуть выше, — бесконечное количество налагающихся друг на друга жанровых сценок, сюжет каждой — безусловное, зримое и очень деятельное бессмертие действующего лица.

Находиться в этой точке, ясен пень, распрекрасно.

Меня то и дело болтает от одной точки к другой, пламя и лед, да-да, очень высокохудожественные переживания, кто бы спорил. Тогда как ясно даже мне (и не только теоретически), что в обоих случаях все это — одна и та же точка, просто человеческое скудоумие понуждает меня видеть умирание и бессмертие отдельно друг от друга, тогда как надо бы — вместе, как единый процесс.

Неумение (временное, надеюсь) собрать эти два видения в одну точку парит меня немыслимо; наверное, это очень правильно, потому что только такие проблемы и должны парить человека, пока он еще дурак, но уже не очень безнадежный.

Но надо бы все же как-то собрать и жить потом долго и счастливо, без страха и печали, потому что страх и печаль — стыдно, честно говоря, да и надоело, сколько можно одно и то же.

И пока меня несет, вот еще что (а то потом забуду).

Подлинное сострадание еще и потому должно быть лишено жалости, что —

— правильно, приставка «со» предполагает, что мы не стоим в стороне от страдальца, канюча: «Ой, батюшки, бедненький ты мой!», а —

— совершенно верно, вместе с ним в его шкуре поганой страдаем на всю катушку.

А иначе речь можно вести не о сострадании, а о чем-нибудь другом, культурном и интеллигентном, вне всякого сомнения.

Так вот.

Когда страдалец и я — одно и то же существо, естественной реакцией на страдание будет ярость, обращенная на ту часть себя, которая зачем-то позволяет себе страдать.

Испытывать ярость такого рода можно себе позволить только на пике формы, когда силы достаточно, чтобы заорать страдающей части: «Встань и иди!», — и она встанет и пойдет, как миленькая. В данном случае совершенно безразлично, имеем мы дело с исцелением самого себя или другого лица (если не безразлично, значит, опять же, мы имеем дело не с состраданием).

Яростный взгляд, способный превратить, условно говоря, лягушку в принцессу, — апофеоз сострадания.

Но если силы недостаточно, чтобы исцелить или превратить, разговор о ярости как высшей форме сострадания, конечно же, неуместен. Тогда уж лучше бытовая жалость, от нее пользы и удовольствия всяко больше двум в равной степени слабым существам.
+++
Все, что я пишу, я пишу как бы для хосписа, по умолчанию полагая его пациентами и себя, и гипотетического читателя, на которого, по большому счету забить, а по другому, еще большему, — молиться; одно другому не мешает, я точно знаю.

Я хочу сказать, что вот эта моя вечная тема — дескать, пока человек жив, для него все возможно — не то чтобы тотальное вранье, а все же гуманитарное лукавство. Потому что — да, возможно, но не все, не в любой момент, не для всякого человека, и я это понимаю, а иногда (чаще, чем хотелось бы) вижу: а вот здесь уже чудес не будет, и здесь, и здесь, и здесь.

Я хочу сказать, что привираю (не вру, а именно привираю) вполне сознательно, потому что реальность пластична, и мало ли что я вижу, мало ли что я знаю, все это верно не «вообще», а только здесь и сейчас. Причинно-следственные связи рвутся не так часто, как хотелось бы, но все же рвутся, поэтому каким-то совсем уж задним умом я знаю, что мой лживый энтузиазм может оказаться сильнее моей же мудрости, которая как ни крути, а все равно житейская, а значит — дешевка.

Я хочу сказать, что у меня есть одно великое достоинство, которое делает меня одним из самых полезных сотрудников нашего огромного хосписа: иногда я так увлеченно и убедительно завираюсь, что потом выходит — и не завираюсь вовсе, причем мне обычно об этом не сообщают, но я смутно догадываюсь, и этого в принципе достаточно.

Чего мне иногда не хватает, так это кого-то, кто смог бы увлечь и убедить меня своими какими-нибудь прекрасными небылицами, да так, что я завтра проснусь и увижу: сказка стала былью, и вся эта давешняя прекрасная лапша совершенно самостоятельно слезла с моих ушей и перевернула мир. Я понимаю, что тут мне не светит, потому что всякий уважающий себя сапожник должен ходить без сапог, и не потому что разгильдяй или времени нет, а лишь для сохранения некоторого загадочного равновесия Вселенной, от которого нам с сапожником, честно говоря, никакой хозяйственой пользы, но мы и не шибко-то на нее рассчитывали с самого начала.

В супермаркетах наших с начала зимы продаются пророщенные луковицы в горшочках — гиацинты, нарциссы, амариллисы, тюльпаны. Приносишь домой, поливаешь, когда вспомнишь, а зелень растет себе и растет, через несколько дней это уже настоящие заросли, появляются бутоны, потом — цветы, все это витальное буйство прет из горшка, как дрожжевое тесто, того гляди, перевернется этот дивный сад, не выдержав собственной тяжести.

Впрочем, даже не обязательно тащить горшки с луковицами домой, неразобранный товар столь же буйно цветет на полках супермаркетов. Зайдешь за хлебом в магазин, а там уже конец марта, если не вовсе апрель.

Некоторым этот несвоевременный праздник жизни помогает дожить до весны без особых депрессий, а некоторых бесит, потому что сбивает с толку. Одним кажется, что отцветающие нарциссы и тяжкий, сладкий аромат гиацинтов — и есть правда, а уличная слякоть и тьма — вранье; другие понимают, что вранье как раз — все эти цветочки в январе, впереди еще столько слякоти и тьмы, что больше ничего, считай, не будет в нашей жизни, не следует обольщаться.

Я хочу сказать, что для меня нет более сокрушительной правды, чем вот эти дешевые, по три лита за штуку, враки.

И так во всем. Вообще во всем, я не преувеличиваю.
+++
В раннем детстве мне казалось, что в мире полным-полно мудрых, волшебных людей, и если уж мне не посчастливилось среди них родиться, они непременно найдут меня и уведут с собой, вот буквально со дня на день. У меня не хватало терпения спокойно ждать, чуть ли не каждый день свершался очередной прыжок на шею чужому какому- нибудь взрослому, которые, конечно, радовались и умилялись, но, наумилявшись всласть, возвращали меня родителям, и даже монгольский посол — вернул, пошатнув, таким образом, фундамент моего бытия. Но бытие все-таки продолжилось как ни в чем не бывало.

В детстве чуть менее раннем мне казалось, что где-нибудь далеко-далеко есть все-таки мудрые, волшебные люди, которые, несмотря на всю свою бесконечную мудрость и даже волшебство, не могут пока меня отыскать, но рано или поздно все у них получится, то-то мы все обрадуемся тогда.

Позже, в подростковом, как принято говорить, возрасте, мне казалось, что мудрые и волшебные люди были когда-то, может быть, совсем недавно, например в тысяча восемьсот каком-нибудь году последний исчез, но теперь их нет, и все, что я могу, — найти однажды зашифрованное послание, в котором эти прекрасные призраки объяснят мне, что делать с собой, с жизнью и с другими людьми заодно, — убить, что ли? Да, наверняка всех надо убить! Но вот как? Вопрос.

Еще позже, лет в девятнадцать, мне вдруг снова, как в детстве, стало казаться, что мудрые-волшебные люди все-таки есть где-нибудь, только вряд ли они меня так уж ищут, возможно, они пока даже не знают обо мне, но погодите, они обо мне еще узнают и тогда, конечно же, найдут, и как же славно мы все заживем.

Еще несколько лет понадобилось, чтобы понять: мудрые-волшебные люди, может быть, действительно есть, вот только мне среди них делать пока нечего. Надо очень много в себе изменить, желательно — вообще все, прежде чем… Прежде, чем.

Потом, позже, мне стало понятно, что все эти мудрые и волшебные люди наверняка есть где-нибудь, почему бы им не быть, но с какой бы стати им ждать меня в конце пути, в качестве награды. Не бывает наград, есть только нелепый миф о наградах и еще более нелепая мечта о наградах, пора бы уж перестать попадать в эту ловушку, сколько можно.

Закончить, наверное, надо знаменитой фразой Линор Горалик: «Ужас в том, что взрослые — это мы», только я не вижу в этом ничего особенно ужасного, разве что ужасно смешно это все. Стою я как хрен в чистом поле, умеренно мудрый, чуть-чуть волшебный человек, который, конечно же, ни за кем никуда не пойдет, разве что мимо пробежит разок-другой, отсалютовав на бегу, зато есть ли я у себя — это наконец-то вопрос веры, а не надежды, вопрос веры — всего-то, уж эту науку вполне можно одолеть, только бы времени хватило, только бы.

И вот тогда-то — приду и заберу. Непременно.
Борхес и мост
Человек, которого внезапно объявили отцом литовской авангардной фотографии и решили в связи с этим издать альбом с репродукциями его старых работ, рассказывал, как он разглядывает свои снимки через тридцать лет после того, как они были сделаны, и как почти готовая книга стала вдруг сама решать, что ей нужно, а что нет, и ее пожелания по многим пунктам не совпадают с мнением автора, и как это, блин, трудно, но все равно хорошо, раз такая самостоятельная, значит, живая.

Рассказывал про фотографии: Зеленый мост, город за Зеленым мостом, каким он был тридцать лет назад, темный, неустроенный, нечеткий, не графичный, такой, как видится на бегу, инвалиды на Кальварийском рынке, балерины (балет, решаем мы, самое злое, нечеловеческое из искусств, самая уродливая разновидность красоты, и потому он так притягателен); так вот, балерины в гримерке пьют чай, надев пачки, но еще не сняв сапоги и шерстяные домашние чулки (и это мост, говорю я, в смысле это и есть настоящий мост, когда человек уже покинул пространство повседневной жизни, но еще не вошел в пространство мифа), снова город, и сквозь его очертания проступает еще более далекое прошлое, дома, сады, огороды, куры, козы, а первые лет десять после войны ночами по огородам скитались контуженые и страшно, громко кричали (о-о-о, я теперь знаю, кто бродит и воет иногда по ночам вокруг студии, этот немой — последний уцелевший призрак тех времен, где ему и хорониться от текущей реальности, если не в наших богом забытых огородах).

И вот куры квохчут, контуженые вопят, балерины шуршат пачками, звякают ложками в чашках, сплетничают о кавалерах, тренькает на поворотах трамвай, которого в Вильне отродясь не было, а все-таки в каком-то смысле он есть (да-да, мне тоже всю жизнь кажется, что у нас есть трамвай, говорит фотограф), — и я думаю, надо же, сколько ароматной, сочной, грохочущей, орущей и шепчущей жизни может быть в обычных черно-белых снимках, а потом понимаю, что никаких снимков тоже нет, мы же просто разговариваем о них, а не смотрим альбом, который лежит где-то в другом месте и вообще еще не собран.

«Не буду тебе альбом показывать, — смеется фотограф. — Тот, который ты сейчас смотришь, явно лучше».

Он все понимает.

Точно так же мне когда-то показали — полностью, без купюр — пьесу «Враги» Яромира Хладика, и мне, помню, совершенно не с кем было ее обсудить, разве только рассказ Борхеса, но при чем тут рассказ.

Я с тех пор живу, зная, что я каким-то чудесным образом и есть тот самый тайный зритель, для которого старался драматург, и Борхес наверняка знал, что кто-нибудь из его читателей не просто прочитает рассказ, а увидит пьесу, а иначе зачем вообще все.

И то же самое было с романом, описанным в рассказе (рецензии) «Приближение к Альмутасиму». То есть я огромные фрагменты из него помню — не из рассказа, а из романа. Не наизусть, конечно, а так, в общих чертах. Как кино, которое очень впечатлило в детстве. Некоторые отдельные эпизоды «Арабского кошмара», помню, поразили меня сходством, причем стилистическим, как будто один и тот же переводчик… И только потом до меня дошло, что откуда бы тут взяться переводчику.

Удивительно все-таки, что до сих пор мне как-то в голову не приходило, что об этом можно поговорить. И тем более написать. Надо же.

Я не люблю отвечать на дурацкие вопросы из серии «Какую книгу ты возьмешь с собой на необитаемый остров?», но на практике получается, что я, конечно, возьму туда Борхеса. То есть книгу-то брать не стану, просто я никуда не денусь от текста, который живет во мне так долго и так продуктивно, что вряд ли теперь можно отделить одно от другого, определить, где заканчиваюсь я и где начинается борхесовский текст, который я живу с восемнадцати, что ли, лет, непрерывно перечитывая, переосмысливая, пересматривая, осваивая, практикуя. Строго говоря перечитываю я его очень редко, раза три с тех пор, может быть, не больше, да и это было не обязательно, я и так состою уже из этого вещества.

Борхес использовал литературу не по назначению, вот в чем дело. Точнее, он помог литературе вспомнить ее подлинное назначение — быть мостом из пространства обыденности в пространство мифа, быть пищей, водой и компасом для тех, кого какого-то черта занесло на этот мост, и теперь надо идти, вперед ли, назад ли, неважно, да и кто разберет на таком мосту, что в какой стороне.

Я все время невольно сверяю свою жизнь с текстами Борхеса, и это бывает очень забавно — думать: ага, вот, оказывается, каков Алеф. И вот как действует Заир. И прошлое, смотри-ка, действительно пластично, вот это уже изменилось, — вот это, и вот, и свидетели, бедняги, твердят прямо противоположное тому, что говорили десять лет назад. Я уже знаю, почему человек, прочитавший тайное имя Бога на шкуре ягуара, не стал ничего менять. И почему для придуманного во сне так важно было шагнуть в огонь, чтобы узнать свою природу. И как появляются (действительно ведь появляются!) хрёниры, и вообще как мир может стать Тлёном, хотя это все-таки слишком медленно происходит и сдувается на полпути, потому что сила инерции велика и надо больше стараться. То есть для меня все это теперь такая документальная проза. Вернее, научпоп для самых маленьких на тему «Как устроено ВСЁ».

Насколько, оказывается, мощное влияние на меня оказало то, что выглядит как просто литература.
+++
Всякий художественный жест — не просто демонстрация намерения изменить реальность и указание направления изменений. Это еще и действие (как правило, бессознательное), пронизанное соответствующим намерением.

Поскольку современный человек (в том числе художник) существо хлипкое и, скажем так, не очень могущественное, изменения в реальности происходят минимальные, стороннему наблюдателю (а зачастую и самому художнику) не заметные, да и те далеко не всегда. Тем не менее вопрос стоит именно таким образом. Демонстрация намерения изменить мир и указание направления — как минимум.

Поехали дальше. Получается, что для всякого потребителя искусства любимые тексты, картинки, мелодии и т. п. — варианты желательной или хотя бы приемлемой новой реальности. Обещание изменений, которые нас по тем или иным причинам устраивают. Потребитель этими рассуждениями, как правило, не заморачивается, не отдает себе отчет, о чем идет речь, оперирует категориями «нравится — не нравится», «мое — не мое» или подбирает соответствующую аргументацию, убедительную, по крайней мере, для внутреннего употребления.

Собственно, беда тут только одна: все — и авторы концепций изменения реальности, и их жертвы, свидетели их усилий, — действуют бессознательно. А всегда лучше понимать, что делаешь (и что с тобой делают, тоже лучше бы понимать).

И теперь, кстати, ясно, почему столь яростно спорят о вкусах. Откуда такие страсти вокруг незначительных на первый взгляд вещей — текстов, картинок, песенок. Всем действующим лицам кажется, что они участвуют в дискуссии об искусстве, а спорят при этом, ни много ни мало, о власти над миром. Споры, конечно, сугубо теоретические. Но даже это в некоторых случаях — до поры до времени.

Вот оно как.
+++
Треножник — самая устойчивая конструкция; любой из нас, хочет он того или нет, — треножник. Двумя ногами мы стоим на земле, вопрос в том, где находится третья.

Даже невидимой, метафорической ноге нужна реальная опора; пространство, где обретается третья нога, становится, таким образом, подлинной реальностью, о чем бы ни шла речь.

С этой точки зрения все религиозные войны, идеологические и эстетические противостояния — не более чем битва за пространство для третьей ноги: чем больше дружественных третьих ног соберется в одном месте, того и тапки.
+++
Люди, которые парятся по поводу чужой сексуальной ориентации или отстаивают собственную, как политическую позицию, или просто, к примеру, обсуждают чужих возлюбленных в духе: «боже, что за жаба», просто не знают, что такое любовь. Не знают, что она обрушивается на голову пострадавшего, ломая и круша на своем пути всё, а уж все теоретические представления о себе, о своих склонностях и предпочтениях — в первую очередь.

Ровно так же люди, которые парятся по поводу чужой веры или чужого атеизма, просто не знают пока, что бог (равно как и богооставленность) обрушивается на человека, ломая и круша не только его самого, но и весь его мир. Подлинная вера, равно как подлинное безбожие, — состояние, в котором дискуссии на эту тему решительно невозможны.

Вообще, все по-настоящему важное и настоящее обрушивается на человека как безжалостная стихия, с которой невозможно договориться. Во всяком случае, не сразу. Потому что за стол переговоров садятся, когда силы на равных.

И прежде всего так ведет себя сама жизнь. Обрушивается на голову и несет со страшной силой.
+++
Если долго-долго лежать в темноте, не засыпая, но и не просыпаясь, дышать и осторожно ощупывать себя изнутри, внутри обнаруживается горячее, красное и очень подвижное, наверное, оно — разновидность огня. Кажется, оно может все, но это довольно трудно проверить, потому что оно ничего не хочет, ему достаточно просто гореть дальше, и всё, и всё.
+++
Чем больше есть сказать вообще, тем меньше есть что сказать людям. Тем понятнее, насколько бессмысленно говорение, особенно красивое, особенно в письменной форме; только тогда и выходит нормальная, полноценная комуникация, когда вслух просишь передать соль, и ничего, кроме соли.

(«Ничего, кроме соли» — так мог бы называться роман о любви и дружбе, персонажи которого едят положенные семь пудов на протяжении семисот, скажем, страниц. Мог бы выйти совершенно замечательный роман, но его, конечно, не будет, и как же это хорошо.)

Открываю дареный каталог художественной галереи, а там — ну знаете, как каталоги устроены? — много художников, от каждого по картинке, о каждом — несколько строк «родился — учился — живет».

Несколько скучных, ничего, по сути, не значащих строк, о господи. «Родилась в Ростове-на-Дону, училась в Санкт-Петербурге, сейчас живет в Праге» — и меня накрывает чужая жизнь во всей ее полноте, арбузные корки и бензиновые радуги в лужах, разомлевшие от жары уличные псы, мальчишки из другого двора, вкус дешевого портвейна на нёбе, куртка с чужого плеча, сдать бутылки, один-плацкарт-пожалуйста, сумка не застегивается, книги в картонной коробке, затхлый запах чужого жилья, оставь послушать, спирт-рояль, что-то капает, кастрюля пригорела, три картонные коробки с книгами, вода в ботинке, что ж так холодно-то, у тебя краска на щеке, ликер-амаретто, а это что за мымра, холодно, картинку купили, хочешь кофе, белила заканчиваются, не могу больше, купить водки, надо отстирать, ненавижу, как красиво, не получается, куда ты пропала, надо собираться, шесть картонных коробок, etc.

Все эти слова, написанные через запятую, мне, понятно, пришлось придумывать потом, задним числом, потому что, когда накрывает, слов нет, зато есть жизнь, хоть и чужая, она как-то помещается в один краткий миг, плотный, пульсирующий комок в ткани моего собственного, медленно текущего, хронологически упорядоченного бытия. Словами тут действительно мало что можно объяснить, как ни старайся.

А накрывает все чаще, все что угодно может послужить толчком: несколько строчек в каталоге, освещенное окно троллейбуса, раздолбанное клетчатое кресло в палисаднике; так, чего доброго, придется скоро писать рецензии на Книги Судеб, впрочем, это еще не очень страшно, лишь бы не аннотации.

Мир, когда вдруг начинаешь постигать его методом скорочтения, неописуемо велик (много больше, чем можно было вообразить прежде), нелеп неописуемо же, зато не прекрасен и не ужасен, а просто таков, какой есть, хотя я, конечно, не знаю, каков он есть, и никто не знает.
+++
Для меня любой вопрос — вопрос жизни и смерти, даже самый пустяковый. Пустяковый, собственно, в первую очередь. Класть сахар в кофе или нет — тоже вопрос жизни и смерти; не в том смысле, конечно, что, выпив кофе с сахаром (или без), я обрету бессмертие (или умру на месте), просто он решается с таким внутренним накалом, с каким только и может решаться вопрос жизни и смерти — с максимально возможным, понятно.

Для меня сам процесс бытия — это натяжение, возникающее от непрерывного противоборства жизни и смерти; «противоборство», впрочем, дурацкое слово, оно предполагает соревнование, а здесь просто одновременное (и неравнодушное друг к другу) присутствие в одной точке.

И — внимание, сейчас вылетит птичка и укусит себя за хвост — только дела и события, которые позволяют вырваться из этой моей звенящей от невыносимого напряжения скучной и размеренной повседневности, уйти от системы координат, позволяющей классифицировать все вещи как вопросы жизни и смерти, — так вот, только это действительно имеет какое-то значение, а вопросы жизни и смерти — чушь собачья, ерунда, прах, пепел, пыль, вообще ничего.
+++
Стремление «быть не как все» в исполнении вьюношей бледных обоего пола выглядит обычно смешно и нелепо (уже потому хотя бы, что является более чем массовым поветрием среди подростков).

Подростки, как правило, совершенно беспомощны, когда дело доходит до вербального оформления смутных сердечных порывов, но с сердцем-то у большинства из них пока все в порядке, чувствуют они правильно. Любопытный парадокс заключается в том, что потребность «быть как все» в этом возрасте тоже ощущается особенно остро, зато и опасность такого соблазна все еще вполне очевидна, — трудный, интересный, решающий момент в жизни. Потом будет еще немало шансов сломаться, но никогда спасение не будет так очевидно (и так возможно).

«Быть не как все», плыть против течения — вопрос сперва выживания, а потом и разрастания (строительства) духа, никак не меньше.

Понятно, что рассуждать о таких вещах можно, только полагаясь на собственный опыт. Мне в этом отношении повезло, я очень хорошо помню, каково это — быть тупым, агрессивным, тщеславным, зато чрезвычайно восприимчивым и чувствительным подростком, мечущимся между соблазнительной концепцией «быть не как все» и вполне реальным, физически ощутимым кайфом от включенности в «общее» — начиная от эйфорического состояния в толпе (на дискотеке, на первомайской демонстрации, в большой компании на пляже, на концерте, на улице после концерта) и заканчивая включенностью в общую для всех систему ценностей. Я очень хорошо помню, какой мощный драйв дает включенность в общее физическое поле, сколько дополнительных сил и уверенности в себе (а значит, спокойствия) дает включенность в общую систему ценностей. Отказ от этих соблазнительных возможностей был в моем случае совершенно сознательным решением, более всего похожим на сознательное решение разумного вегетарианца не есть мяса. «Я больше не хочу строить свое тело из этого материала» — так чувствует вегетарианец (и неважно, какие аргументы он при этом придумывает головой и говорит ртом). Мне в ту пору недоставало ума и опыта для четких формулировок, но ощущение «я больше не хочу укреплять этим мусором свой дух» я хорошо помню.

Причем ощущение это вовсе не было настолько мощным, что делало бы дальнейшее подключение к общему полю невозможным. Оно было достаточно сильным, чтобы поставить вопрос о необходимости выбора, но сам выбор отнюдь не предопределяло. Брать силу и радость от единения с другими людьми — все равно что жрать из помойки, но это, прямо скажем, богатая помойка в буржуйском районе, большой соблазн для голодного. А голод приходит немедленно, стоит только сделать шаг в сторону.

Во-первых, обнаруживаешь, что радоваться в одиночку просто не умеешь, и непонятно, как этому учиться, с чего начинать. Весь предыдущий опыт эйфорической радости связан с пребыванием в сообществе, эту технологию получения кайфа организм худо-бедно освоил и переключаться на какую-либо другую не умеет. Именно на этом этапе многие начинающие отшельники открывают для себя разнообразные химические способы достижения радости, и мало кому удается, попробовав этот способ, пойти дальше, вернее, свернуть в сторону; понятно, что это тоже чрезвычайно опасный этап, необходимый или нет, не знаю, но почти неизбежный.

Во-вторых, выход из общей системы ценностей оставляет человека в полной пустоте и невесомости, без твердой почвы под ногами. Это в сорок лет прекрасное и свежее ощущение, а в семнадцать — натуральная катастрофа, уцелеть в которой можно только чудом. Выстроить собственную иерархию ценностей чрезвычайно сложно, задача почти непосильная, поскольку требует колоссальной умственной, сердечной и душевной работы одновременно; при этом выключенность из общей системы никогда не будет достаточно полной, чтобы ощутить вкус подлинной свободы от «всего человеческого», это тоже надо понимать.

Кроме того, окружающий человеческий космос, который только что был, при всех своих недостатках, умеренно дружественным или хотя бы просто нейтральным, становится враждебным. Просто выжить в нем — задача почти непосильная. Однако решить ее совершенно необходимо, потому что самое интересное случается во второй, третьей, четвертой и всех последующих сериях — но только с теми, кто уцелел в первой. Единственная хорошая новость для всех, кто оказался в таком положении, — можно ошибаться. Единственной и неповторимой «правильной» системы ценностей, подходящей конкретному индивидууму раз и навсегда, скорее всего, вообще не существует, любая такая система работает «от забора и до обеда», и если уж сделан главный, решающий выбор — копать, — надо помнить, что заборов очень много, а точное время обеда нигде не указано, когда наступит, тогда и наступит.
+++
Понимание очередного базового простого-и-важного всегда сопровождается приступом косноязычия, почти физической невозможностью внятно сформулировать. По крайней мере, у меня (и, судя по тому, что большинство так называемых священных текстов представляют собой неудобоваримую мутную ахинею, не только у меня).

Но, как говорили возлюбленные мои вонючие мужики, эта ничаво.

Есть, по крайней мере, одна известная мне священная телега, которая более-менее внятно объясняет, как выжить на этой земле существу, заключенному в человека. Я имею в виду историю о том, как Будда тонул в реке, в какой-то момент понял, что не нужно сопротивляться, просветлел и заодно не утонул — закономерное следствие: когда по горло занят собственным просветлением, на то, чтобы утонуть, просто не остается ни времени, ни внимания, ни других свободных ресурсов.

Попасть в ситуацию выбора — перестать сопротивляться или умереть — это грандиозная удача. Потому что иначе вообще нет шанса понять, что такое «перестать сопротивляться». Сопротивление реальности — в фундаменте человеческой природы. Разум как бы специально заточен под этот процесс: оценивать реальность, критиковать ее и пытаться изменить. Хотя, собственно, почему «как бы». Заточен, чего уж там.

Непротивление реальности не имеет никакого отношения к смирению, покорности и прочим сомнительным добродетелям. Речь вообще не о добродетелях, а о способности человеческого разума перерабатывать полученный опыт в отношение к происходящему, мнения, желания, сравнивать текущую ситуацию с другими испытанными, оценивать ее по шкале «хуже-лучше», и так далее.

Как только человек понимает, как для него лучше (а как, соответственно, хуже), — все, процесс пошел. Младенец на основании полученного опыта заключает, что быть голодным, с мокрой жопой неприятно, а сытым и сухим — приятно. И начинает орать, подавая миру знак: я недоволен текущим положением вещей. С этого момента он уже в общечеловеческой игре, откуда практически нет возврата.

Почему это неправильно? По той простой причине, что на попытки контролировать реальность уходят все (у самых здоровых, уравновешенных и счастливых людей — почти все) ресурсы человеческого организма. Попыткой контроля я называю осознание разницы между текущей и желаемой картинами мира, за которым неизбежно следует усилие — почти всегда неосознанное — изменить его в благоприятном для себя направлении. Абсолютно неважно, что мы получаем в итоге, важно, что и те, кому удалось выстроить внутри себя механизм достижения результата (их называют «удачливыми»), и те, кому удалось создать хитровыкрученный механизм достижения отсутствия результата (в рамках текущей культуры все устроено так, что подобных людей большинство), тратят на этот процесс силы, необходимые для полноценного бытия.

Мне раньше казалось, что «удачливые» все делают правильно, так и надо. Ан нет. Их победа всегда пиррова. Перерасход ресурсов. Банкротство неизбежно.

Неудачников, впрочем, ждет ровно такое же банкротство. Потому что на неудачу точно так же приходится затрачивать все ресурсы. Вообще, так называемые «удачливые» и так называемые «неудачники» вовлечены в один и тот же процесс, просто первым каким-то чудом удалось избежать картины мира, в которой поражение является (хоть и не осознается) более благоприятной (удобной) ситуацией.

Короче. У любого человека есть избыток жизненной силы, который тратится на ерунду. Перенаправить ее в другое русло очень трудно, потому что там натурально газопровод проложен и процесс идет бесперебойно. Но это единственное место, откуда можно брать и брать — практически безгранично. Если перестанешь сопротивляться.

Перестать сопротивляться значит отключить процесс оценки. Одно не предпочтительней другого, нет ничего благоприятного или неблагоприятного для меня лично, нет ничего желательного или нежелательного, все есть как есть, оно течет, и точка. Это, подчеркиваю, не мысли. Это — ощущение. Когда оно достигнуто, мысли могут быть какие угодно. Например, мысль: «Мне не нравится Вася» — на фоне ощущения: «Мерзкий Вася и недовольный Васей я — неотъемлемые элементы реальности, которая такова, как есть, течет, и точка» — не причинит никакого ущерба думающему про Васю. В то время как самые успешные интеллектуальные попытки понять и простить ужасного Васю на фоне ощущения недовольства собой, Васей и реальностью в целом — губительны. И делать в этом состоянии можно все что угодно — да хоть мировую революцию, если вышло так, что реальность желает проявиться через вас именно таким образом.

Непротивление реальности — это скорее физический процесс, чем умственный. Это перераспределение внутренних ресурсов таким образом, что они перестают расходоваться на сопротивление. Вот, собственно, и все.

Другое дело, что это тот самый случай, когда понимание не просто не гарантирует результата, а даже не приближает его. Для того чтобы перестать сопротивляться реке, нужно тонуть в реке. В домашних условиях на коврике не отрепетируешь, даже если река — внутренняя, невидимая, а будущий утопленник преуспел в беседах с собой с глазу на глаз.

Бульк.
+++
Ничего ничего не значит, ничто ни из чего не следует; то есть в каждом конкретном случае причинно-следственные связи, конечно, работают (и еще поди пойми, как именно), но никаких общих правил нет, и это, честно говоря, хорошая новость, хотя бы потому, что здорово усложняет жизнь.

Человек, пишущий время от времени хорошие тексты, может оказаться кем (и даже чем) угодно — в смысле у него могут быть какие угодно мнения по каким угодно вопросам, он может интересно и замечательно жить, а может превратить свою (и не только) жизнь в натуральный ад. Человек, пишущий тоскливую ахинею, тоже может оказаться каким угодно, в том числе ангелом, сошедшим с небес. То есть наши тексты вообще ничего не говорят о нас; вернее, одни говорят, и еще как, другие — говорят, привирая, третьи не говорят вообще ничего, четвертые неделю говорят, а потом нет, а потом снова да, и так далее, никакой закономерности, никакой твердой опоры, никаких правил, вообще.

Мне, человеку, с детства придающему чрезмерно большое значение всяческой словесности, очень легко было все это сформулировать, но чертовски трудно было понять — всем организмом понять, на уровне отмены соответствующих условных рефлексов, я имею в виду.

На этом этапе появляется большой соблазн сказать себе: «Судить можно только по делам», но и это неправда, потому что один человек настолько разнообразен в своих проявлениях, что вообще хрен чего поймешь, а другой кажется вполне последовательным (но это потому что я не все знаю), а третий последовательным не кажется, но много лет спустя вдруг видишь, что он таковым является (и в некоторых случаях ошибаешься, а в некоторых нет).

Короче, в какой-то момент накапливается критическая масса наблюдений, которая уже не позволяет непроизвольно составлять суждения по всякому поводу, всякому новому суждению предшествует небольшая заминка, ясное, мгновенное осознание собственной некомпетентности. И этого достаточно, чтобы уменьшить силу суждения (и энергию, затраченную на его составление и поддержание), а чего ж нам еще.

И вот тут-то честный мыслитель оказывается натурально у разбитого корыта, но от сказочной старухи отличается тем, что новое корыто ему без надобности, мы просто больше не будем стирать, дорогой, больше не будем стирать.

Мыслитель, понятно, перестает быть мыслителем. И в этот момент вдруг начинает знать все и молчать в тряпочку, поскольку знание, ясен пень, безмолвное, што ж с ним еще делать.

А теперь мне предстоит научиться продолжать что-то говорить (писать) и слушать (читать) — совершенно бескорыстно, ясно осознавая, что все это полная чепуха, сказанная (написанная) низачем, нипочему, просто так, потому что — ну, процесс, как мокрая глина под ногами чавкает, как эхо звуки повторяет, как ветер дует, все это вполне самодостаточные явления, никакого дополнительного смысла не требуется, природе виднее.
+++
Литература — это особым образом организованная речь, речь — инструмент коммуникации, а потребность в коммуникации — следствие богооставленности. С момента разрыва непосредственного контакта с, условно говоря, Богом, описанного в мифах как изгнание из рая, человек неполон. В каждом из нас проделана черная дыра, которая требует наполнения и притягивает к себе все, что подвернется. Этот процесс притяжения, собственно, и есть коммуникация. По мере зарастания дыры нужда в коммуникации снижается, то есть на определенном этапе так называемой «святости» отшельничество — не подвиг, а нормальная бытовая потребность.

Таким образом, литература (как и все остальные способы коммуникации) — прямое следствие богооставленности, которая сама по себе — первопричина и фундамент всех человеческих страданий. Вот нам и ответ на поставленный вопрос.

И одновременно — прекрасная задача повышенной сложности.

Потому что использовать этот заточенный под страдание инструмент для описания прямо противоположного состояния — вот вызов и достойная цель. И не в литературе, понятно, дело, литература — это просто повод взяться за работу в том самом уникальном случае, когда труд действительно освобождает. Потому что речь используется не только для внешних, но и для внутренних коммуникаций, для непрерывного разговора с самим собой. Научаясь применять этот созданий страданием и для описания страдания инструмент по иному назначению, можно постепенно перепрограммировать себя самого. Ну и тех, кто мимо шел, если очень повезет.

У святого Петра целая связка ключей от рая. Это — один из многих. Не универсальный. Но некоторым вполне может подойти.
+++
Многие авторы внезапно скисают, становятся косноязычны и неубедительны, когда берутся писать о любви. И проблемы тут не с языком, а с персональным опытом. Ну вот если я сейчас начну о работе на токарном станке повествовать — это же ужас что такое будет, максимум, что я напишу: «Токарь подошел к станку и начал работать», а потом растерянно закончу; «Токарь закончил работу и отошел от станка». Всё. И никакой словарный запас не поможет мне.

А поможет, скажем, профессиональная консультация токаря Васи, вместе мы соорудим что-то более-менее внятное, не безнадежно убогое, по крайней мере — при условии, что я очень постараюсь, выложусь, как никогда прежде, прыгну выше головы. Но гораздо более мудрым решением будет не писать про токарный станок вовсе. Пусть это делают искушенные.

Но если всякий готов спокойно признаться себе: «Да, я никогда не работал на токарном станке», — с любовью обстоит иначе. Все думают, что это с ними было. Все остальные верят им на слово. И отсутствие опыта (не постельного, уточняю я на всякий случай, а опыта любви) всплывает только тогда, когда текст уже написан.

Это все более-менее понятно, но я все время забываю, что скудость личного опыта мешает не только писать, но и читать. У многих читателей нет соответствующего личного опыта, чтобы расшифровать написанное или хотя бы понять, что вот на этом месте пора звать токаря Васю для консультации. Да и где он, тот токарь Вася. Не дозовешься, пожалуй.

Таким образом, банальное «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется» в очередной раз исполнилось для меня хтонического смысла. Перешло на новый качественный уровень, так сказать. Мне всегда было известно, что надо делать скидку на чужое нежелание понимать, но оказывается все-таки, не на нежелание, а на неспособность. То есть шансов, что кто-то прочитает написанное (а не свое прочитанное), чуть больше, чем шансов, что кто-то взлетит к облакам вот прям во время чтения.

Или не больше.
+++
Постмодернистская игра с мифами или попроще, классическими сюжетами, которой кто только не балуется (и я, и я в первых рядах!), имеет смысл только в одном случае: когда по ходу дела из сюжета извлекается тайный потенциал (явный-то реализовался еще в момент рождения сюжета, в смысле сюжет и есть следствие реализации своего явного потенциала) и обрабатывается так, чтобы созидательная мощь его многократно возросла.

Если на это нет силы и умения, то лучше отойти и не трогать.

Потому что из любого сюжета можно вырастить новую Вселенную, и при таком раскладе выращивать что-то меньшее глупо, хотя искушение бывает почти непреодолимо, особенно когда речь заходит о великих мифах, всех так и тянет уменьшить их в размерах, приручить, приспособить к своим маленьким уютным человечьим нуждам. Это понятно и даже вызывает сочувствие, но нельзя не осознавать, что вырастить меньше, чем уже было выращено, — натуральное вредительство.

Но, имея в руках зерно, то есть осознав миф (сюжет) живым, способным к проращиванию зерном, не попробовать его прорастить — значит сгноить посевной материал. Поэтому лучше все-таки пробовать — тем, кто понимает, что делает. А тех, кто не понимает, а просто забавляется, хворостиной бы с постмодернистского огорода гнать, честно говоря.

Поэтому, кстати, так притягательны мифоложки всех видов — это ж натурально как горох проращивать. Только что были скучные зерна, и вдруг откуда ни возьмись тугие зеленые хвостики, завтра они, может быть, увянут, а может, и нет, мы еще не знаем. И пока мы не знаем, с нами происходит интересное.

А самое интересное происходит с тем, кому удается вырастить свой горох до неба, потому что тогда наш огородник станет Джеком-в-Стране-Чудес, и это само по себе такая высокая награда, что иных не понадобится. Я знаю, я уже там.
Время, время
Иногда я думаю: подсунуть бы вместо себя твердый холодный камень прожорливому Кроносу, пусть грызет, а у меня будут каникулы, то-то погуляю.

Иногда я думаю: кто-то большой молодец, обманул Кроноса, подсунул ему камень, сам улизнул; он-то молодец, а я — что ж, я и есть этот камень, бывает, значит, и такая судьба.

Иногда я думаю: сколько можно грызть камни, надоело, мне бы живого чего-нибудь, мягкого, теплого, хоть иногда, и тогда я прикусываю собственный язык, такая теперь у меня диета, такие времена, свежей крови не допросишься, все волокут валуны вместо младенцев, а потом удивляются, что меня остается все меньше и меньше.

Но мало ли что думаю я, важно, что засыпаем мы всегда рядом, в обнимку, Кронос, я и наш камень, так и не разобравшись, кто у кого на сей раз за щекой.
1   ...   23   24   25   26   27   28   29   30   31

Похожие:

1. 0 — ocr&conv, структура, скрипты, обложка — babaJga 1 — вычитка, 08. 09. 2010 by golma1 iconКнига подготовлена для библиотеки Huge Library (Scan hl; ocr, ReadCheck golma1; Conv golma1)
Конечно же в космос! А вслед за ними туда отправятся секретные базы, настырные ученые, бравые десантники, зловредные киборги, приключения...
1. 0 — ocr&conv, структура, скрипты, обложка — babaJga 1 — вычитка, 08. 09. 2010 by golma1 iconV 1 — XtraVert — доп форматирование, доп вычитка, скрипты, аннотация, обложка, bookinfo
Человек, принявший во время болезни наркотик, становится свидетелем мрачного будущего планеты Земля
1. 0 — ocr&conv, структура, скрипты, обложка — babaJga 1 — вычитка, 08. 09. 2010 by golma1 icon1. 0 — XtraVert — сканирование, вычитка, файл, форматирование, обложка,...
Они питаются наивностью и доверчивостью недалеких обывателей. Они легко «облапошивают» глупых граждан, которые с готовностью отдают...
1. 0 — ocr&conv, структура, скрипты, обложка — babaJga 1 — вычитка, 08. 09. 2010 by golma1 icon1. 0 — создание документа, 12. 10. 2010 by golma1 1 — дополнительная...
Спустя почти тридцать лет красавица и умница Дена делает стремительную карьеру на телевидении, еще немного — и она станет женским...
1. 0 — ocr&conv, структура, скрипты, обложка — babaJga 1 — вычитка, 08. 09. 2010 by golma1 icon1. 0 — XtraVert — файл, форматирование, частичная вычитка, обложка,...
Известный своей неисчерпаемой яростью и жестокими поступками, он дикарь, внушающий страх как людям, так и вампирам. Гнев — его единственный...
1. 0 — ocr&conv, структура, скрипты, обложка — babaJga 1 — вычитка, 08. 09. 2010 by golma1 iconV 1 — XtraVert — доп форматирование и вычитка, обложка, аннотация,...
Виктор Пелевин это качественный премиум-бренд на книжном рынке, который за годы существования зарекомендовал себя безупречно. Книги...
1. 0 — ocr&conv, структура, скрипты, обложка — babaJga 1 — вычитка, 08. 09. 2010 by golma1 icon1. 0 — создание документа, вычитка, 29. 04. 2010 by golma1
Январь 1939 года. Германия. Страна, затаившая дыхание. Никогда еще у смерти не было столько работы. А будет еще больше
1. 0 — ocr&conv, структура, скрипты, обложка — babaJga 1 — вычитка, 08. 09. 2010 by golma1 iconV 1 — испр прим-я; аннотация, обложка; скрипты (j blood)
Джон Фаулз — один из наиболее выдающихся (и заслуженно популярных) британских писателей XX века, современный классик главного калибра,...
1. 0 — ocr&conv, структура, скрипты, обложка — babaJga 1 — вычитка, 08. 09. 2010 by golma1 iconOcr & spellcheck by HarryFan, 20 August 2000
Герберт Джордж Уэллс Война миров 1898 ru en М. Зенкевич Dimon Petlin DimonRonD
1. 0 — ocr&conv, структура, скрипты, обложка — babaJga 1 — вычитка, 08. 09. 2010 by golma1 icon1. 0 — XtraVert — файл, форматирование, обложка, аннотация, сноски, скрипты, bookinfo
Ведь дядя Уильям более известен как Королевский Волшебник Верхней Норландии и его дом искривляет пространство и время. Одна и та...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница