«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна»


Название«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна»
страница4/11
Дата публикации16.03.2013
Размер1.9 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Глава четвертая
Без сомнений, появление в нашем доме Анны повлекло за собой целый ряд разнокалиберных потрясений, создало мне кучу проблем, которые надо было решать, и причинило нам всем немало сердечной боли. С самого начала я воспринимал ее как существо слегка необычное. Возможно, причиной тому была необычность на­шей встречи. За первые же несколько недель на­шего знакомства я понял, что передо мной был вов­се не крошка-ангел, не эльф-подменыш и уж, конечно, не лесной дух. Нет, это было человечес­кое дитя на все сто процентов, вечно хихикающее, с грязной мордочкой и открытым от удивления ртом. Каждый день своей жизни она была деловой, как пчела, любопытной, как котенок, и игривой, как щенок.

Думаю, до некоторой степени все дети окружены магией: будто какие-то волшебные линзы, они уме­ют собирать и фокусировать свет посреди самой кро­мешной тьмы, — и это дитя обладало такой способ­ностью в высочайшей степени. Быть может, дело тут в свежести взгляда, присущей молодым, или в том, что их силы еще не растрачены, но, если у них будет хотя бы полшанса, они найдут брешь в самом жест­ком доспехе, который смогла выковать вам жизнь. Если вам крупно повезет, они напрочь снесут все защитные баррикады, которые вы строили вокруг себя все это время. Повезет, я сказал? Если вы мо­жете безоружным встретить все, что бы ни послала судьба, будто вам двадцать лет, то это действитель­но везение. Если нет, тогда вам каюк. Мне случа­лось видеть, как, поговорив с Анной, люди впадали в ступор и не знали, что делать. Дело не в том, что ее замечания были какими-то очень уж умными или все­гда попадали в точку, а в ее предельной уязвимости. Это заставляло их думать, прежде чем сделать следу­ющий шаг. Такова была уловка, которой она быстро научилась, — заставить человека колебаться любы­ми средствами, какие только были в ее распоряжении, честными или не очень. Анна была не чужда уловок, если они помогали ей достичь цели. Заставь человека сомневаться, и у тебя будет больше шансов, что твои слова услышат. В целом, я думаю, я справлялся не

так уж плохо и никогда не сдавался без боя. Выпустить свою душу, или как бы вы там ни обозвали эту штуку, из клетки на волю — возможно, самое труд­ное, что вообще может сделать человек.

На большом рекламном щите на какой-то из улиц было написано огромными красными буквами: «Хо­чешь чувствовать себя в безопасности?» Мне всегда было интересно, сколько народу уже сказало «да»? Увидев эту надпись, миллионы бы закричали: «Да, да, мы хотим чувствовать себя в безопасности!» — и вот вам, пожалуйста, новая баррикада. Душа под защитой, она надежно заперта, ничто не сможет про­никнуть внутрь, чтобы причинить ей боль; но и она не сможет выйти наружу. Спасение не имеет ничего общего с безопасностью. Спастись — значит уви­деть себя, как ты есть. Никаких «цветных стеклы­шек», не защищаясь и не прячась — просто увидеть себя. Анна никогда ничего не говорила о спасении и никогда, насколько мне известно, не пыталась нико­го спасать. Я даже не уверен, что она поняла бы та­кой ход мысли, потому что это была целиком моя интерпретация. Она просто знала, что играть в бе­зопасность совершенно бесполезно, что нужно взять и «выйти на улицу», если вообще хочешь идти даль­ше. «Выйти на улицу» было опасно, даже очень опас­но, но сделать это было надо, потому что иного пути не существовало.

Довольно скоро после Анниного появления у нас я попытался приклеить к ней ярлычок. Полагаю, мне это было нужно для собственного покоя и удовлетворения, но, слава богу, никаких ярлыков она носить не стала. После первых нескольких недель счастли­вого изумления я столкнулся сразу с двумя пробле­мами, одна из которых носила насущный характер и была легка для понимания; вторая назревала медлен­нее и была совершенно непостижима. Тем не менее обе были весьма непросты в решении; прошла пара лет, прежде чем я почувствовал, что вижу ответы на свои вопросы. И оба ответа пришли ко мне одновременно.

Первая проблема состояла в природе наших с Анной отношений. Мне казалось, что по возрасту я гожусь ей в отцы, но временами эта роль мне реши­тельно не удавалась. Амплуа старшего брата было, возможно, лучше, но и оно не подходило на все слу­чаи жизни. Я был ей то отцом, то братом, то дядей, то другом. Кем бы я себя ни считал, определение все равно оставляло некую пустоту, которую отчаянно хотелось заполнить. И в этой области очень долго ничего не происходило.

Вторая проблема формулировалась просто: что такое Анна? Разумеется, она была ребенком, очень умным и очень одаренным ребенком, но что она была такое? Все, кто так или иначе общался с Анной, при­знавали в ней некую странность, нечто, зримо отли­чавшее ее от других детей. «Она проклятая», — ска­зала Милли. «На нее посмотрел Господь», сказала мама. «Она — чертов гений», — сказал Дэнни. «Чрезвычайно развитая юная леди», — ска­зал преподобный Касл. Эта явная странность зас­тавляла многих чувствовать себя с ней неловко, но Анна была столь мила и невинна, что это, подобно бальзаму, смягчало любые подозрения и страхи. Если бы Анна была математиком-вундеркиндом, все было бы нормально; ее можно было бы занести в категорию «с причудами» и на том успокоиться. Если бы она проявила феноменальные способности к музыке, мы все могли бы умиленно ворковать над ней, сколь душе угодно, но только ни тем, ни дру­гим она не была. Вся ее странность заключалась в том, что ее суждения очень часто были правильны, а со временем все чаще и чаще. Одна из наших соседок была совершенно уверена, что Анне откры­ты тайны будущего, но миссис В. вообще была из этих. Миссис В. жила в мире карт Таро, гаданий на чайных листьях и таинственных предчувствий. Тем не менее факт остается фактом: Анна столь часто оказывалась права в своих предсказаниях, что вскоре стала чем-то вроде маленького Ист-Эндского оракула.

Да, разумеется, дар у Анны был, но ничего сверхъестественного, ничего не от мира сего в нем не было. В самом глубоком смысле слова он был столь же прост, сколь и таинственен. Анна с одного взгля­да видела модель, структуру, то, как именно кусоч­ки и фрагменты соединяются в целое. Несмотря на всю свою необъяснимость, этот дар был прочно укоренен в самой природе вещей — простой и загадочный, как паутина, тривиальный, как морская раковина. Анна видела модель там, где другие — только путаницу случайных факторов. В этом и заключался весь ее талант.

Когда запряженная лошадью телега застряла зад­ним колесом в трамвайных путях, кругом собралась целая толпа добровольных помощников.

— Давайте, парни, все вместе. Когда я скажу «взяли», значит, все взяли. Готовы? Взяли!

Мы тащили изо всех сил. Ничего не помогало

— Давайте еще раз, парни. Взяли! Мы «взяли» еще раз. Опять ничего. Прошло несколько минут бесплодных попыток и ругани, когда Анна потянула меня за рукав.

— Финн, если вы положите чего-нибудь на рельс под колесо, чтобы оно не катилось всякий раз назад, а потом толкнете, будет легче и лошадь тоже сможет помочь.

В дело пошли железный брус и несколько досок; потом лошадь потянула, а мы толкнули. Колесо соскочило из путей легко и гладко, как пробка из бу­тылки. Кто-то хлопнул меня по спине.

— Отлично, парень! Ты это здорово придумал. Как мне было сказать, что вовсе не моя идея? Как объяснить, что это она все придумала? Поэтому я просто принял похвалу.

Да, Анне вообще везло на подобные случаи. В такие моменты я испытывал огромное удовольствие и гордость за ее достижения. Но были и другие — ког­да мне было ужасно больно, когда она переходила границы, когда ее суждения, замечания, реплики ка­зались мне безрассудными, опрометчивыми, совер­шенно неуместными, и мне приходилось срочно извиняться, чтобы как-то сгладить впечатление. Она ничего по этому поводу не говорила, а я чувствовал себя подонком и долгое время ничего не мог с этим поделать.

Тем временем Анна проглотила понятие атома так же легко, как канарейка глотает канареечный корм. Выслушав рассказ о размерах вселенной и миллиар­дах звезд, она и бровью не повела. Эддингтоновы подсчеты общего количества электронов в мире да­вали цифру действительно большую, но и с ней можно было справиться. Не так уж трудно было написать еще большее число; Анна прекрасно знала, что пос­ледовательность чисел вообще не имеет обыкнове­ния заканчиваться. Вскоре ей стало не хватать слов для описания очень больших чисел, и эта проблема приобрела огромную важность. Для большинства вещей числа «миллион» вполне хватало, «миллиард» требовался от случая к случаю, но если нужно было описать действительно большое число, название при­ходилось изобретать самому. Анна и изобрела: «сквиллион». Слово «сквиллион» оказалось очень удобным — его можно было растягивать, сколько Душе угодно, а она как раз начала ощущать необхо­димость в чем-то подобном.

Однажды вечером мы с ней снова сидели на стене у железной дороги, глядели, как мимо проносятся поезда, и махали любому, кто махал нам. Анна пила свой шипучий лимонад и вдруг принялась хихикать. Следующие несколько минут описанию не поддаются. Если вам все-таки нужна какая-то картинка, то попробуйте выпить газировки и как следует похихи­кать, а я посмотрю, как вы будете сражаться с ико­той. Так вот, я подождал сначала, пока она прохихикается, потом — пока перестанет икать, потом — пока приведет в порядок волосы, и тогда спросил:

— И чего ты нашла такого смешного, Кроха?

— Я просто подумала, что, наверное, могла бы ответить на сквиллион вопросов.

— Я тоже, — ответил я совершенно невоз­мутимо.

— Ты тоже так можешь? — она аж подалась ко мне от удивления.

— Разумеется! Раз плюнуть. Думаю, полсквиллиона ответов было бы неправильно, как пить дать.

Я тщательно прицелился с этим замечанием, но все-таки промахнулся.

— А-а, — она была крайне разочарована. — А у меня все ответы правильные.

Настало время вмешаться старшим и мудрым, решил я; чуть-чуть подправить ход мыслей не поме­шает.

— Так не бывает. Никто не может правильно ответить на сквиллион вопросов.

— Я могу. Я могу правильно ответить на сквиллион вопросов.

— Это невозможно. Такого никто не может.

— Я могу. Я правда могу.

Я вдохнул поглубже и повернул ее лицом к себе, уже готовый начать читать нотацию. На меня уста­вилась пара абсолютно спокойных и уверенных глаз. Было совершенно ясно, что за свои слова она от­вечает.

— Я могу тебя научить, — продолжала она. Прежде чем я успел открыть рот и произнести хоть слово, она ринулась в бой.

— Сколько будет один прибавить один прибавить один?

— Конечно, три.

— Сколько будет один прибавить два?

— Три.

— Сколько будет восемь отнять пять?

— Все еще три, — мне уже было интересно, куда это все заведет.

— Сколько будет восемь отнять шесть и приба­вить один?

— Три.

— Сколько будет сто три отнять сто?

— Хватит, Кроха. Разумеется, это будет три, но сдается мне, ты немножечко плутуешь, разве не так?

— Нет. Не плутую.

— А мне кажется, плутуешь. Ты придумываешь вопросы по ходу дела.

— Да.

— Тогда их можно задавать до второго при­шествия.

Ее ухмылка превратилась во взрыв хохота, а я оскорблено поинтересовался, что я такого смешно­го сказал. Она покачала головой и снова ухмыльну­лась, и тогда я начал понимать. Разве вопросы, ко­торых хватит до второго пришествия, и сквиллион вопросов — не одно и то же? На тот случай, если до меня не дошло, она повернула тиски еще раз:

— А сколько будет половина, и еще половина, и еще половина, и...

Я закрыл ей рот ладонью. Все уже было понятно. Отвечать на вопрос я не стал, да оно и не предпола­галось. Просто и одобрительно, словно мать, похло­павшая по спинке рыгнувшего в людном месте ре­бенка, она закончила:

— А на сколько вопросов правильным ответом будет три?

Получив по сусалам, я послушно ответил, все не совсем уверенный, куда это нас занесло:

— На сквиллион. К этому времени я уже глядел в другую сторону как ни в чем не бывало махал проходившим поездам. Через пару секунд она положила голову мне на плечо и сказала: «Разве это не здорово, Финн? число — это ответ на целый сквиллион вопросов!»

Думаю, именно с этого эпизода мое учение нача­лось всерьез. Некоторое время я просто не понимал, где верх, где низ и куда мне теперь идти. Меня все­гда учили старому проверенному методу «сперва воп­рос, потом ответ». Теперь моим образованием за­нялся рыжий демон ростом с табуретку, у которого каждое высказывание, каждое число и каждое нечленораздельное хрюканье было ответом на некий невысказанный мною вопрос. Наверняка и к этому подходу можно придраться, но он весьма практичен, и я к нему уже привык. Очень мягко, но с неизмен­ным энтузиазмом меня учили ходить в обратном на­правлении: нужно пристально глядеть на ответ и по­степенно пятиться назад, пока не споткнешься о вопрос. Мне терпеливо разъяснили, что ответ «три» очень важен, потому что от него можно прийти на­зад к «сквиллионам» вопросов. Чем к большему ко­личеству вопросов можно было попасть от одного ответа, тем полезнее был этот самый ответ. Самое интересное в этом методе, сказали мне, что некото­рые вопросы вели всего к нескольким ответам, а некоторые — вообще только к одному. Чем к мень­шему количеству вопросов вел ответ, тем важнее и глубже были эти вопросы. Если от ответа можно было прийти к одному-единственному вопросу, счи­тайте, что вы выиграли джек-пот.

Меня неторопливо знакомили с этим переверну­тым миром; мне положительно нравились ответы, приводившие к «сквиллионам» вопросов. То, напри­мер, что число девять служило ответом на сквилли­он незаданных вопросов, приводило меня все в больший и больший восторг. Я тоже мог правильно отве­тить на сквиллион вопросов! В этой части нашего перевернутого мира я чувствовал себя на высоте, ибо создавал вопросы такой сложности, что побоялся бы даже пытаться отвечать на них, если бы не знал от­вет с самого начала. На другом конце шкалы, там, где ответ восходил к одному-единственному вопро­су, я сидел на самой задней парте, неуверенный, ко­леблющийся и отчаянно не желающий формулиро­вать тот самый единственный вопрос.

Как-то вечером, прогуливаясь вместе со мной по улице и играя сама с собой в классики на камнях брус­чатки, она неожиданно бросила мне через плечо:

— Финн, скажи: «У меня в середине».

— У меня в середине, — пропел я, как очень при­лежный ученик.

— Чего-чего? — крикнула она мне через те де­сять ярдов, что нас разделяли.

Я встал как вкопанный, набрал в легкие побольше воздуху и заорал что было мочи:

— У меня в середине!

Маленькие старушки, которые шли из магазина с корзинками, поспешили перебежать на другую сторону улицы, беспокойно стреляя глазками в мою сторону. Девчонки захихикали, а мальчишки стали делать соответствующие знаки, говорившие о том что, по их мнению, у меня не все дома. И их можно было понять. Нормальное течение их жизни вдруг грубо прерывается шестифутовым и пятнадцатистоуновым молодым верзилой, который торчит по­среди улицы и орет так, что мертвые могут встать: «У меня в середине!» Мне адресовались сочувствен­ные взгляды и негромкие замечания типа: «Долж­но быть, спятил!» и «А с виду-то и не скажешь!» Откуда им было знать, что я беседую вон с тем ска­чущим в тридцати-сорока ярдах впереди рыжево­лосым демоном в образе маленькой девочки? На­верняка у парня припадок. Когда до меня дошло, челюсть у меня отвалилась, глаза вылезли, и я на­чал хватать ртом воздух, будто жестоко вынутая из аквариума золотая рыбка. Еще бы я не спятил! В приступе ужаса я быстренько выбрал якоря, взял ноги в руки, ринулся вдоль по улице и пробежал почти целый квартал, пока со скрежетом не затор­мозил перед Анной, которая преспокойно прыгала себе на одном месте.

Мой учитель — или правильнее будет сказать «мучитель»? — продолжал идиотически скакать на одной ножке. Я положил обе руки ей на голову и придавил к земле со словами: «Стоп машина. Пре­крати. Ты себе все мозги отпрыгаешь».

Она остановилась и лукаво вопросила:

— Какой тут будет БОЛЬШОЙ вопрос, Финн?

— Откуда я знаю? — отвечал я, опасливо огля­дываясь назад, словно ожидая увидеть, что за мной по пятам несется группа серьезных людей в белых халатах со смирительной рубашкой наизготовку.

— Ты боишься.

Мы пошли своей дорогой; она взяла меня за руку. Это было вовсе не обвинение, а простая констатация факта. Мы подошли к мосту через канал.

— Пошли вниз, к воде, — предложила она.

Я поднял ее с земли, перегнулся через перила и, вытянув руки, уронил на набережную с высоты футов примерно пяти. Это был наш обычный способ спускаться к каналу; лестницу, находившуюся в ка­ких-нибудь двадцати футах, мы гордо игнорирова­ли. Мы прошли по узенькой набережной, сказали «привет!» паре лошадей, кинули в канал несколько камней и потопили банку из-под консервированных бобов. Набрав пригоршню плоских камешков, мы с полчаса «пекли блинчики», умудрившись забросить несколько из них аж на противоположный берег канала всего с одним касанием воды и приземлением точно на набережную. Потом мы нашли стоящую на приколе заброшенную баржу, забрались на нее и усе­лись на носу, свесив ножки с борта. Я выудил из кар­мана пиджака мятую сигарету, тщательно выпрямил ее, порылся еще и нашел спичку. Анна с готовнос­тью подняла ногу, и я чиркнул спичкой по подошве ее ботинка. Прикурив, я глубоко затянулся.

Мы лежали там рядышком, стараясь впитать как можно больше солнечных лучей, которые с трудом смогли пробиться через пар и дым окружающих фаб­рик. Я мечтал о красивой белой яхте, бороздящей синие просторы Средиземного моря, и чтобы стю­ард приносил мне ледяное горькое пиво и прикури­вал сделанные на заказ сигареты с моей монограм­мой. Солнце сияло бы в чистом голубом небе, а над водой струился бы аромат экзотических цветов. Ря­дом со мной валялось это очаровательное дитя, счастливое и довольное, излучающее свежесть, невин­ное, будто летнее утро. Откуда мне было знать, что этот маленький ангел уже раздувает огонь под сво­им котлом, где плавают вопросы и ответы, дожида­ясь, когда от воды повалит пар? Откуда мне было знать, что она уже вострит свои скальпели, пилы и зубила и задумчиво взвешивает в руке кувалду, оце­нивающе глядя на меня? Где-то на середине второй пинты ледяного горького моя прекрасная белая яхта налетела на мину и мгновенно затонула. Вместо удоб­ной кушетки подо мной оказалась железная палуба баржи, вместо подушки — бухта скрученного кана­та, вместо тонкой сигареты с монограммой — об­висший потухший бычок. Вместо аромата изыскан­ных цветов над водами моего Средиземноморья плыло непередаваемое амбре с мыльной фабрики, работавшей в третью смену. Золотое око солнца под­слеповатым размытым пятном щурилось через сер­нисто-желтые облака дыма из заводских труб.

— Ты пустой в середине?

Я крепко зажмурил глаза, надеясь, что меня, тер­пящего бедствие, подберет какая-нибудь другая бе­лая яхта. Она уже вырисовывалась на горизонте. Я даже видел газетные заголовки: «Драма на море и чудесное спасение», «Эксклюзив: только у нас — молодой человек спасен после трех недель скитания по волнам без пищи и воды». Вот это мне было по вкусу; я уже начал вживаться в роль.

— Ой!

В моем правом ухе взорвалась динамитная шаш­ка, а все мечты со свистом вылетели из левого. Еще один хороший тычок локтем, и в мою пустую череп­ную коробку вновь, клокоча, хлынула реальность.

— Чего? Чего такое? — вопрошал я, силясь при­подняться.

— Ты пустой в середине.

Я не знал, был ли это вопрос или утверждение.

— Конечно, никакой я не пустой в середине.

— Какой тогда будет вопрос?

Я подумал, что, наверное, знаю, что она хочет от меня услышать, но говорить этого не собирался, тут она могла пойти отдыхать.

Несколько секунд я попыхтел, а потом сформулировал вопрос: «Где Анна?» Потом я решил, что такой вопрос будет, пожалуй, немного опасен, и сказал вместо этого: «Где Милли?»

Она подарила мне ухмылку, и я почувствовал, что она в любой момент готова надавать мне по балде или кинуть в открытый рот конфетку, если я буду хорошим учеником.

— А какой будет вопрос для ответа: «В середине Милли?»

Ха! Это мы уже проходили. Двадцатичетырех-каратный патентованный прекратитель вопросов, сногсшибательный аргумент, против которого не попрешь и от которого не увернешься. Очень серьезно но осторожно я сказал:

— Ответ «в середине Милли» ведет назад к воп­росу «где секс?», — и добавил про себя: «А ты, чертенок, теперь можешь пойти погулять».

Погулять она не пошла. Не моргнув и глазом, даже не переведя дыхания, она продолжала давить на меня. Ее вопросы и тычки, словно волны, нака­тывались на морской берег: когда одна разбивалась о камни, миллионы других уже рождались далеко в море. Они неумолимо шли на приступ, и ничто не могло их остановить. Так и с ее вопросами: они воз­никали где-то в самой глубине ее существа и, кипя, изливались изо рта, из глаз, из каждого ее поступка, неудержимо, неотвратимо, как какое-то стихийное явление, словно каждая волна внутри должна была непременно встретиться со своей сестрой снаружи.

Она уже начала:

— А какой будет вопрос для ответа «в середине секса»?

Я протянул руку и положил палец ей на губы, не давая закончить фразу.

— Вопрос будет «где мистер Бог?», — сказал я.

Она сильно ударила меня по пальцу и посмотре­ла прямо в глаза. «Это за то, что заставил меня ждать», — сказал взгляд. «Да», — сказали губы.

Я снова лег спиной на палубу и задумался о том, что только что сказал. Чем больше я размышлял, тем больше приходил к выводу, что на самом деле это было вовсе не плохо, более того — это было хорошо. Мне определенно нравилось. По крайней мере, те­перь можно было прекратить весь этот кипеж с тем, чтобы тыкать пальцем вверх и утверждать, что бог там, среди звезд! Ну да, все это мне действительно нравилось, вот только...

Это «только» мне никак не удавалось сформули­ровать в течение нескольких дней. «Учителю» снова пришлось брать меня за руку и все разжевывать, что­бы до этого идиота наконец дошло. Понимаете, я уже без особых колебаний мог назвать вопрос, ответом на который было «у червяка в середине», «у меня в середине», «у тебя в середине». Я даже почти пере­стал ломать голову над вопросом «у трамвая в се­редине». Вопрос был «где мистер Бог?». Покамест все идет нормально. Хороши в саду цветочки, за исключением одного мелкого, неуместного и малозначительного факта. На самом деле передо мной высилась неодолимая, неприступная горная гряда, вершину которой я даже не в силах был разглядеть.

Эти мощные пики назывались соответственно: червяк В ЗЕМЛЕ, я — ТУТ, ты — ТАМ, а трам­ваи бегают ПО УЛИЦЕ. Я совершенно запутался во всех этих разнообразных и многочисленных шту­ках, у которых были «середины», где пребывал мис­тер Бог! По всей вселенной были в художественном беспорядке раскиданы всевозможные ТУТ и ТАМ. Вместо большого и ЦЕЛОГО мистера Бога, сидящего себе на небе, я столкнулся со сквиллионами мелких мистеров Богов, населяющих середины все­го сущего! Возможно, там, в серединах, были лишь кусочки мистера Бога, которые надо было сложить в одну большую мозаику.

Когда мне все это объяснили, моя первая мысль была о бедном старике Магомете. Он добровольно пошел к горе, но Анна на такое согласна не была. Она не пошла к горе и не призвала ее к себе — она просто сказала «пшла вон!». И гора послушно убра­лась. И хотя теперь я прекрасно знаю, что никакой горы там не было и ничто не мешало мне двигаться дальше, все же бывали случаи, к счастью, немного­численные, когда у меня было такое чувство, будто меня стукнули чем-то тяжелым по голове. Это как если бы ты шел себе и шел и вдруг врезался в гору, которой почему-то до этого не было видно. Может быть, в один прекрасный день я смогу ходить без опаски, не увертываясь от гор на каждом шагу.

Что до проблемы со ЗДЕСЬ и ТАМ, объясне­ние я получил следующее:

— Где ты? — спросила она.

— Здесь, конечно, — ответил я.

— А где тогда я?

— Там!

— Где ты об этом знаешь?

— В каком-то месте внутри меня.

— Тогда ты знаешь мою середину в своей се­редине.

— Ну... да, вроде так.

— Значит, ты знаешь мистера Бога у меня в се­редине у тебя в середине, и все, что ты знаешь, и всех, кого ты знаешь тоже, ты знаешь у себя в сере­дине. У каждой вещи и у каждого человека, которых ты знаешь, в середине мистер Бог, и поэтому их ми­стер Бог и у тебя в середине тоже — все просто.

Когда мистер Уильям Оккам сказал: «Глупо тра­тить много там, где можно потратить мало», — он изобрел свою знаменитую бритву (Уильям Оккам (ок.1285—1349) — английский философ, схоласт, номиналист. Сформулировал принцип, получивший название «бритва Оккама» и звучавший приблизительно так: «Non sunt entia multiplicande praeter necessitatem», что озна­чает: «Не нужно множить сущности без необходимости». Это предупреждение о том, что не надо прибегать к сложным объяснениям там, где вполне годятся простые.), но наточила ее Анна!

Стараться не отставать от Анны с ее идеями было очень утомительно, особенно потому что учиться я давно уже закончил или думал, что закончил. Вот он я, вполне сложившийся человек со своими представ­лениями о том, что есть что, а тут мне приходится снова разбирать все по кирпичикам. Не так-то это было и легко. Как, например, в тот раз, когда мне пришлось столкнуться с вопросом секса.

Одним из огромных преимуществ жизни в Ист-Энде был как раз секс. В те дни это был секс с ма­ленькой буквы, а не с большой, как сейчас. Под пре­имуществом я имею в виду, что никто не тратил полжизни на выяснение обстоятельств того, как его нашли на грядке с капустой или в аистином гнезде. Саги о цветочках и пчелках у нас была не в почете. Никто не питал никаких иллюзий относительно спо­соба своего появления на свет. Младенца можно было зачать под кустом крыжовника, но вот най­ти — нет. Большинство детей были в курсе осо­бенностей употребления добрых старых англосак­сонских слов из четырех букв еще до того, как научались считать до четырех или вообще узнава­ли, что такое буквы. Это были дни, когда упомянутые англосаксонские слова использовались в качестве глаголов и существительных, а не прила­гательных; когда секс с маленькой буквы был так же естественен и на своем месте, как воздух, кото­рым мы дышали. Он еще не обрел ни самомнения большого «С», ни неминуемо связанных с ним про­блем. Вероятно, причина была в том, что мы обо всем узнавали предельно рано, и проблема просто не успевала обрести сладости запретного плода. Скорее всего, начинаешь произносить слово «секс» с большой буквы и с придыханием, только когда узнаешь о нем сравнительно поздно. Однако наш случай не имел отношения ни к сексу с маленькой буквы, ни к сексу с большой. Он имел отношение к СЕКСУ, состоящему исключительно из больших букв. Именно с ним и столкнулась Анна.

Не то чтобы что-то было не так с обычным зау­рядным сексом, там все оставалось просто и понят­но. В конце концов, младенцы — это младенцы, как бы их там ни называли. Котята — это младен­цы, ягнята — тоже младенцы, а вот как насчет мла­денцев капусты? Всех их объединяло то, что они были новенькие, совсем новенькие; их, как говори­ла Анна, «выродили», или, другими словами, толь­ко что спустили с конвейера. Если это правда, а по всем показателям это была именно она, тогда отку­да берутся идеи? А горы? А звезды и все тому по­добное? Никто не станет спорить с утверждением, что слова порождают новые идеи; тогда, вероятно, между словами и сексом есть какая-то связь? Я не рискну предположить, сколько Анна раздумывала над этой проблемой, может быть, несколько меся­цев. Одно очевидно — она так и не пришла ни к какому выводу, иначе меня бы уже погребло под ее открытиями.

По счастливой случайности я оказался рядом в тот момент, когда у нее произошел прорыв. Это случи­лось в одно воскресенье после не особенно успешного собрания в воскресной школе. Мы с Дэнни подпира­ли фонарный столб и болтали с Милли. Улица была полна детей, игравших в какие-то свои игры, а четве­ро или пятеро самых маленьких гоняли желтый воз­душный шарик. Эта игра длилась недолго, потому что шарики, как правило, не в силах выдержать вес пяте­рых одновременно свалившихся на них детей. Они от этого лопаются. Милли кинулась вытирать слезы и утешать особо расчувствовавшихся. Дэнни припахали играть «нижним» в кучу-малу, то есть чтобы на него радостно валилась вся ребятня из другой коман­ды. Анна прекратила стучать мячом и подобрала с земли лопнувший шарик. Она задумчиво подошла ко мне и уселась у моих ног, под фонарем, на бордюр. Словно во сне, она теребила в руках обрывки шарика, придавая им то одну форму, то другую.

Вдруг я услышал. Это был звук легкого шлепка языком по изнанке зубов — явный знак того, что ее мыслительный аппарат перерабатывает. Я опус­тил глаза. Анна прижала один конец бывшего ша­рика ногой к тротуару, вытянула вверх другой и тыкала в натянувшуюся резинку указательным пальцем.

— Забавно, — промурлыкала она. Глаза ее, буд­то у новой Медузы, не мигая были устремлены на экспериментальную модель. — Финн?

— Чего?

— Натяни это для меня.

— Я опустился на тротуар, и мне тут же вручили останки шарика.

— Это забавно.

— Что забавно? — не понял я.

— На что это похоже?

— Похоже на то, как будто ты тыкаешь пальцем в лопнутый шарик.

— Разве не похоже на ту штуку, которая у муж­чин?

— Ну да, что-то вроде того.

— А с другой стороны, это как у леди.

— Да ну? Давай-ка посмотрим.

— Я посмотрел. Было действительно похоже.

— Смешно, да.

— А что тут такого смешного?

— Я делаю вот так, — и она снова засунула паль­чик в шарик, — и получаются мужчина и женщина. А ты не думаешь, что это смешно. Финн? А?

— Да, двое по цене одного. Ну да, смешно. И она пошла играть с другими ребятами. Было часа три утра, когда я обнаружил, что она торчит у моей кровати.

— Финн, ты не спишь?

— Нет.

— Хорошо, а то я думала, что ты спишь. Можно мне к тебе?

— Если хочешь. Она залезла в кровать.

— Финн, а церковь — это секс? Тут я окончательно проснулся.

— Что ты хочешь сказать: «церковь — это секс»?

— Она оставляет семена у тебя в сердце, и по­лучаются совсем новые вещи.

— Ого!

— Вот почему это мистер Бог, а не миссис Бог!

— Чего? То есть, ну да?

— Ну, это так может быть. Может быть. Она немного подумала.

— Наверное, уроки — это тоже секс.

— Только не говори об этом мисс Хейнс.

— А почему нет? Уроки вкладывают новые вещи тебе в голову и получаются еще новые вещи.

— Это не секс, а обучение. Секс — это когда делают детей.

— Не всегда, нет.

— Как ты до этого додумалась?

— Ну, если ты с одной стороны, то ты мужчина, а если с другой — то леди.

— С одной стороны чего? — вопросил я.

— Я еще не знаю. Пока. Она помолчала.

— А я леди?

— Думаю, что почти.

— Но у меня не может быть детей, да?

— Ну, пока не может.

— Но у меня могут быть новые идеи, да?

— Разумеется, могут.

— Так что это вроде как иметь ребенка — ну, почти — да?

— Вроде так.

На этом беседа закончилась. Я лежал без сна где-то с полчаса, а потом, вероятно, все же заснул. Нео­жиданно оказалось, что меня трясут, и голос Анны спрашивает:

— Ты спишь, Финн?

— Нет, уже нет.

— Если оно выходит наружу, то это ребенок, а если лезет внутрь — то мужчина?

— Чего? Что — оно?

— Ну, что угодно.

— Ого, вот это мило.

— Ага! Разве не здорово?

— Да просто сногсшибательно.

— Так что ты можешь быть и мужчиной, и леди в одно и то же время.

Как ни странно, я понял, что она имела в виду. Вся вселенная пронизана чем-то вроде секса. Она одновременно плодотворна и продуктивна. Семя слов порождает идеи. Семя идей порождает... один бог знает что. Все благословенное сущее обладает и мужскими, и женскими качествами сразу. На са­мом деле все сущее и есть чистый секс. Мы взяли одну-единственную сторону этого процесса и на­звали ее сексом, потом окрасили стыдом и приле­пили ярлык «секс». Но в этом-то и была наша ошиб­ка. Разве не так?
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Похожие:

«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconАртур Конан Дойл. Собака Баскервилей Повесть Глава I. Мистер шерлок холмс
I. мистер шерлок холмс мистер Шерлок Холмс сидел за столом и завтракал. Обычно он вставал
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconИрина Молчанова Дневник юной леди
...
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconЧерненький, черненький и прррросто шатен
...
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconСценарий "Новогодний квн!"
...
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconСобака Баскервилей Артур Конан Дойл.
I. мистер шерлок холмс мистер Шерлок Холмс сидел за столом и завтракал. Обычно он вставал
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconАнна Берсенева Опыт нелюбви Анна Берсенева Опыт нелюбви Часть I глава 1
То есть он вообще об этом не думает. Для него это такая ерунда, о которой и подумать даже невозможно. Он на генетическом уровне уверен,...
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconАнна Андреевна Ахматова Анна Ахматова. Стихотворения
После семилетия войн и революций все стало иным: рифмы, темы, дикция. Зато прима серебряной сцены оказалась задуманной надолго. Это...
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconС любовью к вам Аюрведа-радио (джингл)
Здравствуйте-здравствуйте, дорогие радиослушатели! Сегодня в эфире Оксана, и со мной еще
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconИрина Молчанова Дневник юной леди Только для девчонок Ирина Молчанова Дневник юной леди Глава 1
...
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconАбатуров Евгений Александренко Анна Михайловна Баженова Анна Владимировна

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница