«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна»


Название«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна»
страница9/11
Дата публикации16.03.2013
Размер1.9 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Глава девятая
Возможно, именно из-за того, что мы встретились ночью, ночь всегда была для нас временем чудес. Возможно, причиной тому были сюрпризы, которыми так богато темное время суток.

Невообразимое множество картин и звуков дня ночью сокращалось до вполне приемлемых коли­честв. Ночью они становились отдельными и независимыми, переставали смешиваться со всем остальным; кроме того, ночью происходило то, что вряд ли могло произойти днем. Ночью можно поговорить, скажем, с фонарным столбом; попытайтесь сделать это днем, и вас тут же увезут в уютную комнату с мягкими стенами.

— Солнце — это хорошо, — говорила Анна, — но оно так сильно светит, что очень далеко смотреть не получается.

Я согласился, что иногда солнце способно даже ослепить, но это было вовсе не то, что она имела в виду.

— Твоя душа не идет очень далеко при дневном свете, потому что она останавливается там, докуда ты можешь видеть.

— Какой во всем этом смысл? — не понял я.

— Ночью лучше, — пояснила она. — Ночью твоя душа вытягивается до самых звезд. А это ведь очень далеко. Ночью не надо останавливаться. Это как с ушами. Днем так шумно, что ничего не слыш­но. А ночью — слышно. Ночь тебя вытягивает.

С этим я спорить не собирался. Ночь была таким специальным временем для вытягивания... или от­тягивания. Вот мы и оттягивались.

Ма никогда не возражала против наших ночных прогулок. Она прекрасно понимала, что вытягива­ние — это очень важно, и сама когда-то была масте­ром по этой части. Будь у нее хоть полшанса, она бы задвинула все и отправилась с нами.

— Хорошо вам провести время, — говорила она. — Не теряйтесь слишком сильно.

Она имела в виду не на улицах Лондона, а там — вверху, среди звезд. Что такое затеряться среди звезд, маме объяснять было не надо. Она знала, что «Потеряться» и «найтись» были просто двумя сторонами одной медали. Невозможно было сделать одно без другого.

Наша мама была чем-то вроде гения. И уж, ко­нечно, другой такой отродясь не было.

«Почему вы не идете на улицу? — бывалоча го­ворила она. — Там же льет как из ведра!» Или: «Там же такой ветер!»

Какие бы фортели ни выкидывала погода, Ма говорила, чтобы мы шли на улицу — просто прико­ла ради, чтобы посмотреть, как там обстоят дела. Там, на улице, распахивались окна и другие мамы на весь квартал выкликали своих Фредов и Берти, Бетти и Сэйди, чтобы те «немедленно шли домой, а то про­мокнут до костей, вон какой ливень». В грозу или в бурю, в дождь и в снег, днем и ночью нас поощряли «пойти и попробовать самим». Ма никогда даже не пыталась защищать нас от божьих деяний, как она их называла. Вместо этого она защищала нас от нас же самих. К тому времени, как мы возвращались домой, на плите уже булькал огромный котел с горя­чей водой. Она грела нам воду годами, пока не убе­дилась в том, что у нас уже вполне хватит мозгов начать делать это самим, и только тогда перестала.

Дети, приходящие домой под утро, для мамы были чем-то само собой разумеющимся.

Большинство «ночников», или сов, были совер­шенно замечательными людьми. Большинство сов обожали поболтать. Тех, кто считал нас сумасшедшими или просто идиотами, было меньшинство. Были и такие, кто, не колеблясь, сообщал мне, что они обо мне думают. «Ты, кажется, рехнулся, что таскаешь с собой ребенка в такое время». «Тебе сейчас нужно быть дома и в постели; по ночам шарятся только ради каких-нибудь пакостей». Такие люди полагали, что темное время суток предназначено в основном для пакостей, для грязных делишек, для того, чтобы «го­няться за неприятностями». Все богобоязненные люди по ночам отправляются в постель. Ночи были для гадких типов, для «чудовищ, что рыщут в ночи» и, разумеется, для Старого Ника. Возможно, нам крупно повезло, но за все время наших ночных воя­жей по улицам Лондона мы ни разу не встретили ни «гадкого типа», ни «чудища», ни даже Старого Ника, а только милых и приятных людей. Сначала мы еще пытались объяснять, что мы просто хотели прогуляться, что нам это дело нравится, но это толь­ко укрепляло собеседников в мысли о том, что мы окончательно рехнулись, так что мы забили на все оправдания и просто отправлялись по своим делам.

Расставшись с небольшой группой таких же «бе­зумцев» во время одной из наших прогулок, Анна заметила:

— Здорово, Финн, правда? У всех ночников есть имена.

Эго было правдой. Можно было споткнуться о Компанию, рассевшуюся вокруг огня, и, прежде чем ты успевали сказать что-нибудь вроде «Как пожи­ваете?», вас уже знакомили со всеми присутствующими по очереди. «Это Лил, она немного забавная, когда под кайфом, но вообще-то нормальная баба. Это Старый Кремень». Старого Кремня по-настоя­щему звали Роберт Как-его-там, но все обращались к нему исключительно «Старый Кремень».

Возможно, дело тут было в том, что у «ночни­ков» было больше времени, чтобы разговаривать друг с другом, или что они не слишком утруждали себя нормальными человеческими заботами. Но какова бы ни была причина, а ночники постоянно говорили и делились друг с другом своими чувства­ми и мыслями.

В одну из таких ночей по кругу пошла бутылка. Каждый раз перед тем, как приложиться, горлышко обтирали грязным рукавом. Когда подошла моя оче­редь, я тоже обмахнул его и сделал большой глоток. Лучше бы я этого не делал. Мой желудок исполнил бесподобный кульбит, а в горле моментально пере­сохло. Кашляя и булькая, утирая хлынувшие из глаз слезы, я передал бутылку следующему участнику. На вкус это была хорошо выдержанная полироль попо­лам с тротилом. Один глоток был полезным опытом из разряда «а вот так больше не делай», два — ка­рой небесной, а три чреваты медленной, но неотвра­тимой кончиной.

— Это ты в первый раз хлебнул, хрен?

— Да, — прохрипел я, — и в последний.

— Дальше пойдет куда лучше, — обнадежила меня Лил.

— Как это, к чертовой матери, называется? — спросил я, более-менее переведя дух.

— Старая Перечница, вот как оно называется, да, — сказал Старый же Кремень.

— С ней не замерзнешь, когда начинается самая промозглядь.

— По мне, так чистый бензин.

— Чистая правда, — радостно закудахтала Лил. — Ничего, нужно только немножко попри­выкнуть.

Анна тут же изъявила желание попробовать, так что мне пришлось капнуть одну каплю на уголок но­сового платка, да и то я ожидал, что эта дрянь в лю­бую минуту может воспламениться сама по себе. Она засунула уголок в рот и задумчиво пососала, а потом сделала страшную рожу.

— Ух, — выплюнула она, — это же кошмар!

Общество ответило дружным смехом.

Бутылка отправилась своей дорогой вкруг кост­ра; каждый считал долгом ритуально обтереть гор­лышко перед употреблением содержимого. Вероят­но, обычай этот оставался еще с более счастливых Времен — ни один микроб просто не смог бы вы­жить в радиусе фута от открытой бутылки.

После этого случая мы не брали в рот ничего, кро­ме чая или какао. Мы сидели на старых железных бочках или на деревянных ящиках и пили чай из щер­батых жестяных кружек, поджаривая на огне наса­ленные на палочки сосиски, и болтали.

Каторжник Билл из Австралии рассказывал нам о своих приключениях. Этих приключений на его веку выпало столько, что, наверное, должно было приходиться штуки по четыре на день. И какая раз­ница, правда это или нет? Какое это имело значе­ние, если все это были странствия души? Это был чистый гений, чистая поэзия. Звезды вытягивали человека из его коробочки, они распахивали настежь двери тюрьмы и выпускали на свободу птицу воображения.

Анна, восседавшая на бочке, будто на троне, все­гда и везде была центром внимания. Она слушала бесконечные истории о приключениях ночников, и ее личико сияло в свете костра. Плата за рассказ могла быть различной — маленький танец, песня или другая история.

В одну из таких ночей Анна начала рассказывать историю. Старый Кремень поднял ее и поставил на ящик. Взгляды пары дюжин «ночников» были нео­трывно прикованы к ней. История была про короля, который совсем было уже отрубил кому-то там го­лову, но внезапно передумал, узрев улыбку малень­кого ребенка. Когда она подошла к концу, все голо­вы закивали в знак согласия, а Каторжник Билл сказал:

— Да, это такая мощная штука, улыбка, я хочу сказать. Это мне напоминает те времена... — и он начал рассказ о каком-то новом невероятном приключении.

Стояла холодная апрельская ночь, когда мы впер­вые повстречали Старого Вуди. Он пользовался сре­ди «ночников» большим уважением, обладал хоро­шими манерами, был образован и совершенно доволен собственной жизнью. Старый Вуди был высок, бородат и прям, точно шест проглотил. Нос у него был крючковатый, будто клюв у ястреба, а гла­за вечно устремлены куда-то в район бесконечности. Голос его походил на жареные каштаны — такой же теплый и коричневый. Улыбался Старый Вуди исключительно самыми уголками рта. Но настоящую улыбку надо было искать вовсе не там, а в глазах. Его взгляд обволакивал, а глаза были полны всяких хороших вещей, так что, когда он улыбался, они про­сто изливались на вас оттуда.

Когда мы вступили в круг света от костра, Ста­рый Вуди поднял глаза и пару минут оценивающе нас разглядывал. Никто не произнес ни слова. Его взгляд перебежал с моего лица на Аннино и сосре­доточился на нем. Через мгновение он с улыбкой протянул ей руку; она пересекла круг света и доверчиво вложила в нее свою.

Они долго-долго глядели друг на друга, окаты­вая дождем из тех самых хороших вещей и улыбаясь в ответ. Они явно были одной породы и совсем не нуждались в словах; обмен мыслями происходил мгновенно и в самой полной мере. Поставив Анну перед собой, он еще раз окинул ее внимательным Взглядом.

— Что-то ты немного молода для этого, а, ма­ленькое создание?

Анна молчала, изучая и проверяя Старого Вуди на свой манер. Он не требовал ответа и не выказы­вал нетерпения — он просто ждал.

Судя по тому, что ему соблаговолили ответить, проверку он прошел.

— Мне достаточно лет, чтобы жить, мистер, — спокойно сказала она.

Старый Вуди широко улыбнулся, пододвинул к себе деревянный ящик и похлопал по нему. Анна села.

Меня сесть не пригласили, поэтому я порыскал взглядом вокруг, нашел себе подходящий ящик и тоже уселся в круг. Никто не спешил нарушить мол­чание. Так продолжалось минуты три или даже боль­ше. Старый Вуди невозмутимо набивал трубку и проверял, хорошо ли она тянет. Вполне удовлетво­ренный результатом, он встал, подошел к огню и рас­курил ее. Прежде чем сесть, он положил руку на го­лову Анне и сказал что-то, чего я не смог разобрать. Оба рассмеялись. Старый Вуди глубоко и блаженно затянулся.

— Ты любишь поэзию? — спросил он.

Анна кивнула. Большим пальцем Вуди умял в трубку тлеющий табак.

— А ты знаешь, — спросил он, выпуская в сто­рону клуб дыма. — что такое поэзия?

— Да, — отвечала ему Анна, — это что-то вро­де шитья.

— Понимаю, — важно кивнул Вуди. — Что ты имеешь в виду, говоря о шитье?

Анна немного покачала слова на языке, прежде чем произнести.

— Ну, это делать что-то из разных кусочков, чтобы оно было другое, чем все кусочки.

— Угу — сказал Старый Вуди, — я думаю, это очень хорошее определение поэзии.

— Мистер, — сказала Анна, — можно мне за­дать вам вопрос?

— Конечно, — кивнул Вуди.

— А почему вы не живете в доме?

Старый Вуди посмотрел на свою трубку и запус­тил пальцы в бороду.

— Не думаю, что на этот вопрос есть настоящий ответ, по крайней мере, не в такой формулировке. Попробуй задать его по-другому.

Анна чуть-чуть подумала и спросила:

— Мистер, почему вам нравится жить в темно­те?

— Жить в темноте? — улыбнулся Вуди. — На это я могу ответить очень легко, но вот сможешь ли ТЫ понять мой ответ?

— Если это ответ, то смогу, — сказала Анна.

— О да, разумеется. Если это ответ, то ты смо­жешь. Если только это будет ответ.

Он помолчал, а потом спросил:

— А тебе нравится темнота? Анна кивнула:

— Она здорово растягивает тебя. И делает ко­робочки большими.

Старый Вуди усмехнулся.

— О да, о да, — сказал он. — Причина моей любви к темноте в том, что в ней тебе приходится определять себя самому. А днем тебя определяют другие люди. Тебе это понятно?

Анна улыбнулась. Старый Вуди протянул узло­ватую морщинистую руку и нежно закрыл ей глаза. Потом он взял ее за обе руки и будто прислушался к чему-то, мягко ворочавшемуся глубоко внутри него. Днем этот уголок Лондона выглядел как форменные трущобы; сейчас, при свете солнца, здесь струилось чистое волшебство.

Твердый и сильный голос Старого Вуди обращал­ся к богу, к Анне, ко всему роду человеческому:
Нет, не глазами я люблю тебя —

Глазам заметны все твои изъяны.

Отвергнутое зреньем полюбя.

Тобою сердце бредит непрестанно.
(У. Шекспир. Сонет 141. Перевод А. М. Финкеля.)
Его темно-ореховый смешок нарушил вязь зак­линания.

— Слыхала это когда-нибудь? Это один из соне­тов Шекспира, — его руки раскрылись, чтобы об­нять полмира. — Они велят тебе развивать мозги и все твои пять чувств. Но это лишь полдела, так мож­но стать лишь наполовину человеком. Другая полови­на состоит в том, чтобы работать с сердцем и умом. Он пригвоздил слова к ладони концом трубки.

— Есть ум в обычном понимании этого слова, есть воображение, есть фантазия, есть суждение и есть память.

Его лик был обращен к небу, дух танцевал среди звезд и грелся в их серебряном огне, пока тело оста­валось с нами, освещенное отблеском углей, пылав­ших в старой ржавой бочке.

— Никогда никому не давай лишить себя права на цельность. День — для мозгов и чувств, ночь — для сердца и ума. И никогда, никогда не бойся. Мозги могут в один прекрасный день предать тебя, но сердце — нет.

Он вернулся, подобно комете, оставляя за собой в ночном небе пылающий след любви.

Старый Вуди встал и обвел взглядом лица вокруг костра. Его глаза остановились на Анне.

— Я тебя знаю, юная леди. Я хорошо тебя знаю. Он поплотнее запахнул пальто на старых плечах и покинул круг света, но вдруг остановился и подарил Анне еще одну улыбку. Протянув к ней руку, он изрек:
Предметам, замыслам, делам — всему,

что Миром называют.

Она названия дает, в идеи, в судьбы облекает.

И так, свободу обретая, не повинуясь никому.

Они украдкой проникают сквозь чувства

к спящему уму.
( Сэр Джон Дэвис (1569—1626). «О бессмертии души Перевод И. Блейза.)
Потом он исчез. Нет, не исчез, ибо какая-то там часть, быть может, большая, осталась с нами, и ос­тается по сей день. Прошло минут десять, а мы все стояли и смотрели в огонь. У нас не было вопросов, ибо на них не существовало ответов. Уходя, мы даже не попрощались с «детьми ночи»; я лишь успел по­думать: интересно, оставили ли мы им хоть что-то после себя?

Мы медленно шли по улицам Лондона; каждый был погружен в свои мысли. Одна из муниципаль­ных поливальных машин медленно пыхтела нам навстречу, убирая дневной мусор. Она брызгала водой на тротуар и мостовую; тяжелые цилиндрические щетки чистили улицы Лондона, готовя их к воз­вращению «детей дня». Когда шипящая струя при­близилась к нам, мы исполнили небольшое pas de deux (Па-де-де — балетный номер, состоящий из дуэта, двух сольных вариаций и коды) направо, а потом, когда она миновала нас, сно­ва налево.

Анна включила свой фирменный смех, сравнимым по благозвучности с автомобильным клаксоном, и закружилась от радости. Когда машина проехала мимо, она воскликнула:

— Эльфы! Они как эльфы!

— Ага, что-то вроде того, — усмехнулся я.

— Это как то, что ты мне читал — про Пака. Радость ночи накатила и на меня. Я с гиканьем помчался вперед, вспрыгнул на тумбу ближайшего фонарного столба и громко продекламировал во тьму:
Послан я вперед с метлою

Сор за двери весь смести.
(У. Шекспир. «Сон в летнюю ночь». Перевод Т. Щепкиной-Куперник.)
Титания вилась вокруг меня в эльфийской пляс­ке. Вдалеке возник полисмен. Уставив в его сторону палец, я радостно провыл:

— А. фея! Здравствуй! А куда твой путь? (У. Шекспир. «Сон в летнюю ночь». Перевод Т. Щепкиной-Куперник.)

Его «Да что вы о себе возомнили?» потонуло в потустороннем хохоте. Я соскочил с тумбы, схватил Анну за руку, и мы ринулись вслед удалявшейся поли­вальной машине. Прорвавшись сквозь завесу брызг, мы остановились, едва переводя дыхание от бега и смеха.

— Гляди-гляди! Это же Мотылек и Горчичное Зерно!

— Нет! Нет! Это Душистый Горошек и Пау­тинка! (Мотылек, Горчичное Зерно, Душистый Горошек, Паутин­ка — имена эльфов из свиты королевы Титании («Сон в летнюю ночь»)

Струей воды нас обдало до колен. Машина про­ехала еще несколько ярдов и остановилась, выклю­чив воду. Дверь кабины распахнулась, и Горчичное Зерно ступил на землю. Зрелище шестифутового, двадцатистоунового эльфа (Более 1 м 80 см ростом и почти 127 кг веса), облаченного в рабочий комбинезон, стало последней каплей: мы сложились домиком, не в силах уже даже смеяться. Горчичное Зерно надвигался спереди, тяжкий шаг полисмена раздавался сзади. Завывая, мы кинулись в переулок и остановились, только когда от преследователей нас отделяло достаточно безопасное расстояние. Поли­смен и Горчичное Зерно, к которым присоединился Мотылек, смотрели нам вслед. Кто знает, о чем они там между собой говорили? Рискну предположить, в результате консилиума они пришли к выводу, что молодежь окончательно свихнулась. Я снова схватил Анну за руку, и мы понеслись дальше, остано­вившись только на набережной. Усевшись на пара­пет, мы развернули заранее припасенные бутерброды и принялись пожирать их, любуясь, как огни машин движутся по мосту через Темзу.

Прикончив бутерброд, я зажег сигарету. Анна слезла с парапета и принялась сама с собой прыгать в классики на тротуаре. Ускакав ярдов на тридцать, она вдруг примчалась обратно и как вкопанная вста­ла прямо передо мной.

— Привет. Финн, — она крутнулась на одной ножке и развернула юбку колоколом.

— Привет, Анна, — я склонил голову и отста­вил руку в изящном поклоне.

Она опять упрыгала, распевая «Раз, два, три». Потом остановилась и сплясала маленький танец, полный чистой радости. Потом побежала обратно, выводя волнистую линию пальцем по каменной сте­не. В пяти ярдах от меня она повернула назад и на­рисовала еще одну линию уже другой рукой.

Эту пару десятков ярдов вдоль стены она прошла раз двадцать-тридцать. Волны на стене получались то медленные и длинные, то быстрые и короткие. Она то шла пешком, то бежала, — сначала задом напе­ред, а потом сразу в обратном направлении и со всей быстротой, на какую были способны ее ноги. На сте­не, естественно, не оставалось никаких следов ее деятельности, никаких свидетельств работы мысли, она Хранила девственность, но Аннина внутренняя гри­фельная доска была уже вся испещрена знаками. На том конце стены она остановилась; свет фонаря струился ей на волосы. Она яростно потрясла головой, и целое облако медных сполохов взвилось над ней и снова опало. Потом она медленно пошла вперед, опустив голову, аккуратно ставя пятку к носку по трещинам в брусчатке; маршрут был совершенно непредсказуем, его направлял лишь прихот­ливый узор трещин. Думы ее были далеко — это глубокомысленное занятие поглощало едва ли один процент внимания, так что она, скорее всего, слабо осознавала, что делает. Остальные девяносто девять процентов были обращены куда-то внутрь и прико­ваны к тому, что там происходило. Забавно, как быс­тро учишься читать знаки. Передо мной разыгрыва­лась прелюдия к откровению, последние препятствия рушились одно за другим, «решение» было на подхо­де. Я положил перед собой пачку сигарет и спички. Вполне возможно, в течение ближайшего часа или около того другого шанса покурить мне не предста­вится, если, конечно, знаки были прочитаны правиль­но. Ее молчаливая прогулка подошла к концу. Она прислонилась спиной к стене, медленно сползла вниз и замерла. Прошла минута, за ней другая. Все с тем же меланхоличным вниманием, с каким она следова­ла за узором трещин в тротуаре, Анна выдвинула ноги вперед где-то на ярд и выпрямилась, опираясь затылком на стену и каблуками на мостовую. Я чуть не вскрикнул, но удержался. Никакого эффекта это все равно бы не произвело: она снова была вся внут­ри и вряд ли смогла бы меня услышать оттуда.

Назад она не пришла, не припрыгала, не прибе­жала — назад она прикатилась. Она катилась фу­тов тридцать, балансируя на затылке и пятках, еще, и еще, и еще — пока ее голова не оказалась у меня в коленях.

— У меня голова кружится, — сообщил ее го­лос, несколько заглушённый моими брюками.

— Да неужели? — удивился я.

— Стена твердая, — поделился все тот же заду­шенный голос.

— Да и голова, наверное, тоже.

Ответом мне был укус за икру, явно призывав­ший прекратить прикалываться.

— Ой! Больно же, — напомнил я ей.

— И моей голове тоже, — парировала она.

— Сама виновата. Раньше надо было думать. И чего ради ты все это проделала?

— Я размышляла.

— Так это было размышление? — удивился я. — Слава богу, значит, думать я никогда не научусь.

— Хочешь знать, про что я думала, Финн? Она подняла на меня глаза.

— Ну, если у меня есть выбор, — сказал я, — нет, не хочу.

Она прекрасно знала, что я ее дразню. Ее улыбка недвусмысленно сообщала, что выбора у меня нет.

— Это не может быть свет, — ее интонация была абсолютно безоговорочной. Дальше обсуждать было нечего.

— Потрясающе! — сказал я. — Но если это не может быть свет, тогда что же это?

— Мистер Бог не может быть светом, — слова летали, будто каменные брызги из-под долота ее , вгрызавшегося в смысл мироздания.

Я буквально видел, как мистер Бог подвигается вперед на самый краешек своего золотого трона и вперяет взор в расстилающиеся внизу облака, слег­ка тревожась и гадая, какую новую форму ему при­дется принять сегодня. Меня так и подмывало гля­нуть вверх и сказать: «Расслабьтесь, мистер Бог! Просто расслабьтесь, вы в надежных руках». Ду­маю, мистера Бога и так уже немного достали все эти разнообразные обличья, которые человечество заставляло его принимать за последние несколько дюжин тысячелетий, а им ведь ни конца ни краю не видно.

— Он ведь не может быть светом, правда? Ведь не может, Финн?

— Не знаю, Кроха. Не знаю.

— Нет, он не может, потому что как тогда с ма­ленькими волнами, которые мы не можем видеть, и с большими, которые тоже не можем? Как с ними?

— Я понимаю, о чем ты. Ну, думаю, если бы мы могли видеть волны такой частоты, все выглядело бы совсем по-другому.

— Я думаю, что свет у нас внутри. Вот что я ду­маю.

— Может быть. Может быть, ты и права, — сказал я.

— Я думаю, это потому, что мы понимаем, как это — видеть, — она кивнула головой в подтверж­дение своих слов. — Вот что я думаю.

— Там, наверху, мистер Бог — да простят мне такую картинку — стукнул себя ладонью по коленке и повернулся к своей ангельской свите: «Каково, а? Нет, каково!»

— Да, — продолжала тем временем Анна, — свет мистера Бога внутри у нас нужен для того, что­бы мы могли видеть свет мистера Бога снаружи нас, и... и. Финн, — она аж запрыгала от волнения, пы­таясь закончить мысль, — свет мистера Бога снару­жи нас нужен для того, чтобы мы увидели свет мис­тера Бога внутри нас, вот.

Она еще раз проиграла всю мелодию про себя в полном молчании. С улыбкой, которая пристыдила бы Чеширского кота, она промурлыкала:

— Здорово, Финн. Разве это не здорово? Вслух я согласился, что это здорово, даже очень здорово, но сам уже начинал подумывать, что для одной ночи, пожалуй, достаточно. Кажется, я пере­ел, и мне требовалось какое-то время, чтобы перева­рить все события, на которые так богата была эта ночь. Но не тут-то было: Анна как раз села на лю­бимого конька.

— Можно мне мелки. Финн? Я порылся в карманах в поисках жестянки. Наши с Анной прогулки можно было разделить на три разные категории. К первой относилось «брожение», типа как сегодня ночью. Требования к данной категории были предельно просты: две небольшие жестянки с цветными мелками, веревочками, очками разноцветной шерсти, резинки, одна-две небольшие бутылочки, бумага, карандаш, булавки и несколько других пустячков, штучек и фиговинок.

Вторая называлась «пойти прогуляться». Тут все было немного сложнее. Помимо двух «бродильных» жестянок для «прогулки» нам требовались, напри­мер, складная рыболовная сетка, банки от варенья плюс полный набор разных коробочек, жестянок и мешочков. По большому счету, нам не помешал бы пятитонный грузовик, нагруженный всем необходи­мым для «прогулки», который тихо ехал бы себе сле­дом за нами, не мешая гулять. Пели бы Мать-при­рода была чуть добрее ко всем жучкам, паучкам, гусеницам, головастикам и всему прочему, что Анна неизменно притаскивала домой с «прогулок», жизнь в Лондоне просто остановилась бы: мы бы сидели по уши в жуках и лягушках.

Третья категория предполагала «прогулку с чет­ко заданной целью». Как правило, это были жуткие приключения, любого из которых хватило бы, чтобы обеспечить вас ночными кошмарами до конца дней. Чтобы быть готовым к любым непредвиденным об­стоятельствам, какие могли случиться во время «про­гулки с четко заданной целью», понадобились бы где-то три — а лучше с полдюжины — грузовые фуры. Все это — только для перевозки мелких предметов, вроде парочки нефтяных вышек, воздушных компрессоров, стофутовой складной лестницы, водолаз­ного колокола, подъемного крана, или лучше двух, и прочих мелочей. Говорить об этом слишком больно.

После трех таких «прогулок» я неделю не мог разог­нуться.

Носить с собой мелки уже давно было так же есте­ственно, как и дышать. Они всегда лежали у меня в кармане. Из этого у нас родилась даже вот такая фан­тазия. Иду я, скажем, в оперу или на променадный концерт, и действие вдруг останавливается, на сцену выходит какой-то мужик и говорит: «Есть ли у кого-нибудь в зале кусок мела?», а я встаю и отвечаю: «У меня есть. Вам какого цвета?» Буря аплодисмен­тов! Овации! На самом деле никто, кроме Анны, ни­когда не просил у меня мелок. Ей же они были нужны не для того, чтобы баловаться фантазиями, а для того, чтобы объяснять мне самые фантастические материи. Я протянул ей мелки. Она встала на колени на тротуар и нарисовала большой красный круг.

— Вот это как будто бы я, — сказала она. За пределами круга она понаставила кучу точек.

Примерно столько же заняли свое место внутри круга. Она поманила меня пальцем, я соскочил с парапета и опустился рядом с ней. Поглядев вокруг, она ткнула пальцем в дерево:

— Вот это, — сказала она, — пусть оно будет , — она показала на одну из точек вне круга и отметила ее крестиком. Потом она показала на одну из точек внутри круга со словами:

— Вот это та точка снаружи круга и дерево тоже. Оставив палец на «точке дерева» внутри круга, и продолжала:

— А это дерево внутри меня.

— Кажется, это мы уже проходили, — пробормотал я.

— А вот это, — воскликнула она торжествую­ще, уставив палец в другую точку внутри круга, — это... это... летающий слон! Но где он будет снару­жи? Где он будет, а, Финн?

— Таких зверей не бывает, так что снаружи его быть не может, — объяснил я.

— Тогда откуда он взялся у меня в голове? — она уселась на пятки и испытующе уставилась на меня.

— Как все попадает к тебе в голову, я не знаю, но летающие слоны — это продукт воображения, не основанный на фактах.

— А мое воображение разве не факт, а, Финн? — вопрос был подкреплен лукавым накло­ном головы.

— Разумеется, твое воображение это факт, но то, что оно порождает, совсем не обязательно тоже бу­дет фактом.

Я уже начинал слегка путаться.

— Тогда как оно попало внутрь, — она посту­чала пальцем по точке в круге, — если его нет сна­ружи? Откуда оно тут взялось? — Еще несколько ударов.

Слава богу, на этот вопрос мне отвечать не при­шлось. Анна была в ударе. Она встала и принялась ходить вокруг схемы своей вселенной.

— Там, снаружи, есть много всего, чего нет тут, внутри.

С края мира она одним прыжком перескочила внутрь себя и встала там на колени.

— Финн, тебе понравился мой рисунок?

— Ужасно понравился, — сказал я. — Думаю, он действительно очень хорош.

Она закрыла рот ладошками и спросила:

— А где он?

Я показал на точку за пределами круга:

— Наверное, вот тут?

Она отползла назад, так, чтобы видеть всю диаг­рамму, и уставила палец в самый центр круга, отме­чая им каждое сказанное слово:

— Вот оно, вот где я нарисовала его — внутри меня.

Довольно долго она молчала, а потом протянула руки и положила ладошки на рисунок.

— Иногда я не могу понять, — сказала она, и голос ее звучал озадаченно, — то ли меня заперли внутри, то ли снаружи.

Притрагиваясь поочередно к внешним и к внут­ренним точкам, она продолжала:

— Это очень забавно: иногда ты смотришь внутрь и находишь что-то снаружи, а иногда смот­ришь наружу и находишь что-то внутри. Это очень забавно.

Пока мы стояли на коленях где-то в юго-вос­точной части Анниной вселенной, на северо-востоке неожиданно появилась пара начищенных ботинок двенадцатого размера, которые насмешливо из­рекли:

— Так-так. Никак, это мастер Пак и леди Титания собственной персоной?

— Чтоб мне провалиться, если это не Оберон, — пробормотал я, поднимая глаза и обнаруживая по­лисмена.

— — У вас что, нету дома? И что это вы о себе во­зомнили, рисовать мне тут картинки на тротуаре?

— Дом у нас есть, — возразил я.

— Это вовсе не картинка, мистер, — возразила Анна, все еще стоя на коленях на тротуаре.

— Что же это такое? — вопросил полисмен.

— На самом деле это мистер Бог. Вот это я, вот это внутри меня, а это — снаружи. Но все это вме­сте — мистер Бог.

И т— ем не менее, — не согласился с ней поли­смен, — это остается картинкой мелом на тротуаре, а делать это запрещено.

Анна уперлась руками в оба двенадцатых разме­ра и выпихнула их за пределы своей вселенной. По­лисмен с некоторым удивлением опустил глаза.

— Вы только что раздавили пару миллиардов звезд, — любезно объяснил я.

Может быть, здесь, на земле, полисмен и пред­ставлял порядок и закон, но он имел дело с Анной, которую интересовали исключительно высшие зако­ны и высшие порядки.

— Вот это вы, мистер, — Анна явно не была намерена останавливаться ни перед чем, — а вот это вы внутри меня. Да, Финн?

— Точно. Это точно вы, констебль, зуб даю, — согласился я.

— Только на самом деле вы выглядите не так. Вы выглядите вот так, — она отпрыгнула на несколь­ко футов в сторону и нарисовала еще один большой круг и заполнила его точками.

— Вот это я внутри вас, — она показала на одну из них, — но на самом деле эта точка это вот этот круг. Это я.

Полисмен наклонился вперед, с интересом глядя на Аннину вселенную.

— Ага! — сказал он с пониманием. Потом он поглядел на меня, подняв брови. Я пожал плечами. Сказав «гм-гм» он показал носком своего двенадцатого размера на одну из внешних точек.

— Знаешь, что это такое. Титания?

— Что? — заинтересовалась Анна.

— Это Сардж. Он будет тут через несколько минут, и если к тому времени тротуар не будет чистым, вы будете вот тут, — он очертил ботинком большой круг. — Знаешь, что это? Это полицейский участок. Широкая улыбка смягчила его сердитый голос. Анна взяла мой носовой платок и тщательно стерла вселенную с тротуара у Вестминстерской на­бережной. Встав, я отряхнул меловую пыль с плат­ка, она протянула его мне и спросила у полисмена:

— Мистер, а вы всегда тут работаете?

— По большей части, — отвечал тот.

— Мистер, — Анна вяла его за руку и подтащи­ла к парапету набережной, — мистер, а Темза — это вода или канава, в которой она течет?

Полисмен внимательно посмотрел на нее, а по­том ответил:

— Вода, конечно. Без воды никакой реки не по­лучится, как пить дать.

— Ага, — сказала Анна, — это здорово, да, потому что, когда идет дождь, это не Темза, но, ког­да она течет по канаве, это Темза. Почему так получается, мистер? А. почему?

Полисмен посмотрел на меня.

— Она что, издевается?

— Не волнуйтесь, не все так страшно, — успо­коил его я. — У меня такое по сто раз на дню проис­ходит.

Однако полисмен решил, что с него довольно.

— Валите-ка отсюда, вы оба. Валите, или я... Ох, да. Хорошо. Последнее предупреждение. Вам туда, — он показал пальцем. — Всяким там Души­стым Горошкам, блин, и Паутинкам, — рот его так и разъезжался в улыбке, — тут ходить запрещает­ся. Если я вас еще раз встречу, то вашей основе (Ткач Основа — один ив главных персонажей «Сна в лет­нюю ночь». Слово bottom — основа — означает так-же «задница») не поздоровится. Ясно вам? — И он усмехнулся, весь­ма довольный собой.

— Комики, — сказал я, — кругом одни комики. Я сгреб Анну за руку и поспешно увлек за собой.

Отличная работа. Кроха, отличная работа. Про Темзу это у тебя здорово получилось.

— А вот ты. Финн, — промурлыкала Анна, — когда ты начинаешь звать эту штуку Темзой? И ког­да это уже больше для тебя не Темза? Есть у тебя какая-то отметка? Есть, а?

Старый Вуди был совершенно прав. День трени­ровал чувства, а ночь развивала ум, расширяла во­ображение, обостряла фантазию, пробуждала память и напрочь меняла всю шкалу ценностей.

Кажется, я начал понимать, почему большинство людей по ночам спят. Так проще жить. Так куда проще.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Похожие:

«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconАртур Конан Дойл. Собака Баскервилей Повесть Глава I. Мистер шерлок холмс
I. мистер шерлок холмс мистер Шерлок Холмс сидел за столом и завтракал. Обычно он вставал
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconИрина Молчанова Дневник юной леди
...
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconЧерненький, черненький и прррросто шатен
...
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconСценарий "Новогодний квн!"
...
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconСобака Баскервилей Артур Конан Дойл.
I. мистер шерлок холмс мистер Шерлок Холмс сидел за столом и завтракал. Обычно он вставал
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconАнна Берсенева Опыт нелюбви Анна Берсенева Опыт нелюбви Часть I глава 1
То есть он вообще об этом не думает. Для него это такая ерунда, о которой и подумать даже невозможно. Он на генетическом уровне уверен,...
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconАнна Андреевна Ахматова Анна Ахматова. Стихотворения
После семилетия войн и революций все стало иным: рифмы, темы, дикция. Зато прима серебряной сцены оказалась задуманной надолго. Это...
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconС любовью к вам Аюрведа-радио (джингл)
Здравствуйте-здравствуйте, дорогие радиослушатели! Сегодня в эфире Оксана, и со мной еще
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconИрина Молчанова Дневник юной леди Только для девчонок Ирина Молчанова Дневник юной леди Глава 1
...
«Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» iconАбатуров Евгений Александренко Анна Михайловна Баженова Анна Владимировна

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница