Нашли ошибку напишите на e-mail


НазваниеНашли ошибку напишите на e-mail
страница13/14
Дата публикации27.06.2013
Размер1.81 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

Сила власти, стройность структуры, рациональная ясность в богословии, юридизм в морали и церковных правилах, могущество Рима — все это создавалось и создается за счет соборной природы Церкви, где внутренняя свобода и любовь являются основными созидательными силами Церкви.

Такое формально–юридическое понимание далеко от евангельского первохристианского и православного учения о Церкви как Организме, где соборное начало не отрицает иерархической структуры Церкви, но дает этой структуре надлежащее, а не первенствующее место.

Конечно, у нас в Православной Церкви много «нестроений», которые почти немыслимы в католичестве, где централизация власти в руках Папы (через голову епископов) делает такие «нестроения» почти невозможными.

Но не надо забывать, что «нестроения» были и в древней Церкви и что побеждались они не через подчинение авторитету Римского первосвященника, а изживались и изживаются изнутри. И такое повиновение авторитету бывает часто внешним подчинением, не означающим внутреннего единства. Надо заметить, что многие католики и даже католические богословы часто внутренне не принимают это формально–юридическое подчинение Церкви.

Католическое учение об Immaculata conceplio Божией Матери, принятое Католической Церковью в 1845 г., лишает Ее, а также самого Христа полноты человеческой природы. По православному учению, согласному с Евангелием, Божья Матерь имела по своей природе и рождению человеческое естество, но не имела личного греха. Приписывая Божией Матери сверхнатуральное рождение и изымая Ее этим их всего человеческого рода. Католическая Церковь этим самым не признает в Христе Богочеловечества, т. е. искажает самую сущность христианства.

Filioque — было прибавлено в 589 году к Символу Веры в местной церкви в Toledo (Испания). Император Карл Великий своим авторитетом ввел эту прибавку в Риме — только в XI веке. Эта прибавка была внесена в католический Символ Веры, без созыва Вселенского Собора, что противоречит всем правилам Церкви, т. к. всякое добавление к Символу Веры может быть сделано только Вселенским Собором.

Этот догмат Католической Церкви против слова Божия, т. к. Ап. Иоанн (15,26) приводит слова Христа: «Когда же придет Утешитель, которого Я пошлю вам от Отца, Дух истины, который от Отца исходит. Он будет свидетельствовать о Мне».

Таким образом, мы видим, в главных чертах, что именно Православная Церковь сохранила неизменно и полностью чистоту Христова учения.
<br />Говение в монастыре<br /> (Запись гимназических лет)
О, Господи, этот подъем никогда не кончится! Вместо тропинки — пересохшее русло потока, усыпанное круглыми, скользящими под ногой камнями. Лес вырублен кругом, а вместо него — какая–то щетина низкого кустарника. Но, наконец, перевал! Тропинка пошла по боку горы. кругом шумел большой лес. Ничто не может сравниться с той радостью, которую испытываешь на перевале, поднимаешься без конца в гору, перед тобой скалы и только назади — все больше уходящая вниз туманная долина. И, когда устанешь совсем, идешь механически, ничего уже не замечая кругом, вдруг кончается подъем, веет горным воздухом, дорожка бежит вниз, и глазам открываются бесконечные синие дали.

Чуть–чуть кружилась голова и быстрее билось сердце, когда тропинка пошла ровно, и вот передо мной уже вход — две круглые с рассыпавшнмися верхушками каменные башни, поросшие темным мхом.

Мне было необычно прийти сюда одному. Я часто бывал здесь шумной компанией: входили со смехом, требовали чаю и легкомысленно болтали с монахами. Сейчас я шел как проситель, с надеждой. И все выглядело совсем иначе.

Я сбросил свои вещи на столик у большого ясеня, где мы обычно пили чай, и ожидал. Меня уже заметили — ко мне навстречу шел монах с огромной черной бородой.

«Александр, дорогой, наконец то вы пришли». Он говорил с сильным грузинским акцентом, и лицо его сияло улыбкой. «Пойдем, пойдем — вот ваша келья». Мы подошли к каменной пристройке, вплотную подходившей к церкви. О. Иона отворил дверь в маленькую сырую комнату со сводчатым потолком и нишами в каменных стенах.

Незаметно полетели дни. Они были внешне однообразны, но так же легки и светлы, как холодный и солнечный воздух этих высоких мест.

Я просыпался рано — часов в пять. Быстро умывался и бежал на угловую восточную башню; мокрая трава была холодна и как маленькими льдинками колола ноги; потом поднимался прямо по стене, рассыпавшейся и поросшей травой, к круглой башне. Внизу, сейчас же за стеной и доставая до нее верхушками, рос буковый лес. Уступами он спускался к голубой Арагве, текущей среди серых отмелей.

Дальше, затянутые утренним туманом, вырисовывались цепи лесистых темных гор, одна выше другой, и над ними, совсем высоко, опираясь на туманы своими легкими очертаниями, белели снежные горы главного Кавказа. Их было так много, что надо было обвести глазами пол горизонта, с востока на запад, чтобы увидеть всю цепь.

Тени от старых ясеней еще тянулись через всю зеленую, мокрую от росы площадку, а мы уже пили чай в беседке, прислоненной к стене. Серый от дождя дощатый стол о. Иона покрывал грязноватым красным платком, который он называл скатертью, расставлял глиняные кружки, расписанные деревьями и всадниками, приносил хлеб коричнево–лилового цвета с зелеными прожилками плесени, безвкусный и сухой как земля (они его пекли раз в месяц и хранили в церкви). Солнце блестело на самоваре и чашках, грело сквозь тонкие прутья беседки, и мы пили чай «в прикуску» и предавались «сладкой беседе», по выражению о. Ионы.

Год тому назад «настоятеля», о. Иону, разбойники при нападении на монастырь, сбросили со скалы на снег; при падении он повредил себе бок и схватил ревматизм, который согнул его в дугу. Сейчас о. Иона выглядит совсем стариком, его коричневое лицо покрыто сплошной сеткой морщин, он еле двигается и никак не может согреться. Он знает, что скоро умрет и равнодушно показывал мне место, где его похоронят. По отношению к «миру» он в самом раздраженном состоянии: «Разве теперь есть монахи! — говорил он, — наденут себе митру на голову, сядут в карету, живот — вот какой!» Зато он был самого высокого мнения о своем монастыре — «Сам видишь — мы живем как пустынники. Вода у нас вон где — под горой, верста будет. Как надо по правилам — монах трудиться должен».

О. Иоанн, попросту — Ивана, с почтением слушал о. Иону, старшего; сам он был веселее — живой и деятельный.

После чая я читал Евангелие, сидя на камнях, подставив спину солнцу — жарко у нас никогда не было. Помогал о. Ионе на огороде — маленьком клочке земли, прилепившемся к скалам, большими трудами отвоеванным у леса. Все грядки стояли наклонно. и земля перемешана с мелкими камушками. Там мы пололи траву, расставляли колья для бобов. Я смотрел на о. Иону — его склоненная фигура в черном колпачке и темно фиолетовом подряснике красиво выделялась сквозь строй воткнутых палок.

Около 12 обедали — ели вареные бобы и тот же черный хлеб, иногда — овечий сыр, острый и маслянистый.

Стало тепло. О. Иона задремал на бревнах, сложенных у церкви. О. Иоанн вышел на балкончик своей кельи и починяет свою выцветшую коричневую рясу. Я иду бродить по лесу: мне хочется пройти к скале, которую я видел по дороге сюда, возвышающуюся в стороне над лесом; она вся в каких–то пещерах: там должны быть орлы.

Славно в лесу: палевые стволы буков гладко обтянуты крепкой корой, а внизу все устлано желтой листвой — как хороший паркет в зале с колоннами. По стволам тянутся длинные побеги плюща с кожистыми, как будто искусственными листьями. Далее, по склону оврага какие–то ярко красные цветы. Странное растение: мясистый прямой стебель фиолетового цвета вместо листьев покрыт тонкими фиолетовыми чешуйками, а на верхушке — огненный цветок. Впечатление ядовитости и тайны.

Солнце повернуло к западу. Все подернулось дымкой — внизу должно быть жарко, но все же видно далеко. Мутным блеском сверкает Кура среди темных пятен леса. от нее уступами — горы. Внизу, прямо под нашей горой, под обрывом желтая стена и башни монастыря Святого Креста, в том самом месте, где

Обнявшись будто две сестры Струи Арагвы и Куры.

Возвращаюсь я, когда солнце уже низко. Лучи его, совсем желтые, и длинные теплые тени протягиваются по долине.

В своей келье я убираю нишу плющом и ставлю плоскую чашку с цветами у иконы.

К вечеру иду за водой. Родник далеко внизу, обделан тесанным камнем, и из него бьет холодная струя. Чуть жутковато–так тихо среди старых буков, так глуха тропинка, усыпанная желтыми листьями.

Чьи–то шаги. В глубине тропинки появляются три мужские фигуры — это, очевидно, угольщики. Их бородатые крестьянские лица кажутся зверскими от угольной копоти и покрасневших от дыма глаз. «Гамарджоба» приветствует меня один из них и снимает свою круглую шапочку. Я кланяюсь и отвечаю «Гагимарджос». Они проходят мимо, не в такт шлепая кожаными лаптями. Один отстал, он положил у родника свой узелок в красном платке и нагнулся над моим ведром. Потом благодарит и догоняет других. Я поднимаюсь с ведром на гору. Посреди пути отдыхаю в маленькой деревянной часовенке. В ней икона местного святого, который подвизался в нашем монастыре — святого Иоанна Зедазенского с волком. Стены и деревянные скамьи изрезаны именами посетителей, на полу — иссохший букет полевых цветов.

Как свой уже прихожу в ворота, в которые проходил когда–то как гость, и чувствую глубокую благодарность к этим мшистым башням, вросшим в скалу, к тишине зеленого двора, который как–то вдруг широко развертывается после узкой и темной лесной тропы.

Одновременно с моим приходом ударил маленький колокол на башне. Это было так неожиданно в этой горной глуши. Потом еще раз, еще — да, ведь сегодня суббота. Но как странно звучит этот колокол на вершине пустой горы — ведь никто не услышит, никто не придет. И эта бесцельность звона делает его особенно волнующим, особенно значительным.

Выходит о. Иоанн, торжественный и строгий, совсем другой по сравнению с тем Иванэ, который работал киркой там внизу на огороде и болтал со мной всякий смешной вздор.

Прошел в церковь и о. Иона. Я вошел за ним. В притворе намазаны грубые фрески, в которых преобладает красный, оранжевый и синий цвет. Сама церковь холодная, полутемная; каменные стены голы, и новый низкий деревянный иконостас кажется картонным рядом с тяжелой архитектурой храма.

Я иду вглубь за колонну, стараясь не производить шума, но даже легкий шорох подошв по каменному полу отдается гулом по углам и под сводами. Служит о. Иоанн, а о. Иона — за чтеца, за дьякона, за хор. Их только двое осталось здесь. Он читает громко, быстро, надорванным, старчески высоким голосом, наполняя церковь шумом перебивающих друг друга звуковых отражений. Я стою за четырехугольной колонной, иногда подхожу по знаку о. Ионы, раздуваю и подаю ему кадило, потом опять захожу за колонну. Немного скучаю, т. к. служат по старо–грузински, я ничего не понимаю. Если бы по–русски — я бы с жадностью слушал, запоминал. Но тут я скучал, мечтал даже о горячем чае. Но вот, кажется, конец, — как неожиданно они кончили. Мы выходим. На дворе холодно. Я один у двери своей кельи и уже привычным жестом поворачиваю голову туда, на север, где глубоко в долине горят, дрожат, переливаются огни далекого города. И невероятно подумать, что в этом далеком искристом пятне живут и ходят люди, что там все мои близкие, что сейчас в столовой за большим белым столом под висячей лампой мама разливает чай, а рядом в зале брат играет Appassionat'y.

Темнеет, холодно. Лунный свет ползёт по стене; вот он поблек — над крышей церкви, задевая ее, проносится волна тумана. Другая проходит совсем низко, закутав на несколько мгновений старые ясени у обрыва. Город тоже закрыт сейчас… но вот он снова возникает в глубине долины…

Я не там, не с вами… и вас ведь нет сейчас — есть только искристое пятно в долине. И если бы вы все умирали сейчас–я не почувствую этого.

Давно, еще ранней весной, я промывал ночью фотографические пластинки в темной кухне под краном. Вода была такая холодная, а на стене, у самой воды были пятна лунного света; изредка они падали на мои мокрые руки и блестели на стекле негативов. Я вздрогнул. Мне отчетливо ясно ощутилось вдруг предчувствие тоски там на горе, залитой лунным светом, мое одиночество там и холод. Тогда я задумал уйти сюда. Но сейчас, когда я ушел уже, когда я действительно далек от всех, мое одиночество иное, я рад, что я здесь.

Вот я в своей келье. Свечка, приклеенная к столу, освещает каменные стены, и ее свет не достигает темных сводов. Закутавшись в бурку я пишу, читаю. Поздно уже. Я тушу свечу и ярче вспыхивает огонек лампады в нише у иконы. Стараюсь не стать ногой на вделанную в пол могильную плиту — памятник какому–то архимандриту, похороненному здесь. Она постоянно остается холодной и от нее как будто идет холод по всей комнате.

Шепотом повторяю молитвенные прошения. Потом находит полоса невнимания, потом опять слова молитвы.

Подхожу к открытому окну и смотрю во влажную темноту. Все утопает в черно–зелено–синих тонах и вдоль долины, перерезывая ее пополам, лежит пухлое облако тумана, неподвижное и тихое.
<br />Демонская твердыня<br /> (О гордости)
Величайший знаток глубин человеческого духа, преп. Исаак Сирин в своем 41–м слове говорит: «Восчувствовавший свой грех выше того, кто молитвою своею воскрешает мертвых; кто сподобился видеть самого себя, тот выше сподобившегося видеть Ангелов».

Вот к этому познанию самого себя и ведет рассмотрение вопроса, который мы поставили в заголовке.

И гордость, и самолюбие, и тщеславие, сюда можно прибавить — высокомерие, надменность, чванство, — все это разные виды одного основного явления — «обращенности на себя», — оставим его как общий термин, покрывающий все вышеперечисленные термины. Из всех этих слов наиболее твердым смыслом отличаются два: тщеславие и гордость; они, по «Лествице», как отрок и муж, как зерно и хлеб, начало и конец.

Симптомы тщеславия, этого начального греха: нетерпение упреков, жажда похвал, искание легких путей, непрерывное ориентирование на других — что они скажут? как это покажется? что подумают? «Тщеславие издали видит приближающегося зрителя и гневливых делает ласковыми, легкомысленных — серьезными, рассеянных — сосредоточенными, обжорливых — воздержанными и т. д. " — все это, пока есть зрители.

Детская и юношеская застенчивость часто ни что иное, как то же скрытое самолюбие и тщеславие.

Той же ориентировкой на зрителя объясняется грех самооправдания. который часто вкрадывается незаметно даже в нашу исповедь: «грешен как и все». — «только мелкие грехи — никого не убил, не украл». В дневниках гр.С.А. Толстой есть такое характерное место: «И то, что я не умела воспитать детей (вышедши замуж девочкой и запертая на 18 лет в деревне), меня часто мучает». Главная покаянная фраза совершенно отменяется самооправданием в скобках.

Бес тщеславия радуется, говорит преп. Иоанн Лествичник, видя умножение наших добродетелей: чем больше у нас успехов, тем больше пищи для тщеславия. «Когда я храню пост, я тщеславлюсь; когда же, для утаения подвига моего, скрываю его — тщеславлюсь о своем благоразумии. Если я красиво одеваюсь, я тщеславлюсь, а переодевшись в худую одежду, тщеславлюсь еще больше. Говорить ли стану — тщеславием обладаюсь; соблюдаю молчание — паки оному предаюсь. Куда сие терние ни поверни, все станет оно вверх своими спицами».

Ядовитую сущность тщеславия хорошо знал Лев Толстой. В своих ранних дневниках он жестоко обличает себя за тщеславие. В одном из дневников 50–х годов он горько жалуется, что стоит появиться в его душе доброму чувству, непосредственному душевному движению, как сейчас же появляется оглядка на себя, тщеславное ощупывание себя, и вот–драгоценнейшие движения души исчезают, тают, как снег на солнце. Тают, значит, умирают; значит — благодаря тщеславию — умирает лучшее, что есть в вас, значит, — мы убиваем себя тщеславием; реальную, простую, добрую жизнь заменяем призраками. Тщеславный стремится к смерти и ее получает.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

Похожие:

Нашли ошибку напишите на e-mail iconНашли ошибку напишите на e-mail
...
Нашли ошибку напишите на e-mail iconНашли ошибку напишите на e-mail
Сергей Фудель Записки о Литургии и Церкви ru Татьяна Трушова Нашли ошибку напишите на e-mail
Нашли ошибку напишите на e-mail iconНашли ошибку напишите на e-mail
Александр Мень Библиологический словарь ru Татьяна Трушова Нашли ошибку напишите на e-mail
Нашли ошибку напишите на e-mail iconНашли ошибку напишите на e-mail
С. А. Иванов Блаженные похабы ru Татьяна Трушова Нашли ошибку напишите на e-mail
Нашли ошибку напишите на e-mail iconКнига Истоки
Оливье Клеман Оливье Клеман Оливье Клеман Истоки. Богословие отцов Древней Церкви ru Татьяна Трушова Нашли ошибку напишите на e-mail...
Нашли ошибку напишите на e-mail iconСобрание сочинений в трех томах. Том первый Русский путь
Моим детям и друзьям ru Татьяна Трушова Нашли ошибку напишите на e-mail
Нашли ошибку напишите на e-mail iconКнига адресована массовому читателю
Иулиания Шмеман Иулиания Шмеман Моя жизнь с отцом Александром ru Татьяна Трушова Нашли ошибку напишите на e-mail
Нашли ошибку напишите на e-mail iconНашли ошибку напишите на e-mail
Целью этих записей является желание передать не только и не столько свое понимание текстов апостольских посланий, сколько ту любовь,...
Нашли ошибку напишите на e-mail iconСтатья первая
Андрей Кесарийский Толкование на Апокалипсис св. Иоанна Богослова Православие, Христианство, Святые Отцы, толкование Священного Писания,...
Нашли ошибку напишите на e-mail iconНашли ошибку напишите на e-mail
Эта глубокая и необыкновенно интересная книга Сергея Фуделя, построенная на Божественном учении святых отцов, поведет читателя по...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница