Нашли ошибку напишите на e-mail


НазваниеНашли ошибку напишите на e-mail
страница9/14
Дата публикации27.06.2013
Размер1.81 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

Была ли у меня, как у многих бывает, встреча отчетливая, несомненная с Объективным? — Прямо скажу — нет; но очень много частичных прикосновений: в редких случаях совершенно самоотверженной любви, иногда в молитве, особенно во время богослужения–определенно чувствуешь выход из себя и вхождение в тебя «не твоего»; во многих случаях жизни, когда явная помощь Божия не может быть объяснена никак иначе; это — уже не вера, а знание — точные и понятные сигналы с того света. Все остальное — вера, «любовью к Богу споспешествуемая».

Особый наш крест — отдаленность наша — по времени, от времен Христа. Но «блажении невидевшие и уверовавшие». Как труден путь ко Христу сейчас, когда мы не видим ни Христа, ни людей только что видевших Его, когда мы почти не видим людей, действительно любящих Его.

Представить только, что мы могли бы (только временем отделены мы от этого) видеть Христа своими глазами, слышать Его, слышать проповедь Павлову или Петрову!

Предмет моих постоянных размышлений и наблюдений — греховная психология, вернее, психический механизм падшего человека. Вместо внутреннего постижения — рассудочные процессы; вместо слияния с вещами — пять слепых чувств (поистине «внешних»); вместо восприятия целого — анализ. К райскому образу гораздо ближе люди примитивные, с сильными инстинктами, неспособностью к анализу и логике. Какую греховную работу мы совершаем над детьми, развивая в них все черты падшей души.

Почему так трудно дается людям вера, откуда эти сомнения, периоды упадка, отчего она временами вовсе уходит, хотя мы бы все дали, чтобы ее удержать. Во–первых — тут прямое дьявольское искушение. Удивительно было бы, если этого не было в самом для нас главном. Во–вторых, мы часто хотим и ждем доказательств, т. е. отступаемся от подвига веры, ищем прямого знания. Но все же каждый имеет хоть небольшой опыт веры, опыт ее животворности, и за это надо держаться.

Люди много способны понять в жизни, многое тонко подмечают в чужой душе, но какое редкое, почти не существующее явление — чтобы человек умел видеть самого себя. Тут самые зоркие глаза становятся слепы и пристрастны. Мы бесконечно снисходительны ко всякому злу и безмерно преувеличиваем всякий проблеск добра в себе. Я не говорю уже о том, чтобы быть к себе строже, чем к другим (что собственно и требуется), но если бы мы приложили к себе хотя бы те же мерки, как к другим — и то как на многое это открыло бы нам глаза. Но мы безнадежно не хотим этого, да и не умеем уже видеть себя, и так и живем в своей слепой успокоенности.

А наша духовная жизнь даже и не начиналась, и не может начаться, пока мы не сойдем с этой ложной позиции.

Если есть дружба, даже не дружба, а просто добрые отношения, то прежде чем рвать их из–за какого–нибудь недоразумения, надо применить правило Иисуса сына Сирахова, как бы очевидна ни была вина друга:

Гл. 19 ст. 13. «Расспроси друга твоего, может быть не сделал он того; а если сделал, пусть вперед не делает» (какое евангельское терпение и кротость!).

Ст. 14. «Расспроси друга твоего — может быть не говорил он того; а если сказал, пусть не повторяет того».

Ст. 16. «Не всякому слову верь».

Ст. 17. «Иной погрешит словом, но не от души, и кто не погрешил языком своим?»

Особенно важно последнее — кто не погрешил словом? Как часто мы говорим злые, обидные, лживые слова в раздражении, малодушии, легкомыслии, слабости или одержимые другим грехом — кто считает себя свободным от этих грехов.

Как любить врагов? — Мы неуязвимы для зла, когда мы в панцире Духа, когда зло людей до нас дойти не может, когда мы с жалостью и любовью смотрим на причиняющих нам зло. Это так же, как не страшно быть на морозе с запасом тепла внутри, — например, после пробега на лыжах.

Не надо смешивать это состояние беззлобия с самодовольной забронированностью от мира.

Анализ покаяния, — боль от греха, отвращение от него, признание его, исповедание, решимость и желание избавления, таинственное преображение человека, сопровождаемое слезами, потрясением всего организма, очищением всех этажей души, чувство облегчения, радости, мира.

Нет ничего случайного на свете. Тот, кто верит в случай — не верит в Бога.

Чисто моралистическое отношение ко злу в себе, стремление к самосовершенствованию — есть поверхностное и совершенно бесплодное занятие. Если мы без Бога увидим всю бездну зла в себе — положение наше покажется нам безвыходным. Если же мы понадеемся помимо Бога достигнуть полной праведности — то это нас уведет в другой тупик — самообожения.

Выход возможен и в том и в другом случае — в признании Божьей руки над нами.

Путь ко Христу для всех нас — отвержение своего человеческого естества, смирение — «ему должно расти, а мне умаляться» (Иоанн 3), радоваться слыша голос Жениха. Идя ко Христу, нельзя миновать подвига Предтечи.

Если мы примем решение во всем всегда следовать голову совести, так как это голос Божий в нас, то эта решимость разовьет в нас утерянный орган богообщения.

Понятно, почему протестующими, беззаконниками, врагами Божества — являются Каин и его потомство. Хам и все духовные «хамиты». «Закон Божий» — это не их закон, он чужд и даже отвратителен им. Напротив, кроткие по духу «сыны Авеля» видят в законе божественном нечто свое родное, чему они добровольно и охотно покоряются, так как они «сыны Божий»; как мы, например, охотно подчиняемся традициям нашей семьи, школы, обычаям нашего народа.

Каин и Авель (Исав и Иаков) — родоначальники двух типов людей: кроткие, пассивные и непредприимчивые «авелиты» и воинственные, активные, изобретательные «каиниты»; в частности — славяне и западные европейцы.

«Эллинизм» у святых отцов — у св. Григория Богослова «я достиг аттического совершенства» (письмо 128); непрерывно цитирует Гомера, Пиндара, стоиков, Платона, вспоминает об Афинах.

Сократ по душевному своему складу православен; одна из существенных черт православия — озаренные благодатью сердца «в глиняных сосудах» (Кор. 4, 7). То же пленяет и у Сократа.

Сегодня, объясняя мистику Сократа, я наткнулся на такой образ. Как он заставлял «рождать» своих собеседников собственную мысль. Своими вопросами он создавал страшно разреженную атмосферу вокруг своего собеседника, он уничтожал все ответы и решения, взятые готовыми, со стороны: наконец, собеседник чувствовал себя как мышь под колоколом воздушного насоса, он идейно задыхался и с напряжением и натугой рождал в эту пустоту свою мысль.

В эвристическом методе Сократа поразительны смирение и кротость. Вместо того, чтобы сразить оппонента одним резким ударом — терпение матери, ведущей ребенка, подымающей его много раз и опять направляющей.

Всякое богословствование, познавание учения Церкви имеет смысл, даже больше — возможно, только от полноты любящего и верующего сердца. Тогда оно плодотворно, осмысленно, жизнеспособно и тогда оно — естественное следствие живущей во Христе души.

После грехопадения человек утерял и способность познания Бога. как вообще утерял себя. и только пришествие Спасителя в мир дало человеку возможность восстановить свою способность Богопознания.

Есть два вида нечувствия; первое — натурального плотского человека, сытого, благополучного, второе — нечувствие человека грешного, падшего.

Первый не знает духовной области, второй — выпал из нее. Первый не дорос, второй — потерял.

Как радостно бывает видеть явные плоды действия на душу веры, любви ко Христу. Вот сегодня — признание N о том, что, после его горя и обращения за помощью в Церковь, он чувствует себя совершенно преображенным, — то, что было привычно–скучно, почти мертво, наполнилось живым реальным содержанием, весь мир зазвучал по–иному. Да, только опыт, единственно собственный опыт может привести к этому чувству жизненности и правды Церкви и учения Христова. И, как ни горько сказать, — страдания обычный путь к этому.

Для людей нашего строя жизни смерть является неожиданностью, нелепостью, она никак не гармонирует и не вяжется со всем предшествующим. А так как смерть — явление высшего божественного порядка, то значит весь строй нашей жизни не вяжется с строем божественным.

Смерть всегда зло и ужас, будет ли это смерть старца или ребенка, грешника или праведника. Смерть всегда победа дьявола, временная, но все же победа. Тело наше, созданное для бессмертия, подчиняется злому закону смерти, отделяется от души, распадается, разлагается, обращается в ничто.

Грехом смерть вошла в мир, — она входит в нас с детских наших лет, она бороздит морщинами греха лицо, заставляет погасать живой огонь глаз, делает расслабленным тело. Но Христос — победитель смерти и ада, и в деле Христовом самое главное это — победа смерти воскресением: «Если Христос не воскрес, то наша вера тщетна» (1 Кор. 15).

Истерия — есть разложение личности, и оно освобождает огромные, пагубные своей разрушительной силой количества энергии, как в распадающемся атоме.

Наша любовь к Богу уже есть для нас лично, в нашем опыте — Его утверждение. Наша любовь к Богу — есть Сам Бог в нас; и субъективно ощутив эту любовь в себе. — мы уже этим самым признали Бога.

Этот опыт любви — единственный путь — верный и самоочевидный. До этого движения сердца человек глух и слеп ко всему, даже к чуду. После же ощущения Бога в себе ему не нужны и чудеса — чудо уже совершилось в нем самом.

В шествии Христа, встречаемого восторженными толпами, таилось трагическое недоразумение — Христос шел на вольные страдания, а толпа приветствовала начало Его земного Царствия. Люди поражены были чудесами, они насытились хлебами, они жаждали власти над собой и авторитета.

Христос мог бы теперь все сделать в пределах «мира сего», но люди, неся Ему поклонение и почести, не принесли главного — прошедших через покаяние, обращенных, преображенных душ.

Как же мы встречаем Христа? Не ждем ли мы от Него хлеба, чудес в материальном плане и не остаемся ли в прежней, плотской, суетной жизни? Но мы имеем больше, чем те, мы имеем Голгофу, Крест и Воскресение Спасителя, и это нас обязывает к иной Его встрече.

Принесем же и положим к Его стопам наши сокрушенные о своем грехе сердца, жажду очищения и участи в «жизни будущего века».

Неоконченное письмо к N

… Если в нас есть хотя бы слабое влечение к духовному, то как бы мы ни были погружены в рассеянную и многозаботливую жизнь, с трепетом и надеждою мы ждем наступления великих дней покаяния и каждый раз надеемся ступить на эту таинственную лестницу, возводящую наши сердца к небу.

Вот наступают великие и печальные дни поста, и мы, после исповеди и Причастия, очистившись душой, переживши умиление, слезы, почувствовав в себе новые силы, принимаем решение начать новый образ жизни. Но обычно, в самый же день Св. Причастия, мы срываемся на пустяке, торопимся исправить ошибку, делаем новые промахи все в большем количестве и, наконец, махнув рукой, погружаемся в безболезненную привычную греховность на весь год. Но вот снова близок пост и при одной мысли о нем начинает снова оживать наш «внутренний человек», возрождается надежда, и мы снова ждем спасительных и благодатных дней поста с волнением и упованием на окончательное и прочное восстановление нашей вялой и грешной души. Но между этими намерениями и истинным покаянием лежит трудно–проходимое пространство множества препятствий. Не буду говорить о препятствиях внешних — обремененности делами, заботами, о тысячах внешних причин — эти препятствия, как бы ни были велики, преодолеваются, если есть в нас какое–нибудь внутреннее горение, жажда очищения и добрая к этому воля.

Важнее трудности внутренние — маловерие, страсти, нечистота — наконец, слепота к своим грехам и «окамененное нечувствие»;

особенно эти два последние.

«Видеть свои грехи в их множестве и во всей их гнусности действительно есть дар Божий» (И. Кронштадтский).

«Восчувствовавший свой грех выше того, кто молитвою своею воскрешает мертвых; кто сподобился видеть самого себя, тот выше сподобившихся видеть ангелов» (Св. Исаак Сирии).

И обратно — слепота к своим грехам, невидение их — естественное состояние природного падшего человека. Мы бессознательно утаиваем от себя наши грехи, забываем их, потому что так легче жить. Может быть, сам Господь временно закрывает от нас часть наших грехов, чтобы повергнуть нас в ужас и уныние от ясного созерцания всей бездны нашей нечистоты. Но ведь если нет видения своих грехов, нет и покаяния; а нет покаяния, — нет и спасения. «Дай мне зрети мои прегрешения» — естественный молитвенный вздох каждого из нас, вступающего в великие дни Поста. А для этого нужно не щадить себя, отвергнуться от себя, отречься от греховного своего естества…

«Сладости мира сего», всякое погружение в слепую телесность губят духовную жизнь. Почему? — теряется трезвенность духа, ясность мысли, контроль над собой, рассеивается внимание, слабеет воля, ослабляется, растрепывается, растекается личность. Аскетизм призывает к отказу от всякой приятности — в пище, одежде, постели, общении с людьми и т. д. Сублимация, переход к высшим ценностям.

Земное счастье — любовь, семья, молодость, здоровье, наслаждение жизнью, природой, — все это «добро есть» — и не надо думать, что христианство сурово осуждает все это.

Плохо только рабство своему счастью, когда оно владеет человеком, и он всецело в него погружен, забывая главное.

И страдания с точки зрения духовного роста ценны не сами по себе, а только по своим результатам; отнимая земное счастье, они, ставя человека лицом к лицу с высшими ценностями, заставляют его открыть глаза на себя и мир, обращают его к Богу.

Отсюда следует, что земное счастье, связанное со всегдашней памятью о Боге, не исключающее напряженности духовной жизни — есть безусловное добро; равно как страдания, если они озлобляют, или принижают человека, не преображая его, не давая благотворной реакции — только сугубое зло.

Это в ответ на очень распространенное убеждение, что Церковь и Евангелие осуждают всякое земное счастье и зовут к страданиям ради них самих.

… Наслаждаюсь здесь тишиной, свободой и, главное, — полным досугом. Положительно, он временами необходим для нормальной жизни души. Наша обычная жизнь, вся сплошь занятая делами и почти ни минуты не оставляющая, чтобы передохнуть и опомниться, серьезно вредит тому подсознательному, что должно созревать в тишине и некоторой видимой бездеятельности.

Упорно мечтаю о своем очаге, и даже в буквальном смысле — о камине, который топится дровами, о своей библиотеке, саде. Конечно, это только «бессмысленные мечтания», вся жизнь наша и вся история против этого — к сокрушению очагов, к истреблению семейной жизни, к муравейнику и улью.

Фонтан, и на нем статуя Божией Матери в короне. То же у меня в комнатке, дешевая рыночная статуэтка, но я так был ей рад. Мужик поит у источника лошадь; другие мужики и бабы гребут сено. Молчаливая, неспешная жизнь; даже поезд не торопится и перевозит все доброкачественные вещи: бревна, дрова, прессованную солому и сено; и бесовские силы, правящие миром, пересекают этот тихий человеческий мирок только в виде молниями пролетающих автомобилей по узкой полоске шоссе, залитой смрадным гудроном (точно, чтобы отделить мир бесовский и Божий).

… Наперед решаю — по возможности никогда не жить в отелях. Комната гостиницы, даже хорошей, полна вся чужими, вредными для моего душевного мира, флюидами. Какие–то чуждые запахи, постель, на которой спали тысячи людей, умывальник с непременно прилипшим чужим волосом, все это беспокойно, подозрительно, фальшиво. Можно ли нормально жить, отдыхать в такой обстановке! Дом — совсем другое дело, даже самый примитивный и неудобный — здесь все естественно, человечно, доброкачественно.

Живем в старой 250–300–летней ферме: низкие потолки с толстыми балками, небольшие окна, камин, крепостные стены. На месте прежнего камина сейчас чугунная печка, но и она, особенно в сырые дни, дает впечатление настоящего дома, уюта, чего–то желанного. Я думаю, настоящее чувство домашнего очага могло быть только у людей, выросших в таких гнездах, в своих домах, с настоящим живым огнем очага, с закопченным потолком. Какое может быть особое тяготение к теперешнему нашему «дому» — квартире, одной из тысяч одинаковых, с центральным отоплением, электричеством, водопроводом вместо колодца или источника, без своих особых свойств, — которую легко переменить на любую другую. Так современная культура убивает чувство дома, родной семьи и пролагает путь к социализму, коммунизму, анархии в душах, так же, как и в быту.

«У всадника развивается чувство свободы и власти» (Л. Браун) — всадник, верховая езда — создали рыцарство и всю рыцарскую культуру. Какие чувства рождает управление автомобилем? Что несут в мир шоферы? Какую новую культуру создает автомобиль!?

Дом — очаг — пенаты. В прекрасной статье С. Франка «Религиозность Пушкина» страница отведена культу у Пушкина домашнего очага, пенатов, уединения.

Оказывается, стихотворение «Пора, мой друг, пора… " написано на листке, на обороте которого есть запись: «скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню–поля, сад, крестьяне, книги, труды поэтические, семья, любовь, религия, смерть».

Откуда стыдность (и бесстыдство) наготы, запрещение ее в Библии и в религиозном сознании народов? — Я думаю, что «голый человек» — «грешный человек», отпадший от Божией славы. Тела прародителей и тела святых облечены «светом, яко ризою»; у нас, павших, свет заменен одеждами до времени; «голое состояние» — есть вызов Богу, утверждение в своем грехе.

Сегодня, глядя на молодого крестьянина–рабочего на площадке трамвая, я подумал: какое малое место в фигуре человека занимает лицо и как мало места в лице занимают глаза, и тут я понял выражение «многоочитые херувимы».

Чувство стиля помогает нам понимать жизнь, ее гармонию или дисгармонию, отношения людей, оно помогает устраивать свою жизнь, семью, дом. Но вместе с тем, оно же делает жизнь временами тяжелой — нарушение стиля другими больно задевает нас там, где другие ничего бы не заметили.

Кроме того, эти же нарушения у хороших и добрых людей часто мешают сойтись с ними, мешают быть добрыми.

Если бы нам удалось углубить это чувство, научиться под внешней некрасивостью и беспорядком видеть гармонию и красоту (где они есть) — это было бы близко к мудрости.

«Солнце вечное окно в золотую ослепительность» — это звучит у меня весь сегодняшний, очень жаркий, день, Солнце — соль, sol–sal.

Солнце замещается солью в священных обрядах, солью очищается жертва. Вкус солнца — горько соленый, как у моря, а запах, как у горьких трав, растущих на сухих скалах. Чабер более солнечная трава, чем влажные розы. Вот, что думал я, сидя на могильном камне, растирая и нюхая травинки полыни.

Вот я на месте моего отдыха. Здесь невозможно не восстановиться — солнце, воздух, обилие горных потоков и поднимающиеся снизу ароматы леса и дальних лугов.

Я люблю также и низы и долины, но бесконечно меньше и иначе — вероятно, как любят грех, люблю тепло, «изобилие плодов земных». Здесь же аскетическая скудость.

Мне хотелось найти дорогу к тому голому хребту, что возвышается за лесом. Сегодня я был на этом хребте. Подъем километра три и я подошел по тропинке к гребню: вся Савойя с ее вершинами и хребтами была передо мной.

А у подножья, проходя среди полян, залитых солнцем, обставленных редкими соснами, я заметил остатки каких–то стен, фундамента, груды камней. Они сразу показались мне какими–то таинственными — потом я узнал, что это остатки римского лагеря.

Сегодня я совершил хорошую прогулку. Сначала подъем был довольно скучный — едва заметной тропинкой по известковым осыпям, среди редкого низкого соснового леса; правда, были утешительные события — почти из–под ног выпрыгнул заяц, встречались кусты барбариса, отцветающего шиповника. Я шел потихоньку, читал утреню и часы про себя, присаживался. Поднимался часа два, пока добрался до перевала: сразу все изменилось. Слева — маленькая деревушка вокруг церкви, справа — прекрасные луга, а прямо, за перевалом — безмерный вид на горы, полосами и пятнами покрытые снегом. Кругом совсем близко — разорванные, зубчатые скалы. Ниже — зеленые склоны, лес, а главное, над всем этим — необыкновенный снеговой воздух и абсолютная тишина. Только снизу доносился шум речки, да где–то под камнем булькал невидимый ключ. Я долго сидел, наслаждаясь тишиной, горами, запахами. Рядом со мной цвели бессмертники, но такие, каких я не видал раньше — голубые с темно–фиолетовой серединкой. Внизу цветов совсем не было, а здесь на высоте — такое изобилие, как будто они рождаются не из земли, а из воздуха и солнца.

И я подумал — вот чем горы хороши — в них, как в общении с мудрым человеком, впитываешь в себя свежесть, ясность, спокойствие — качества, происходящие от высоты.

За эту поездку я очень оценил суровую живописность Корсики; очень характерны для нее серого гранита скалы вперемежку с непроходимым кустарником — знаменитое «маки». Изредка у дороги деревья — оливки и эвкалипты; это дает пейзажу какой–то очень сложный рисунок, сухой и острый. А потом все время море — на горизонте, внизу, в виде бухт, разделенных длинными грядами скал, далеко выходящих в море — на них круглые сторожевые башни, где прежде зажигали костры во время опасности.

После трех дней непрерывных разъездов по острову (крестины давно родившихся детей и отпевание давно умерших русских людей), я провел сегодня истинно блаженный день. Встал — только поднималось солнце. По пыльной дороге к морю. По обеим сторонам дороги — широкие каменные стены (из–за которых в романах и в действительности местные люди творят свою vendett'y); потом полем, поросшим полынью — до пляжа. Розоватый песок, крупный как гречневая крупа; бухта тихая, тихая, вода стеклянная и прозрачная, деликатно плещет в берег; белый маяк отражается весь в заливе. Ни души. Воздух еще холодный, и потому вода кажется очень теплой.

И вот какая у меня была мысль, когда я грелся на песке в купальном костюме — я совсем не чувствовал себя священником. Как много значит костюм! Все же, такое «несвященническое» самочувствие у меня бывает редко; почти сплошь, с легкостью и удовлетворением, я чувствую себя священником и когда, вот так, выхожу из этого чувства — всегда упрекаю себя.

В общем я очень рад, что поехал. Я никак не думал встретить здесь нечто, что может меня так взволновать и удивить. Ривьера меня мало трогает, а Корсика кажется настоящей, близкой. Пустынность ли ее, дикость ли и суровость, гранитные ли скалы и пахучие травы и кустарники? Может быть, близость ее пейзажа к Синаю, Палестине? Во всяком случае — частицу своего сердца я здесь оставляю.

Сегодня я долго пробыл на Pierre Plate. Было очень хорошо — тихий голубой день. Я грелся на солнышке, прислушивался как переливаются колокольчики где–то далеко в долине и временами испытывал необыкновенные чувства — «для сердца новую вкушаю тишину». И действительно — тишина удивительная — и кругом, и та, что водворяется в душе. Я пробыл там до самого захода. Сначала долины наполнились как будто розовой пылью, а дальние горы все оставались солнечными. Потом и они потухли, стали лиловыми, а долины голубыми. Уже чувствуется осень — цветов почти нет, трава объедена козами, и листья посветлели, хотя желтых еще нет.

Здесь все еще хорошо и, может быть, даже лучше, чем летом. С утра — полная ясность воздуха и чистейшее небо. Тишина изумительная — горная тишина. На солнце очень тепло, даже жарко, но в тени уже осень; часам к двум иногда собираются облака, зарождающиеся тут же. Но к вечеру опять полная ясность неба. Со всем тем без церкви чувствую все время какую–то неловкость, почти ложность своего положения, и это мне мешает вполне наслаждаться отдыхом. Здесь для меня стало еще яснее, что священник не должен ни на один день отлучаться от своей церкви.

Вчера в Канн — мое первое крещение. Я очень устал после всенощной, т. к. впервые служил без дьякона, и несколько раз чувствовал себя окончательно погибающим. Очень тяжело было. Но как только я увидел эту маленькую, четырнадцатидневную девчонку, родителей, золотую купель, освещенную тремя свечами, я почувствовал такое умиление (вот не ожидал), что всякая усталость прошла сразу. Крестины провел с большим подъемом и волнением и радостью. Валентина X. — моя первая крестница. Слава Тебе, Боже!

Обычное чувство перед произнесением проповеди, особенно перед случайным (в религиозном смысле) соединением людей, что говоришь с неверующими, и поэтому все твои слова о Христе, о вере, о чуде обращаются во взаимную, молча подразумеваемую ложь: я говорю с предполагаемыми верующими, хотя знаю, что для большинства это не верно, а с их стороны — ты, мол, так обязан говорить по твоей должности, а я, из приличия, принужден тебя выслушать, не слишком явно показывая свою скуку. Поэтому, часто ничего не говорю. Очень легко говорить с больными, старыми, нищими, например в госпиталях, у инвалидов.

Во сне, когда гаснет наше нормальное сознание, исчезает контроль над собой, когда мы вполне искренни и ничего не стыдимся, — тогда всплывают из глубин подсознательного первичные основы нашего существа, обнажаются самые глубокие пласты души, и мы больше, чем когда–либо, являемся самими собой. Типичные для наших снов образы, видения и душевные состояния — есть самые верные, ничем не скрытые проявления нашей настоящей личности.

Конечно, тут нужно различать и чисто психические феномены (как молитвы и песнопения после длинных церковных служб), а также — просто влияние нашей физики, которой мы так подвластны (например, кошмарные видения при болезни печени). Но при достаточно объективной и умелой расценке, характер и сущность наших сновидений могут много помочь в познании себя и на многое в себе открыть глаза.

Как бы ни менялись моды, траур женщин остается тем же, потому что в горе женщина не выдумывает, а берет готовое и общепринятое. В этом объяснение всякого консерватизма: консервативно то, что серьезно. Самым консервативным явлением человеческой жизни является религия, потому что она — самое глубокое явление. Реформа начинается, когда больше ничего нет в душе — (я говорю о реформе форм), поэтому революция — всегда признак оскудения духовной жизни нации.

Наша постоянная ошибка в том, что мы не принимаем всерьез данный, протекающий час нашей жизни, что мы живем прошлым или будущим, что мы все ждем какого–то особенного часа, когда наша жизнь развернется во всей значительности, и не замечаем, что она утекает, как вода между пальцами, как драгоценное зерно из плохо завязанного мешка.

Постоянно, ежедневно, ежечасно, Бог посылает нам людей, обстоятельства, дела, с которых должно начаться наше возрождение, а мы оставляем их без внимания и этим ежечасно противимся воле Божией о себе. И, действительно, как Господь может помочь нам? — Только посылая нам в нашей ежедневной жизни определенных людей и определенные стечения обстоятельств. Если бы мы каждый час нашей жизни принимали бы как час воли Божией о нас, как решающий, важнейший, единственный час нашей жизни — какие дотоле скрытые источники радости, любви, силы открылись бы на дне нашей души!

Будем же всерьез относиться к каждому встретившемуся на пути нашей жизни человеку, к каждой возможности сделать доброе дело, и будьте уверены, что этим вы исполняете волю Божию о вас в этих обстоятельствах, в этот день и в этот час.

Если бы у нас было больше любви к Богу — с какой легкостью мы доверили бы Ему себя и весь мир со всеми его антиномиями и непонятностями. Все трудности — от недостатка любви к Богу, и все трудности среди людей от недостатка любви между ними. Если есть любовь — трудностей быть не может.

Множество недоумений современных христиан разрешилось бы, если бы мы действительно были христианами, в прямом, евангельском смысле; разрешился бы в том числе вопрос о смысле страданий: «как Господь терпит»… и мн. др. При нашей жадной, без оглядки привязанности к благам этого мира, когда сама эта привязанность родит множество страданий, о каком религиозном смысле нашей жизни и в том числе — и наших страданий, мы можем говорить.

Как укрепить себя в Церкви?

Руководство духовного отца, постоянная с ним связь. Частое прибегание к таинствам, тщательное к ним приготовление, посещение богослужений, домашняя молитва, ежедневное чтение Евангелия, чтение книг религиозного содержания, соблюдение церковного года, дружба и общение с людьми верующими и церковными.

Вот задача — отказавшись от самого себя, остаться самим собой, исполнить замысел Божий в себе.

Приближение света страшно и мучительно для тьмы и греха. Постоянное наблюдение — как люди упорно избегают Святого Причастия; идя в церковь, как будто по внутреннему влечению — остаются стоять на дворе; это признание многих.

Между духовным ростом и многословием — обратная пропорциональность. Легка и соблазнительна замена духовного напряжения болтливостью. В этом — соблазн всякого «учительства».

В молитвах утренних и вечерних — «помилуй мя»… очисти мя… отверзу уста моя… и т. д. «Я» перед Богом.

В молитве евангельской: «отче наш… хлеб наш… остави нам, вселился в ны, «Святый Боже, помилуй нас». Два самочувствия — личное (в молитвах пустынников) и церковное.

«Я глубоко верующий» — общее место всех самомнящих, ограниченных и мало верующих людей. Апостолы, видя Христа, осязая Его, просили: «умножь в нас веру»; в Евангелии точно указаны признаки глубоко верующих: «уверовавших будут сопровождать сии знамения: именем Моим будут изгонять бесов,… возложат руки на больных, и они будут здоровы». Марк 17; «… ничего не будет невозможного для вас». Мф. 17; «… чего ни попросите с верою, дастся вам». — Похоже ли это на нас — холодных, беспомощных и немощных духовно?

В притче о блудном сыне мы имеем пространную повесть о путях человеческой души, отпадшей от Отчего дома, спустившейся до дна и снова поднявшейся через покаяние. В этой повести что ни слово, ни образ, то материал для долгих размышлений: и отделение от Отца как начало греха, и уход в дальнюю страну, и расточение своих богатств, и все дальнейшие образы притчи. Остановимся на главном моменте притчи — рассмотрим, как началось восхождение грешника из бездны греха, как совершилось это чудо?

Блудный сын, выделив себе свое, потерял все в этом мире — он лишился всех радостей жизни, потерял родину, поддержку семьи, не имел куска хлеба, был совершенно одинок — все пути в этом мире были для него закрыты. «Скорбь и теснота всякой души делающей злое». Но тут–то и совершается божественное чудо: в самой тесноте — освобождение, в самой скорби — спасение. И среди нас есть люди, дошедшие до предела скорби. Им кажется, что гибель вокруг них — пусть они утешатся. Когда человек доходит до такого положения, когда ему закрыты все пути в горизонтальной плоскости, ему открывается дорога вверх! И вода, стиснутая со всех сторон, подымается вверх, и душа, сжатая, сдавленная, стесненная скорбью, поднимается к небу. Благо нам, если мы сами, вовремя внутренне освобождаемся от широких путей мира сего, если ни удобства жизни, ни богатство, ни удача не заполняют нашего сердца и не отвлекают от самого главного.

В противном случае Господь во гневе своем сокрушает наших идолов — комфорт, карьеру, здоровье, семью, чтобы мы поняли наконец, что есть Единый Бог, которому надо кланяться.

Но, скажут, — разве мы не видим, что часто страдания не обращают душу человека к Богу, что они бесплодно раздавливают его и являются таким образом бессмысленными.

Обратимся к грешному из притчи — почему страдания были спасительны? Почему он, «войдя в себя», нашел путь спасения? — Потому что он вспомнил Дом Отца, потому что он твердо знал, что есть этот дом, потому что он любил его, потому что, оставив язык образов, грешник этот верил в Бога.

Вот что спасает нас в страданиях, вот что открывает нам врата Небесного Чертога — единственные врата, в которые стоит стучаться.

Слезы так значительны, потому что они потрясают весь организм. В слезах, в страданиях истаевает наша плоть земная и рождается тело духовное, плоть ангельская.

Тело духовное созидается слезами, постом, бодрствованием.

Что такое сонливость, рассеянность, трудность молитвы, «окамененное нечувствие» — как не явная смерть, результат греха, убивающий нас, данная нам в прямом нашем опыте, в наблюдении над собой, смерть до смерти.

Кто восставит, кто воскресит? Какая сила может обратить мертвое в живое? — Сила Божия, и на нее мы надеемся снова и снова.

В нашей жизни мы знаем наверно только то, что мы умрем; это единственно твердое, для всех общее и неизбежное. Все переменчиво, ненадежно, тленно, и любя мир, его красоту и радости, мы должны включить в нашу жизнь этот последний завершительный и тоже, если мы захотим, могущий быть прекрасным, момент — нашу смерть.

Познавание себя, всматривание в глубины своей души важно для выяснения именно своих слабых мест и соответственно этому — борьба с тьмой в себе и сознательное приближение себя к свету. Как и телесные болезни, у каждого из нас есть свои, с ему свойственными особенностями, душевные немощи и, как лечение тела индивидуально для каждой болезни и для каждого человека, так, кроме общего для всех «духовного режима», должна быть у каждого своя особенная борьба, обращенная против именно ему свойственных грехов и пороков.

Ужасает не только грех, но и возможное после него отчаяние и уныние. Исаак Сирин об этом говорит: «не устрашайся, хотя бы ты падал каждый день, и не отходи от молитвы; стой мужественно, и ангел тебя охраняющий почтит твое терпение». Вспомним, что говорит Христос в подобном случае — «иди и впредь не греши» — и только: ни проклятий, ни отлучении. Нельзя поддаваться злому духу, который тянет в больший грех — уныние. Снова и снова надо припадать ко Христу, и Он снова и снова нас примет.

Очень много дает мне чтение Исаака Сирина. Особенно хорош его общий тон, — благостной мудрости, любви, крайней жалости к греховному человечеству, его замечательный язык, сжатость и сила его изречений. Как убедительно он говорит о том, что мы, изгнанные из рая в страну терний, не должны удивляться, что и сеем мы в терниях, и собираем среди терний, и больно уязвляемся ими, даже если мы ищем только доброго и поступаем праведно; и это все до тех пор, пока не найдем в своем сердце рая любви божественной, когда все, даже на этой земле, станет для нас радостным и светлым. Да пошлет нам Господь хотя бы предчувствие этой радости, а пока без ропота будем жить и трудиться среди «терний».

Всякое богоборчество — низкого происхождения. Истинный аристократизм в преклонении перед Высшим.

Мудрость жизни, в том числе и христианской, не быть требовательным к людям.

Не подают милостыни потому, что, мол, пропьют и т. д. Если и пропьет, то это меньший грех, чем то озлобление, которое мы в нем возбуждаем нашим отказом, и та черствость и осуждение, которое мы в себе культивируем.

Мы мало знаем и не пытаемся, в большинстве, узнать наше богослужение, жизнь нашей Церкви. И мы должны это восполнить, стать живыми ее членами. Не все даже знают, что так называемый «хор», лик — говорит, поет от лица всех предстоящих, и в древние времена не было искусственно выделенных профессионалов, которые несут эту «обязанность» теперь, а пели все, свидетельствуя свою веру, с ответственностью за произносимые слова. Мы даже и слова эти не всегда знаем. Многие ли их понимают? Мы своим стоянием в церкви как бы подписываем письмо, которого не читали, берем на себя обязательства, которых не знаем. Церковь жива и жива будет во веки. Не будем же висеть иссохшими, помертвевшими листьями на этом вечно живом Дереве.

Наблюдаю у людей одну особенность и вывожу из нее значительный, как мне кажется, психологический закон. Часто люди, имея даже запас времени, всегда опаздывают, во всяком слове и действии. У них есть какой–то неосознанный ими самими упор против всякого действия — безразлично: приятного или неприятного — нейтрального. Когда приходит момент сказать, взять, сделать, — они бессознательно тормозят, производя множество мелких ненужных действий, имеющих целью отдалить момент предстоящего акта, и в конце концов, опаздывают. Я думаю, этот механизм есть во всякой душе, доходя по психоза у одних и совершенно исчезая у праведных. Это какой–то элементарный вид греха, чистого, беспредметного, «бескорыстного».

Самолюбивый человек безнадежно слеп и одинок; ничего ни в мире, ни в людях он не увидит, кроме себя самого.

С начала мира люди умирают, с начала мира известно, что все земное непрочно, проходит, тлеет, и все–таки с какой–то слепой жадностью люди ставят все, что имеют, все силы своей души на эту карту, которая наверно будет бита, несут свои сокровища в банк, который наверно лопнет.

Есть одно прочное приобретение нашей эпохи, это — убеждание, что на путях земных, на путях стяжания счастья не найти. Вся жизнь нашего мира двигалась до сих пор к цели личного земного счастья. Сейчас эта цель отнята от человечества. Всякий знает, что никакими усилиями в наше сомнительное и неверное время не построить этот карточный домик личного счастья. Это — один из глубоких сдвигов нашего времени. Мир колеблется, как чаши весов, «ни Зверя власть признать не смея, ни ига легкого Христа».

В чем задача христианина в такие критические эпохи? Выбор наш сделан. Мы добровольно приняли «иго легкое Христа». В этой борьбе сил света и тьмы мы должны все наши силы, способности, таланты и материальные средства отдать силам добра, и тогда мы наследуем те блаженства, которые обещал Христос идущим по Его путям, а не по неверному пути счастья земного.

Слова о том, что мы созданы по образу и подобию Божию, — вот наше мерило, наша совесть, путь, по которому надо идти. Всякий иной путь — потеря себя, извращение своей личности, и только в преобразовании себя в образ и подобие Божие, в возвращении к тому, чем мы созданы и что исказили в себе. — истинный путь человека.

Мир — система символов — ab realibus ad realiora — отображение духовного мира в плоти мира природного, — «образ и тени небесного» (Евр.8,5). Смысл символов — радость сознания, что мир наш подобен миру иному. Отсюда — иконы, свечи, дым кадильный.

Вся ли вселенная развращена грехопадением? Не созерцаем ли мы райские миры, глядя на звезды?

Душа ищет радости, вопреки всему; горе, страдания сами по себе несвойственны человеку, и это инстинктивное обращение к радости и свету не есть ли воспоминание души об утерянном рае и стремление к нему?

Глубоко заблуждение относительно будто бы низменности нашего тела, греховности его самого по себе. Оно греховно постольку же, поскольку и душа — оно поражено грехом, но оно свято и образ Божий по своему существу. По первоначальному Божисму замыслу свято было тело и душа в нем. Грехопадение и наказание за грех были одновременно для души и тела. И совершенно в такой же мере мы должны очищать свое тело, как и душу. «Образ есть неизреченныя Твоея славы, аще и язвы ношу прегрешений» — вот эти язвы и надо лечить, помня «по образу Божию созданную нашу красоту», которая воскреснет и приобщится к Божией славе.

Все добродетели ничто без смирения. Пример — фарисеи. Вся сумма добродетелей при отсутствии смирения — «кораблекрушение в пристани». Признаки смиренных — не верить своим достоинствам, не знать даже о них (смиренномудрие), не осуждать, радоваться уничижению. И им — блаженство на первой же ступени.

Теперь только видим мы гибельное непонимание русского национального духа, которое, будто охраняя Россию, губило ее. Сюда относится преследование славянофилов и бессмысленное преследование старообрядцев, истребление их икон, запечатывание храмов, разрушение алтарей, престолов, иначе сказать, преследование самых верных носителей русского духа.

Древний стиль иконописания соответствует древнему благочестию (молитва, постижение Бога и т. д. ). Отсюда как будто вытекает ложность наших попыток усвоить себе древний стиль, так как наше благочестие не вполне совпадает с религиозным стилем XI–XVI вв. Но новые дерзания должны идти от полноты новой духовной жизни; без этого будет выдумывание и ложь. Если и есть у нас какая–либо духовная, молитвенная жизнь, то она того же вечного стиля, как у ап. Павла, Симеона Нового. Поэтому писание икон по «древнему канону» и даже скромное копирование, — все равно, как перечитывание древних подвижников — помогает нам в укреплении нашей слабой духовной жизни.

Реалистическая живопись — это характерно грешное восприятие мира. Поэтому роспись храмов в реалистическом «итальянском» стиле коробит наше религиозное чувство. Икона, писанная по «канону» — противоположный полюс этого грешного восприятия — здесь мир преображенный, все «по чину и благообразно».

Современные безбожники, отрицая религию, борясь с нею, не могут все–таки остаться совсем без религии, так как преклонение перед Высшим вложено в природу человека. И они невольно создают жалкую имитацию религии — поклонение вождям (святые), даже их праху (мощи), религиозное преклонение перед своим учением (Евангелие) — т. е. подменяют вечное и прекрасное своим временным и бездарным, но идущим от той же потребности, которую они заглушить в себе не могут. Подмена истинной религии ложной приводит их в духовный тупик — т. к. их религия духа не питает, а религиозная потребность внешне, как будто, удовлетворена.

Рационализм и материализм, отвергая религию, пытаясь научно объяснить все тайны мироздания, проявляют прежде всего научную же нечестность, т. к. по существу они ничего не объясняют, положительного ответа на многое не дают и не хотят признать эту свою несостоятельность. Основная ошибка их в том, что они не видят поврежденности грехом человеческого разума, т. е. именно той основы, на которую они опираются. Второе — то, что они считают, что все может быть объяснено. Отсюда их жалкие и бесплодные попытки дать материалистическое объяснение всему, в то время как признание поврежденности грехом человеческой природы, а, следовательно, и разума, преклонение перед Высшим и признание существования Тайны — есть самая сущность религии. Она не дает объяснения всему — потому что и нет этого объяснения здесь, но дает обещание и предчувствие гармонии там, где будет примирение всех антиномий.

Есть разные виды духовной слепоты; по–разному слепы и добросовестно заблуждающиеся, от незнания (Савл, язычники); иначе — погрязшие в грехах, покрываемые мраком страстей; еще по–иному — потерявшие критерий истины, гордые (мое — значит истина, не мое — ложь). Для прозрения одних — надо только встретить истину, для остальных — прозрение в покаянии: «Душевными очима ослеплен, к Тебе, Христе, прихожду, яко же слепый от рождения зову Ти, сущих во тьме светом покаяния просвети».

Как часто слепы мы, когда не видим своих грехов, слепы, когда видим чужие недостатки (или когда не видим чужих достоинств), слепы, когда считаем себя обладателями истины и отвергаем чужую точку зрения, пусть пошлет нам Господь мудрую простоту, пусть просветит наши глаза, ослепленные мраком грехов, чтобы мы увидели себя и весь мир в свете Христовой истины.

Отчего слаба наша любовь к Богу? — От того, что слаба вера. А вера слаба от равнодушия к божественным вещам. От познавания, изучения их явится вера, от веры — любовь.

Познание чего–либо есть выхождение из себя и приобщение к познаваемому.

Познание истины есть общение с Истиной. Познавание Бога — есть прикосновение к Его славе, жизнь в Боге. Богопознание есть богоуподобление.

Невозможно всегда находиться в состоянии духовного подъема. Бог допускает перебои в нашей молитве, потому что Он не хочет ни лишить нас бодрости (наши восхождения), ни питать нашу гордость (наши падения).

Представим нашему сердцу идти так, как Бог его ведет.

Правда, эти перемены — тяжелое испытание; но нам полезно узнать на своем опыте, что моменты духовного подъема не зависят от нас, а есть дар Божий, который Он от нас отнимает, когда Ему это заблагорассудится.

Если бы этот дар Божий всегда был с нами, то мы не чувствовали бы ни тяжести креста нашего, ни бессилия нашего; испытания наши не были бы настоящими испытаниями, наши добрые дела не имели бы цены.

Поэтому будем переносить терпеливо периоды упадка и сухости сердечной. Они учат нас смирению и недоверию к самим себе; они дают нам чувствовать, насколько непрочна и слаба наша духовная жизнь, они заставляют нас чаще прибегать к помощи Божией.

В этом состоянии сердечной сухости и бесчувствия, в отсутствии горячей молитвы надо беречься прерывать наши духовные упражнения, оставлять нашу ежедневную молитву. Эти мы нанесли бы себе величайший вред.

Мы склонны думать, что раз мы не ощущаем определенного удовлетворения в молитве, то не стоит и молиться.

Чтобы в этом разубедиться, достаточно вспомнить, что молитва и любовь к Богу — одно и то же. Существо молитвы не состоит только в тех радостных ощущениях, которыми она иногда сопровождается. Любовь–молитва может существовать и без них. и это более очищенный и бескорыстный вид ее, так как, будучи лишенной радости духовной, она имеет целью только Бога.

Можно чувствовать себя лишенным благодатных утешений и все же сохранить твердую волю, согласную на все то тяжелое, что посылает нам Господь, и смиренно принимающую все, вплоть до того состояния душевного упадка, который мы ощущаем.

Если мы сумеем с такими чувствами переносить периоды сухости сердечной, то они явятся для нас плодотворным духовным упражнением.

Постоянно слышишь «трудно жить!» и на приведение примера святых — обычное возражение: «на то они святые, им все легко». Обычное заблуждение. Им то и трудно. Они преодолели не только трудности житейские, но и самое естество человеческое. Обычный путь святого — от бездны греха на вершину святости, — тесный и трудный путь; тогда, как наш — всегда путь легкий — по линии наименьшего сопротивления. Но тяжки и горьки плоды нашего пути, тогда как «трудный» путь дает награду настоящих блаженств.

Есть три ступени послушания — обращение за советом в случае полного своего недоумения, исполнение советов, совпадающих с нашими мыслями, наклонностями, с нашей точкой зрения и, наконец, — исполнение послушания, даже когда оно противоречит нашим взглядам и желаниям, — только это и есть истинное послушание.

Если не осуждать, то как же помочь брату своему согрешающему?

— Заняться «бревном» в своем глазу; и только повозившись с ним, поймешь, как глубоки причины греха, как трудна борьба с ним, какими способами врачуется грех, какой жалости и сочувствия достоин грешник, и эти твои чувства и твой опыт в борьбе с грехом помогут вынуть «сучок» из глаза брата — сочувствием, примером, любовью. Осуждение отпадает само.

«Пустыня усыпляет страсти». Но от человека требуется искоренить их (Ис. Сир. т. II) — вот преимущество жизни в миру: она открывает нам, через встречи и столкновения с людьми и обстоятельствами, наши страсти, наши греховныя склонности.

Тщеславный человек — как простая стекляшка, сверкающая и играющая, если на нее падают лучи; и тем больше играющая, чем больше лучей, и тусклая и бесцветная, когда их нет.

Как велика сила смирения! Как обессиливает отсутствие его. Если в проповеднике, ораторе, чувствуется хоть тень самодовольства — это не только зачеркивает все его действительные достоинства, но и вооружает против него. Наоборот–смиренный, даже при отсутствии большого ума, талантов, берет в плен все сердца (Saint cure d'Ars).

Сущность гордости — замкнуться для Бога, сущность смирения — дать Богу жить в себе.

Грехом, гордостью одного человека пало единосущное Ему человечество, и смирением Одной же, «рода нашего», оно возродилось.

Осуждением занята вся наша жизнь. Мы не щадим чужого имени, мы легкомысленно, часто даже без злобы, осуждаем и клевещем — почти уже по привычке. Как осенние листья — шуршат и падают и гниют, отравляя воздух, так и осуждения разрушают всякое дело, создают обстановку недоверия и злобы, губят наши души.

Признак недолжного суда — страстность, злобность, безлюбовность, от снисходительности к себе, непризнания своей греховности и требовательности к другим.

Осуждение отпадает, если мы вспомним бесконечную нашу задолженность перед Богом. Наше немилосердие, неумолимость, беспощадность к людям заграждают пути Божьего к нам милосердия, отдаляют нас от Бога.

… Будем снисходительнее, любовнее друг к другу — всем нам так нужна взаимная помощь и любовь, и все наши трудности и горести так ничтожны перед лицом вечности…

Как это люди часто практически не заметили до сих пор, что враждой, злом никогда еще ничего достигнуто не было, а кротость и незлобие всегда достигают всего. Я говорю, конечно, о достижениях в области моральной и духовной, но уверен, что это также самый верный путь и в области обыденной жизни.

Благо нам, если мы сами вовремя внутренне освобождаемся от широких путей мира сего, если ни радости жизни, ни богатство, ни удача не заполняют наше сердце и не отводят его от самого главного. В противном случае Господь в гневе своем сокрушает идолов наших — комфорт, карьеру, здоровье, семью, чтобы мы поняли наконец, что есть единый Бог. которому надо кланяться.

Удивительно мало сознательности в нашей жизни. Конечно, я говорю не о разъедающем самоанализе, не о болезненном самобичевании, не о самолюбивой оглядке на себя, а о внимательном, спокойном внимании к своей душе, о смотрении внутрь себя, о работе над собой — о том, чтобы сознательно строить свою жизнь, а не быть влекому случайными чувствами или идеями. Мы меньше всего господа самих себя. Нужна выучка, школа, внимательный и упорный труд над собой.

Евангельский сотник (Мф. 8) — образ совершенного человека — «который имея у себя в подчинении воина, одному говорит — уйди (злым помыслам) — и уходит, другому — прииди (добру в себе) — и приходит, и слуге своему (телу) — сделай то — и делает».

Обратная картина у обычного среднего человека — рассеянность, дисгармония, неподчиненность чувств и воли; и надо заметить, что единственно приход к вере и Церкви — снова упорядочивает эту растрепанность души, приобщает ее своей гармонии.

Всякое принуждение, даже к добру, вызывает всегда только отпор и раздражение. Единственный путь привести человека к чему–либо — это действовать собственным примером и этим привести его к желанию стать на тот же путь. Тогда только, как самостоятельный, свободный акт. поворот этот будет прочен и плодотворен.

Послушание не убивает, а усиливает духовную волю человека.

Добродетель благодарности, как и все другие наши добродетели, как подвиги поста, молитвы, — нужна прежде всего нам самим. Само наличие в нас чувства благодарности свидетельствует о том, что в нас действительно живет несомневающаяся вера и любовь к Богу. Благодарность наша — удостоверение о правильно установленной религиозной душе.

Все мы умеем просить; даже неверующие в крайние моменты прибегают к Богу, но благодарить мы не умеем. Благодарственная молитва — знак высоко поднявшейся души. Хорошо вспомнить Бога внесчастьи; но не забыть Его в радости — знак души, утвердившейся в Боге. Молитва просительная может уживаться в сердце с нашим эгоизмом, гордостью, злобой; молитва благодарения не совместима с такими чувствами.

Будем же прибегать к Богу в наших бедах и обстояниях, но постараемся взойти и на более высокую ступень — благодарственной молитвы.

Типичные претыкания

1. «Все люди эгоисты, все поступки, даже будь то добрые, самоотверженные — эгоистичны, т. к. всякий, делая доброе дело, получает от него удовлетворение, удовольствие».

Если я получаю удовлетворение от доброго дела, как его результат непредвиденный и неожиданный, то это не значит, что я делаю доброе дело для получения этого удовлетворения. Существует множество порывов, проступков, совершенно чуждых всякого эгоизма, т. е. совершаемых без всякого расчета получить за это награду, и вряд ли такой человек откажется совершить доброе дело, зная наперед, что оно ничего ему не принесет.

2. «Святые — эгоисты, думают только о своем спасении». Неверно. Святые, это люди, имеющие вкус и влечение к божественному. Можно ли обвинить растение за то, что оно тянется к свету.

3. «Ненужность аскетизма. Мое тело меня не беспокоит, поэтому бороться мне с ним не надо. Главное — любить Бога и ближнего, а аскетизм — лишняя возня с собой».

Если тело мешало св. Серафиму, Будде и даже Христу, то почему же оно не мешает вам, — это оттого, что Вы себя и своей греховности не знаете, не сознаете и не ставите себе духовных целей. Чтобы любить Бога и ближнего — надо их чувствовать, надо утончить себя для этого аскезой.

Аскетизм нужен прежде всего для творчества (всякого), для молитвы, для любви, т. е. для всякого человека и для всей его жизни.

4. «Почему Бог не облегчает наших страданий? Как Он, благой, может допускать их?»

Самые острые страдания — от греховной злобы, самолюбия, ревности, желания мести; всякий грех несет в себе боль и скорбь («скорбь и теснота всякой душе, делающей зло». Рим 2,9). Виноват ли Бог в этих страданиях? Хотели бы мы, чтобы грех не влек за собой боль, т. е. , чтобы грех не искупался, чтобы мир утонул в грехе? — «Грехи наши горят и сгорают скорбями».

5. Теодицея… (неокончено).

Не торопиться слова и декорации ставить на пустое место, пока оно не заполнено глубоким внутренним содержанием.

От нашего человеческого: любить любящих и ненавидеть ненавидящих нам показано два пути: путь Божий — любить ненавидящих и дьявольский путь — ненавидеть и оскорблять любящих.

Как различить плохое или хорошее в поступках, в людях. Единственная мера — чувство радости, мира, любви; и обратно — сомнения, смятения. В этом почти безошибочный суд.

Почему так важны впечатления детства? Почему важно торопиться наполнить сердце и ум ребенка светом и добром с самого раннего возраста? В детстве — сила доверия, простота, мягкость, способность к умилению, к состраданию, сила воображения, отсутствие жестокости и окамененности. Это именно та почва, в которой посеянное дает урожай в 30, 60 и 100 крат. Потом, когда уже окаменеет, очерствеет душа, воспринятое в детстве может снова очистить, спасти человека. От того так важно держать детей ближе к Церкви — это напитает их на всю жизнь.

Общение с детьми учит нас искренности, простоте, умению жить данным часом, делом — основному в Православии.

Дети каждый день как бы снова рождаются — отсюда их непосредственность, неосложненность души, простота суждений и действий.

Кроме того — у них незаглушенное чувство добра и зла, свобода души от плена греха, отсутствие суда и анализа.

Все это мы имеем от рождения, как дар, который мы легкомысленно растериваем в пути и потом с муками и трудами собираем по крошкам растерянное богатство.

Мне хочется написать труд, посвященный семи смертным грехам. Характеристика каждого греха, его картина, разновидности, причины, источники и связи, симптомы, способы борьбы. Признаки его в запутанных случаях. Я думаю, такой труд принес бы пользу ищущим истинного покаяния.

Вчера вечером, когда я остался один на горе, был такой ветер и так холодно, что я запер и дверь и окна, первую ночь спал с закрытыми окнами. Немного было грустно. Вот испытание наших внутренних богатств: есть ли у тебя чем жить внутренне без внешних впечатлений, если лишить себя людей, впечатлений зрения и слуха, ввергнуть себя в полное одиночество. С ужасом представил себе это.

Вот у меня книги, любимая работа, возможность выйти посмотреть на природу — а все–таки временами тоскливо. Правда, весь почти день дождь, трава так и не просыхала. Я все же побродил часок по лесу, открыл некоторые новые тропинки, нашел кусок великолепного елового леса, где вся земля сплошь заткана глубоким мхом; после дождя он был особенно ярок. Много встретил грибов.

А сегодня с утра опять густой туман и дождь. Это сидение в одиночестве, почти без выходов, помогло мне точнее представить себе путь молчальников и затворников.

Одиночество — прекрасный опыт и прекрасное упражнение. Опыт — есть ли у тебя что–нибудь за душой, можешь ли ты жить внутренним, когда внешнее сведено к минимуму. Ведь большей частью мы живем внешними впечатлениями — люди, дела, заботы. Что будет, если устранить все это? Что было бы, если бы закрылись двери внешних чувств? — с болью, с трудом, со скрежетом открылись бы тогда двери во внутреннюю горницу души.

Разумеется, в том базарном шуме, в котором мы живем обычно, трудно даже заподозрить, что существуют у нас в душе эти внутренние комнаты.

И насколько легче молиться в таком одиночестве и грусти; как свои чувствуешь вопли псалмов к Богу.

На меня обрушился водопад чествований, приветственных слов, выражений чувств (по поводу перевода в Париж). С одной стороны, засыпают комплиментами, похвалами в глаза, с другой–закармливают обедами: и то и другое способно убить все доброе в душе. Иногда я чувствую себя совершенно духовно обессиленным и опустошенным, и только частые проявления настоящей благодарности и любви обезвреживают яд похвал. Я настолько знаю на верное свою худость и нищету, что, кажется, не уязвляюсь тщеславием до глубины, но легкое щекотание все–таки чувствую, в общем сохраняя душевное равновесие и трезвость.

Как всегда — с усилением напряжения, служб, встреч, трудов возрастает и духовная сила.

Мне почти всегда тяжело «говорить» — я мучаюсь и до, и после. Так трудно сказать самое главное и так редко оно доходит если, превозмогши себя, выскажешь что–нибудь из «главного». В общем — я очень чувствую тщету всякого словесного общения. Но тут (в лагере молодежи) я говорю легко и свободно и потом не каюсь.

Главное — я вижу, как им нужно такое с ними общение. У них, хотя и большая трезвость, практицизм, элементарность, попросту — малая культурность и невоспитанность внутренняя и внешняя, но живой ум, прямота, жадность к жизни и благодарность за настоящий интерес и любовь к ним, что они сразу улавливают.

Все меньше у меня становится вкуса и веры к словесным методам воздействия, вообще к словам — «сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, что драгоценно перед Богом» (1 Пет 3).

1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

Похожие:

Нашли ошибку напишите на e-mail iconНашли ошибку напишите на e-mail
...
Нашли ошибку напишите на e-mail iconНашли ошибку напишите на e-mail
Сергей Фудель Записки о Литургии и Церкви ru Татьяна Трушова Нашли ошибку напишите на e-mail
Нашли ошибку напишите на e-mail iconНашли ошибку напишите на e-mail
Александр Мень Библиологический словарь ru Татьяна Трушова Нашли ошибку напишите на e-mail
Нашли ошибку напишите на e-mail iconНашли ошибку напишите на e-mail
С. А. Иванов Блаженные похабы ru Татьяна Трушова Нашли ошибку напишите на e-mail
Нашли ошибку напишите на e-mail iconКнига Истоки
Оливье Клеман Оливье Клеман Оливье Клеман Истоки. Богословие отцов Древней Церкви ru Татьяна Трушова Нашли ошибку напишите на e-mail...
Нашли ошибку напишите на e-mail iconСобрание сочинений в трех томах. Том первый Русский путь
Моим детям и друзьям ru Татьяна Трушова Нашли ошибку напишите на e-mail
Нашли ошибку напишите на e-mail iconКнига адресована массовому читателю
Иулиания Шмеман Иулиания Шмеман Моя жизнь с отцом Александром ru Татьяна Трушова Нашли ошибку напишите на e-mail
Нашли ошибку напишите на e-mail iconНашли ошибку напишите на e-mail
Целью этих записей является желание передать не только и не столько свое понимание текстов апостольских посланий, сколько ту любовь,...
Нашли ошибку напишите на e-mail iconСтатья первая
Андрей Кесарийский Толкование на Апокалипсис св. Иоанна Богослова Православие, Христианство, Святые Отцы, толкование Священного Писания,...
Нашли ошибку напишите на e-mail iconНашли ошибку напишите на e-mail
Эта глубокая и необыкновенно интересная книга Сергея Фуделя, построенная на Божественном учении святых отцов, поведет читателя по...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница