Свасьян К. А. С24 Проблема символа в современной философии (Критика и анализ). 2-е изд


НазваниеСвасьян К. А. С24 Проблема символа в современной философии (Критика и анализ). 2-е изд
страница6/27
Дата публикации07.03.2013
Размер3.62 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27
Гессе Г. Игра в бисер. М., 1969. С. 33.

2 Nietzsche F. Werke. Bd. 4. Berlin, 1931. S. 148, 197.




лукавого»1. Что касается самой сути приведенного эпиграфа, прозрачность ее очевидна. Что это за «некоторые вещи, существование которых недоказуемо, да и маловероятно, но которые именно благодаря тому, что люди благоговейные и совестливые видят их как бы существующими, хотя бы на один шаг приближаются к бытию своему, к самой возможности рождения своего»? Файхингер ли, видящий эти «некоторые вещи» как бы существующими, был благоговейным и совестливым? Пусть же герои Достоевского прояснят эту ситуацию. Вспомним вопрос Карамазова-отца и ответы двух его сыновей: «Иван, говори: есть бог или нет? Стой: наверно говори, серьезно говори!.. — Нет, нету бога. —Алешка, есть бог? — Есть бог»2. Послушаем же теперь воображаемый ответ «Альбертуса Секундуса», автора эпиграфа: «Существование бога маловероятно, но в благоговении своем я вижу его как бы существующим и тем самым имеющим шанс на бытие». В итоге: и волки сыты, и овцы целы; но сыты ли, целы ли? Позиция такая не напоминает ли историю небезызвестного буридановского персонажа, историю весьма поучительную: некто, находясь между двумя охапками сена, был уверен, что реальность их чисто символическая; уверенность эта произвела на свет не одну блистательную концепцию, но самого автора она угробила3.

Подобные примеры можно было бы продолжить; не в них, однако, суть. Проблема символа оказалась тупиком: мощь теоретического мышления сокрушила самое себя,

' Гёте Иоганн Вольфганг. Избранные философские произведения. С. 339.

2 Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 14. Л., 1976. С. 123.

3 Подобно Шпенглеру, обосновывающему свою культурфилософию через обращение к Гёте, концепции «игры» в XX веке — от Гессе до Хейзинги — могли бы обратиться к Шиллеру, развившему это понятие в своих бессмертных «Письмах об эстетическом воспитании». Но Шиллер столь же далек от этих концепций, как и Гёте от пресыщенного кривлянья автора «Заката Европы»: игра у Шиллера — не цель, а средство, выводящее человека из хаоса только чувственного существования и открывающее ему путь в царство нравственной безусловности: «да, да! нет, нет!». Застрять на полпути, соблазниться игрой и забыть под действием чар ее дальнейший путь — не об этом ли гласит символика ряда событий «Одиссеи»? Но благоуханный остров Цирцеи сулит забывшимся гостям весьма нелицеприятные метаморфозы: смакование его возможностей оборачивается утратой прежнего облика и приобретением нового, неожиданного, каковой, по уверению Лютера, был присущ папе Льву X и Эпикуру.

2*




ибо, по словам Гёте, лишила себя возможности выхода к объекту, к реальному миру'. Приняв положение Гёте «все фактическое есть уже теория», западная философия в лице многих крупнейших своих представителей свела фактическое только к теории, нарушив тем самым другое важнейшее положение Гёте: «Моим пробным камнем для всякой теории остается практика»2. Маркс в своем втором тезисе о Фейербахе вскрыл причины указанного тупика: «Вопрос о том, обладает ли человеческое мышление предметной истинностью, — вовсе не вопрос теории, а практический вопрос. В практике должен человек доказать истинность, т. е. действительность и мощь, посюсторонность своего мышления. Спор о действительности или недействительности мышления, изолирующегося от практики, есть чисто схоластический вопрос»3. Коронованная абстракция всегда самоубийственна. Символ, взятый абстрактно, отвлеченно, оказался фикцией, заблуждением, иллюзией, а вместе с ним и культура как таковая. Ведь ежели символ — единственная реальность, имеющая значимость, и к тому же реальность условная, относительная, то выводы, проистекающие из этого тезиса, вполне недвусмысленны. Математик оперирует фикциям, которым не соответствуют никакие реальности, но фиктивна по существу всякая деятельность: поэзия Петрарки, трагедии Шекспира, живопись Рафаэля, музыка Баха, романы Л. Толстого суть фикции особого рода. «Невозможно уже заблуждаться и принимать предметы физики — массу, силу, атом, эфир — за новые реальности», — писал в свое время Э. Кассирер4. Они суть инструменты логики, а не реальности. Но что же такое реальность? Реальность, отвечает нам Коген, продукт чистого мышления. И вновь подтверждался диагноз Гёте, гласящий, что «над немцами спокон веков тяготеет проклятие — жить в киммерийских ночах умозрения»5.

1 Brief an den Staatsrat Schultz vom 18/IX 1831.

2 Гёте Иоганн Вольфганг. Избранные философские произведения. С. 371.

3 Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 3. С. 1 -2.

4 Кассирер Э. Познание и действительность. СПб., 1912. С. 216.

5 Гёте Иоганн Вольфганг. Избранные философские произведения. С. 438.




Мы говорили уже, что дело вовсе не в утверждении условности символа. Само по себе утверждение это имеет все основания; всякая методологическая обработка, всякое моделирование носит относительный и опосредованный характер. Вопрос заостряется в другом: в особой акцептации этой условности. Или, гипостазируя ее, остается упереться в тупик агностицизма, феноменализма и скептицизма, или, констатируя ее, надлежит во всей полноте осознать природу символических форм как таковых. На последствиях первой возможности мы останавливались. О чем говорит нам вторая возможность? Вопрос этот будет подобно исследован нами в третьей главе настоящей работы. Здесь заметим лишь: гипостазирование символа возможно, как нам представляется, путем насилия отвлеченной мысли над ее объектами. Уже беспристрастный взгляд на историю культуры противоречит выводам этой логики. Сторонники ее имеют дело прежде всего и помимо всего с результатами культурной деятельности; их интересует опредмечен- ность, отчужденность культурных процессов, культура как ставшее; становление, генезис, динамика, творчество собственно выпадают из поля их внимания. Грубо говоря, для них важны тексты, «что» этих текстов, а не «как» и «кто» их; культурное сознание, по выражению Когена, это сознание, «напечатанное в книгах». История наук и искусств рассматривается, таким образом, как история только куль- турно-музейных форм, подлежащих вскрытию: есть Ньютон как автор «Principia», Гюйгенс как автор «Трактата о свете», Декарт как автор «Геометрии», есть геометрия эвклидова и геометрия неэвклидова, физика классическая и физика квантовая, поэзия классицистическая и романтическая, архитектура ренессансная и барочная, рационализм и сенсуализм, логика формальная и трансцендентальная,толкования «Апокалипсиса» Сведенборга и фи-феномен Вертгеймера; прилежная классификация подобных фактов и методологическая их обработка рисуют в итоге систематику «логики культурных наук». Но упущенный из виду фактор становления культурной жизни составляет непоправимый пробел в стройных возведениях этой логики, крайние выводы которой ликвидируют свой объект. Вопрос очень прост: каков стимул культурной деятельности? Чем были




движимы творцы культуры, Ньютон и Бор, Шекспир и Леонардо, Менделеев и Лобачевский, в самом процессе своей деятельности? Вряд ли можно было бы без «крупицы соли» утверждать, что стимулировалась их деятельность желанием конструировать мир в символических формах. Таким желанием — и вполне правомерным — стимулируется деятельность историка и философа культуры. Что касается самих творцов, можно наряду с прочим подчеркнуть одну очевидность, может, звучащую несколько тривиально для избалованных всяческими терминологическими тонкостями ушей, но тем не менее имеющую решительное значение: деятельность их импульсировалась просто стремлением найти истину. Против этого едва ли кто-нибудь станет серьезно возражать; «vitam impendere vero» — «посвятить жизнь истине» — под этим знаком доныне свершалась культура и этим знаком она побеждала: безоружностью пальца, вознесенного ввысь жестом жизни как... жертвы сплошной. Ведь усомнись на секунду Джордано Бруно в этой истине, прими он ее за «как если бы» истину, разве взошел бы он на костер, разве не отрекся бы он от нее! Оставим право этого отречения за Файхингером; ему не подобало бы быть сожженным за науку, т. е. за целесообразную степень нецелесообразной степени фикции. Но что значит выражение это: «стремление найти истину»? Это значит, что истина не сводима к манифестирующему ее знаку, она отражается и проявляется в нем, но отнюдь не идентифицируется с ним. Если бы это было так, если бы истина была без остатка редуцирована в репрезентующий ее символ, можно без всякого сомнения полагать, что никто из творцов культуры не отдал бы не то что жизнь, но и ломаного гроша за нее. «Лучше быть поденщиком на земле, чем царем в царстве теней». Но истина есть, а значит есть и объективная, безусловная реальность1 — таков изначальный постулат всякого творчества. И есть средства к достижению ее, средства, в которых она отражается, и это суть символы. Возможны разные отражения, приводя

1 Русский язык подчеркивает, как это отмечалось рядом исследователей, онтологичность истины; ноэматическое значение предметной сущности слова «истина» указывает на ее бытийственность (истина-естина).




щие к разным построениям: чувственно-образные и рассудочно-понятийные, наивные и усложненные, фантастические и строго систематические — вспомним методологическое девятикружие Гёте; многоразличие отражений и построений есть многоразличие мира культуры как символически значимой деятельности. Упал кирпич, искалечив человека, — факт этот преломляем в градации методических оформлений: от случайного до гениального. Оформления относительны, каждое из них композиционно правомерно и верно; факт, однако, не растворяется полностью ни в одном из них, он многогранно преломляется в них, всегда оставаясь «больше», чем любое из преломлений. Или, как метко выражается Гёте: «сущее не делится на разум без остатка»1. Но мы забежали вперед; анализ самого понятия символа будет дан в третьей главе. Приведенные замечания преследовали иную цель: гипостазирование символа со всеми вытекающими из этого последствиями есть результат ограниченного и насильственного обращения с ним; подлинно символ вскрываем не в ставшей форме своей, но в процессе исторического становления, не в теории только, но и в практике.

Следует заметить, что гипостазирование символа в западной философии XX века вызвало сильнейшие реакции в пределах этой же философии. Неокантианским и позитивистским тенденциям были резко противопоставлены иные тенденции. Из них можно отметить «философию жизни», феноменологию Гуссерля, философскую антропологию Шелера и экзистенциализм. Все они согласно подчеркивают кризис отвлеченной мысли и необходимость выйти из тупика. Реляционизму марбургского неокантианства («мы познаем не предметы... но предметно», по формуле Кассирера)2 противопоставлен девиз феноменологии: «Zu den Sachen selbst» — «К самим вещам!». Николай Гартман уже в 1921 году издает книгу «Основные черты метафизики познания», наносящую убийственный удар школе Когена: неокантианство, таков один из выводов ее, изъявшее из философии всякую онтологию и провоз

1 Гёте Иоганн Вольфганг. Избранные философские произведения. С. 367.

2 Кассирер Э. Познание и действительность. С. 393.




гласившее абсолютность теории познания, пришло в конечном итоге к ликвидации самой теории познания1. С другой стороны выступают многочисленные направления «философии жизни» с требованием «переоценки всех ценностей»: Дильтей, выдвигающий требование «понимания» в противовес «объяснению», Зиммель с широковещательным лозунгом «жизневоззрения», Бергсон, предлагающий актом воли вышвырнуть интеллект за его пределы. Одиноко раздается голос Макса Шелера, отголоски которого звучат у самых разных мыслителей: метод, развиваемый им, вырастает в проект конкретной антропологии, противопоставленной абстрактным наукам о человеке. «Ни в один другой период человеческого знания, — утверждает он, — человек не был столь проблематичен, как в наши дни. Мы располагаем естественнонаучной, философской и теологической антропологией, не ведающими ничего друг о друге. Но мы лишены какой-либо единой идеи о человеке. Нарастающая множественность отдельных наук, вовлеченных в исследование человека, в гораздо большей степени затемнила, чем высветлила сущность человека»2.

Если мы проследим описываемое явление в аспекте интересующей нас проблемы, мы увидим, что все эти направления движимы в конечном итоге сильнейшими ангписимволическими тенденциями. Можно сказать, что Сцилле символизма противопоставлена здесь Харибда ан-

1 См. его работу «Grundzьge einer Metaphysik der Erkenntnis» (2 Aufl. Berlin, 1925), в которой марбургский пан-гносеологизм выставлен в свете убийственного парадокса: отсутствия проблемы познания. Небезынтересно было бы отметить, что к подобному выводу двенадцатилетием раньше Гартмана пришел А. Белый. В его «Эмблематике смысла» дана также in nuce и позитивная тематика гартмановской книги: «Всякое гносеологическое суждение предстает нашему познанию как суждение метафизическое; особенностью же метафизических суждений является их онтологический характер; признавая онтологическую проблему недоказуемой при помощи теории знания, мы, в сущности, само наше знание наделяем бытием; познание есть уже онтология»
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27

Похожие:

Свасьян К. А. С24 Проблема символа в современной философии (Критика и анализ). 2-е изд iconСвасьян К. А. С 24 Философия символических форм Э. Кассирера: Критический анализ. 2-е изд
Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы...
Свасьян К. А. С24 Проблема символа в современной философии (Критика и анализ). 2-е изд iconКнига для чтения по марксистской философии Критика буржуазной философии...
Ф. Энгельс «Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии», «Диалектика природы», «Анти-дюринг»
Свасьян К. А. С24 Проблема символа в современной философии (Критика и анализ). 2-е изд iconКафедра философии гуманитарных факультетов
Развитие науки в Новое время (17-18 вв.). Взаимоотношение философии и науки. Проблема метода. Проблема идеала знания
Свасьян К. А. С24 Проблема символа в современной философии (Критика и анализ). 2-е изд iconПеречень вопросов для подготовки к экзамену
Проблема знания и языка в современной западной философии (неопозитивизм, герменевтика, прагматизм, структурализм)
Свасьян К. А. С24 Проблема символа в современной философии (Критика и анализ). 2-е изд icon-
Чешко В. Ф., Кулиниченко В. Л. Наука, этика, политика: социокультурные аспекты современной генетики / Центр практической философии...
Свасьян К. А. С24 Проблема символа в современной философии (Критика и анализ). 2-е изд iconФизика и философия физики
Главная проблема философии – проблема объективной истины. Показано, что теория познания позволяет сформулировать критериальную систему...
Свасьян К. А. С24 Проблема символа в современной философии (Критика и анализ). 2-е изд iconЭкзистенциально-феноменологическая стратегия в постклассической философии
Ее отличительная черта – критика объективизма предшествующей, особенно новоевропейской философии. Основным предметом философских...
Свасьян К. А. С24 Проблема символа в современной философии (Критика и анализ). 2-е изд iconВопросы для самоконтроля: 10
Лекция природа философского знания. Предмет философии. Основные вопросы философии. Философская сущность мировоззрения. Проблема метода...
Свасьян К. А. С24 Проблема символа в современной философии (Критика и анализ). 2-е изд iconПроблема бытия в философии
Вопрос понимания бытия и соотношение с сознанием определяет решение основного вопроса философии. Для рассмотрения этого вопроса обратимся...
Свасьян К. А. С24 Проблема символа в современной философии (Критика и анализ). 2-е изд iconНазвание раздела, темы, занятия; перечень изучаемых вопросов
Проблема определения философии. Философия и мировоззрение. Становление философии как рационально-теоретического типа мировоззрения....
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница