Учебное пособие. Спб, 1999 введение 1 часть первая. Этничность и общество 3 глава первая. В поисках предмета 3 о границах предметной области 3


НазваниеУчебное пособие. Спб, 1999 введение 1 часть первая. Этничность и общество 3 глава первая. В поисках предмета 3 о границах предметной области 3
страница3/30
Дата публикации05.03.2013
Размер3.82 Mb.
ТипУчебное пособие
userdocs.ru > География > Учебное пособие
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   30
^

1.2. Взаимодействие «социального» и «этнического»


Этническая социология — это специальная социологическая теория (отраслевая социология), изучающая социальную обусловленность этнических явлений.

Ее формирование в начале XX века на пересечении этнологии и социологии было обусловлено прежде всего процессом индустриализации и урбанизации, (а город в отличие от села — всегда полиэтническая среда), когда стало очевидно, что в современном дифференцированном и стратифицированном обществе судить об этнических процессах по этносу в целом, как прежде, не только невозможно, но и некорректно. Произошло размежевание этнологии, которая сосредоточила свое внимание, главным образом, на доиндустриальных традиционных культурах, с одной стороны, и социологии, — с другой, предметом ее изысканий стали народы, вступившие в стадию модернизации. Подобное деление в целом сохранилось и поныне.

Первым этносоциологическим исследованием можно считать совместную работу Уильяма Томаса и Феликса Знанецкого «Польский крестьянин в Европе и Америке» (The Polish Peasant in Europe and America. Vol. 1-5. 1918-1920), посвященную, в частности, адаптации польских эмигрантов в США. Впервые этническая группа рассматривалась не как единое целое, а по частям, причем с учетом социальных характеристик — поляки в Польше и поляки в Америке.

Метод анализа личных документов (писем, биографий, дневников, воспоминаний и т. д.), новаторский для социологии того времени, обеспечил, по мысли Ф. Знанецкого, объективность выводов при учете субъективных мнений респондентов. Беспристрастность исследования подкреплялась и обращением социологов наряду с личными еще и к официальным документам (архивам эмигрантских газет и церковных приходов, судебным делам).

В настоящее время этносоциальные исследования за рубежом ведутся главным образом в рамках социологии расы, политической социологии (этнополитологии), социальной антропологии и социальной психологии.

Одно из направлений этнической социологии, сближаясь с этнологией (антропологией), изучает, главным образом, социальную обусловленность традиционной культуры. Советская этносоциология вплоть до начала 90-х годов развивалась именно в этом ключе, причем постоянно акцентировалась интернационализация всех этнокультурных процессов и явлений".

В СССР начало этнической социологии положили в середине шестидесятых годов исследования в Прибалтике (процесс сближения быта и культуры в этноконтактной среде); в Узбекистане (интернациональное воспитание молодежи); в Таджикистане (смешанные браки), в Грузии (межнациональные контакты на промышленных предприятиях).

Первое, в целом репрезентативное для основных групп городского населения, исследование было проведено в самом конце шестидесятых годов в Татарии сектором социологических исследований Института этнографии АН СССР, в семидесятые годы те же специалисты осуществили проект «Оптимизация социально-культурных условий развития и сближения наций в СССР» (на материалах Молдавской, Узбекской, Эстонской ССР и РСФСР).

Сегодня, как представляется, к числу наиболее актуальных и все еще недостаточно разработанных проблем этого направления относятся следующие: во-первых, изменения ритуально-обрядовой символики в условиях современного постиндустриального общества.

Этот аспект особенно интересен для отечественных социологов: в годы советской власти произошла частичная, а в некоторых случаях чуть ли не полная (например, у русских) утрата этнокультурного своеобычия. Причин тому немало: во-первых, «воинствующий атеизм» разрушил не только религиозное сознание, но и народные обычаи, неразрывно связанные с православием, исламом, другими конфессиями; во-вторых, интенсивная урбанизация, особенно с начала тридцатых годов, с неотвратимой неизбежностью «размыла» традиционный уклад жизни, присущий сельской среде; в-третьих, формирование «новой исторической общности» — советского народа не могло не привести к вытеснению прежней символики уже советскими традициями, ритуалами, праздниками и т. п.

Не случайно то, что этническая культура значительно лучше сохранилась в «братских» республиках, чем в РСФСР: ее сбережение, выступая единственно допустимой формой сопротивления, гарантировало народы от потеря этнического «я» в пользу советской идентификации. Русские же, принявшие в большинстве своем «советскость» как новый образ национального «мы», оказались в положении «иванов, не помнящих родства». Именно поэтому сегодняшнее этнокультурное возрождение русских во многом носит искусственный, рациональный характер.

Во-вторых, социокультурные последствия гетерогенных браков и двуязычия.

И эта область этносоциальных исследований весьма перспективна для специалистов во всех постсоветских государствах. Известно, что по данным последней всесоюзной переписи 1989 года в смешанных браках состояли 12,8 млн. чел. (17,5% населения СССР), причем в городах их доля была еще выше и составляла 20% городского населения страны1. В наибольшей мере неоднородные браки были распространены среди белорусов (27,5%), украинцев (23,3%), латышей (19,3%), молдаван (17,8%), эстонцев (12,2%), русских (11,4%) и армян (10,6%). По косвенным данным ряда опросов можно судить, что именно члены подобных семей и ощущали себя чаще других «советскими людьми», для детей же в такого рода семьях советская идентификация была выходом из двойного, и поэтому дискомфортного, самоопределения. В условиях распада единого государства вероятно в наихудшем положении, особенно в этнонациональных государствах, оказались именно такие семьи — объект пристального внимания отечественных этносоциологов и этнопсихологов.

По данным переписи 1989 года 62,3% представителей нерусских народов СССР свободно говорили по-русски, т. е. теоретически были двуязычны. Однако, как показывают данные социологических исследований, так называемое национально-русское двуязычие нередко приводило к частичной потере родного языка, особенно в среде городской молодежи14 что, особенно в реалиях первых лет перестройки, стало восприниматься как насильственная русификация еще и потому, что русские, жившие за пределами РСФСР (17,2%), заметно реже были активными носителями двух языков.

Не случайно, что именно этнокультурная, и в частности, этноязыковая денационализация стала первичным мотивом в деятельности национальных движений, лишь значительно позже выдвинувших политические задачи и лозунги. Сегодня национально-русское двуязычие в постсоветских государствах постепенно вытесняется «национально-английским», что также может служить предметом небезынтересного этнопсихолингвистического исследования.

Другое направление, удаляясь от социальной антропологии и примыкая скорее к общесоциологической теории, изучает этническую обусловленность общих и частных социальных процессов.

У большинства современных этносоциологов не вызывает сомнения, что этничность выступает в качестве важнейшего фактора, обусловливающего, в частности, социальную мобильность, миграцию, урбанизированность, конфликтность, а в определенной мере и динамику социальных систем и институтов.

Еще в конце восьмидесятых годов при изучении динамики народонаселения была обнаружена различная миграционная подвижность отдельных народов СССР. Так, наиболее активны в своих передвижениях оказались русские (в целом с 1926 года по 1989 год доля русских, живущих вне РСФСР, во всем русском населении страны возросла с 6,7% до 17,4%. Увеличение доли населения коренной национальности, живущего за пределами своей республики, было характерно также (правда, в меньшей степени, чем у русских) для белорусов, украинцев, грузин и молдаван. У остальных народов СССР в этот же период, напротив, отмечалась концентрация населения на «своей» территории в силу их как меньшей подвижности, так и более высокого естественного прироста.

Сам факт существования более подвижных и менее подвижных народов известен давно, и в бытность единого Союзного государства, интенсивность миграции не имела особого значения (вспомним песню: «Мой адрес — не дом, и не улица, мой адрес —Советский Союз»). Ситуация кардинальным образом изменилась после дезинтеграции единого государства, и «пострадавшими», т. е. оставшимися за пределами «своих», вновь образованных, государств, оказались миграционно активные народы, и прежде всего русские. К проблемам «эмигрантов поневоле» мы еще вернемся в последующих главах.

Русские же являются и самым урбанизированным народом бывшего СССР. Так удельный вес русских в сельском населении страны с 1959 года (36,0%) сократился к 1989 году до 32,3%. Подавляющее большинство русских, живших в этот период вне РСФСР, были горожанами: на Украине в городах было сосредоточено 88% русского населения, в Белоруссии — 87%, в Узбекистане и Таджикистане соответственно 95% и 94%. Другие республики также не являлись исключением. Примечательно, что и в самой Российской Федерации во всех автономиях удельный вес русских среди горожан был заметно выше, чем у коренного населения. «Урбанистические» ориентации русских также не замедлили сказаться после распада СССР и стали одним из существенных мотивов русофобии как за пределами РФ, так и в национально-территориальных ее субъектах.

Таким образом, этнические показатели соотносились с частными социальными процессами, как мы видим, уже с конца восьмидесятых годов, однако исследование межэтнической конфликтогенности, так же как и воздействия этнонациональных процессов на стабильность всего общества, стало возможным лишь в ходе системной трансформации первой половины 90-х годов.

Следует заметить, что межэтнические конфликты являются специфическим предметом этнополитологии, которая именно в этот период «отпочковалась» от этнической социологии. Этой проблеме в учебном пособии будет уделено специальное внимание.

И наконец, третьим направлением этносоциологических исследований можно назвать воздействие этнического фактора на массовое сознание. Именно в этом контексте социологи обращаются к национальному самосознанию как к субъективированной форме этносоциальных проявлений. В отличие от психологов их интересует не столько национальная психология, этнические диспозиции и экспектации, сколько динамика национального самосознания в контексте социальных изменений, в частности, этнические стереотипы, модальные символы национального характера и т. п. Основные аспекты этносоциологического рассмотрения этого феномена также будут затронуты во второй части пособия.

Конечно, этот аспект этничности одновременно, несколько в ином ракурсе, разрабатывает и этнопсихология, создание которой (под названием «психология народов») было провозглашено уже в 1860 году М. Лацарусом и X. Штейнталем. Немецкие психологи трактовали «народный дух» как психическое сходство индивидов, принадлежащих к определенной нации, и одновременно их самосознание, содержание которого может быть раскрыто путем сравнительного изучения языка, мифологии, морали и культуры. В начале XX века эти идеи были продолжены в 10-томной «Психологии народов» В. Вундта.

В рамках современной американской психологии этнические проблемы отождествляются с неофрейдистской теорией базовой или модальной личности, лежащей в основе национального характера и обусловленной особыми для каждой культуры методами воспитания детей. В настоящее время этнопсихология не представляет собой какого-либо единого целого ни по своей проблематике, не по методам исследования.

Характерно, что исследовательское «поле» отдельных этносоциальных наук постоянно пересекается и даже совпадает, и поэтому практически любое исследование этнических проявлений неизбежно приобретает междисциплинарный характер. Что же представляет собой феномен «этничности» — основной категории и этнической социологии, и этнопсихологии, и этнополитологии?
^

1.3. Врожденная привязанность или социальный конструкт? (споры о природе этнического)


Книга антрополога М. Бэнкса, посвященная феномену этничности, начинается словами весьма примечательными для наших рассуждений: «На протяжении многих лет "этничность" является ключевым понятием антропологии и социологии, но, тем не менее, по-прежнему представляется неясным его значение, применение и соотношение с другими понятиями»18. С этим трудно не согласиться, потому что практически любой автор, касающийся этого феномена, не избегает соблазна собственной трактовки этнического. Пожалуй, лишь одна еще категория гуманитарных наук до сих пор вызывала столь явные «разночтения» — это культура. И думается, это вовсе не случайно, ибо, как мы увидим далее, «культура», с одной стороны, и «этничность», — с другой, не только соприкасаются, но и взаимосвязаны между собой самым тесным образом.

Впервые этот термин появился только в 1972 году в Оксфордском словаре английского языка, его авторство приписывается американскому социологу Д. Рисману. Значительно раньше возникло слово «этническое» (от греческого ethnos), которое стало соотносится с расовыми характеристиками уже с середины XIX века", хотя в отечественной традиции вплоть до недавнего времени отдавали предпочтение «национальности» и «национальному», подразумевая сходное с «этничностью» содержание.

Если посмотреть на проблему шире, в контексте природы этнического в целом, независимо от того, к какому именно словоупотреблению прибегает тот или иной автор, то можно обозначить три, довольно четко различающихся, подхода, по-своему трактующих этот феномен.

1. «Осязаемая» реальность. Наиболее традиционный взгляд, идущий еще из XIX века, видит в этническом общность расы, языка, территории, религии, материальной культуры и т. п., т. е. набор неких вполне осязаемых и, что главное, объективных характеристик.

Эта позиция вызвала обоснованные возражения у П. А. Сорокина еще в 1917 году. Как остроумно замечает крупнейший русский социолог, «чистота крови сегодня сохраняется разве только на конских заводах, выводящих чистокровных жеребцов, да в хлевах йоркширских свиней». Что же касается языка, то пришлось бы, по его мнению, признать денационализированными всех тех, кто одинаково хорошо с детства владеет несколько языками и уже совершенно непонятно, что делать с американцами, говорящими по-английски.

Не менее сомнителен, с его точки зрения, и признак единой религии, «ибо люди, относящие себя к единой национальности, сплошь и рядом исповедуют различную религию, и наоборот, люди, принадлежащие к одной религии, сплошь и рядом являются представителями различных наций». Точно так же он подвергает сомнению в качестве «искомых признаков» и «единство исторических судеб», полагая их излишне «текучими и изменчивыми», и «осознание своей принадлежности к определенному телу» по причине отнесения себя современным человекам к множеству социальных групп с неопределенной иерархией. Итак, делает вывод П. Сорокин, «национальность распалась на элементы и исчезла», следовательно, национальные вопросы сводятся «к правовому неравенству членов одного и то же государства».

Этнические неравенства безусловно значимы в процессе актуализации этнического фактора, однако при всех верных посылках в целом позиция П. Сорокина выглядит излишне категоричной — вряд ли этничность ограничивается одними лишь неравенствами.

С определенными поправками всю ту же «осязаемую реальность» видит в этничности и школа Ю. Бромлея. Исходя из марксистско-ленинской интерпретации исторического процесса он определяет этнос в узком смысле (этникос) как: «исторически сложившуюся на определенной территории, устойчивую совокупность людей, обладающими общими относительно стабильными особенностями языка, культуры и психики, а также сознанием своего единства и отличия от других подобных образований (самосознание), фиксированном в самоназвании (этнониме)». Думается, что подобный подход правомерен и то лишь в определенной степени относительно этнических групп доиндустриального общества, отличавшегося слабой мобильностью и культурной замкнутостью. Однако в XX веке народы живут в урбанизированной «открытой» среде в едином поле массовой информации, свободно мигрируя и «перемешиваясь», что тем не менее не приводит к денационализации, таким образом, «этничность» явно выходит за пределы объективированных атрибутов и характеристик.

2. Общая символическая среда. Этой точки зрения придерживается антропологическая традиция, восходящая к работам Леви-Стросса. Так, в частности, К. Гирц рассматривает этничность как некую общую «паутину значений», которая объединяет членов одной этнической группы, отличая их от других,

Однако при всей продуктивности символического подхода, особенно применительно к языку и восприятию «повседневности», единой системой «смыслов» или интерпретаций этничность явно не ограничивается. Действительно, следуя этой логике при коренной ломке символической среды (как, например, в России в двадцатые годы нашего века и вторично — в конце 80-х гг.) должна была произойти этническая денационализация.

Однако несмотря на то, что «символика» в течение одного столетия в России менялась дважды, это тем не менее не привело к «растворению» народов, хотя, что нельзя не признать, заметно изменило их этносоциальные характеристики. Что же касается «десакрализации» советских символов в период перестройки, то этот процесс даже, напротив, актуализировал этническую самоидентификацию. Но даже в стабильных, эволюционирующих обществах «символическая среда» с течением времени не может не изменяться. Таким образом, становится очевидно, что «символическим» этничность явно не ограничивается.

3. Система общеразделяемых поведенческих стереотипов. Подобное видение рассматриваемого феномена характерно для психологов, в частности, уже упоминавшихся выше А. Кардинера, Р. Линтона, А. Инкелеса, представлена эта точка зрения и в отечественной литературе.

Безусловно, изучение социально обусловленных этнических стереотипов правомерно, особенно в контексте рассмотрения проблемы модальных характеристик национального характера, однако категория этничности в целом явно выходит за пределы стереотипных поведенческих реакций.

В современном постиндустриальном обществе с его сложной дифференциацией и стратификацией отдельным социальным слоям и группам, независимо от наличия общих «корней», присуща различная система стереотипов, обусловленная возрастом, уровнем образования, родом занятий, местожительством, политическими пристрастиями.

Кроме того, нельзя забывать и об исторической динамике системы стереотипов, опосредованной состоянием социальных отношений и институтов (так, например, вряд ли совпадает система стереотипов русского интеллигента начала и конца XX века, не говоря уже о стереотипизации поведения представителей всего народа).

Таким образом, как мы видим, каждый из этих подходов затрагивает какую-то важную «черточку», грань этничности, однако не исчерпывает ее полностью.

Наиболее примечательной в последние годы стала дискуссия между «примордиалистами» и «инструменталистами» об устойчивости или изменчивости этнической идентичности.

Наиболее радикальные «примордиалисты» относят этничность к врожденным качествам человека29. «Инструменталисты» видят в этничности всего лишь артефакт, который конструируется отдельными индивидами или группами с целью консолидации людей для достижения неких определенных результатов. Иными словами, этничность ситуативна и мотивирована.

Примордиалистский подход, сложившийся в зарубежной социологии и антропологии и представленный, в частности, работами К. Гирца, Р. Гамбино, У. Коннора, А. Грили, П. Ван дер Берге во многом совпадает с теорией этноса школы Ю. Бромлея. Главное, в чем они солидаризируются, то, что этничность как эмоциональная привязанность является неизменным и фундаментальным аспектом «Я-образа» каждого человека.

Если для «примордиалистов» ключевое слово в их понимании этничности— привязанность, то для их оппонентов («инструменталистов») — солидарность, в которой они видят результат определенных обстоятельств, в которые попадает член той или иной группы. Сторонник этого подхода, известный российский антрополог В. А. Тишков видит в этничности всего лишь средство «в коллективном стремлении к материальному преимуществу на социополитической арене».

Таким образом, этничность превращается в некую роль, сознательно избранную человеком или группой под воздействием тех или иных материальных факторов.

Думается, вполне допустима аналогия со взглядами П. А. Сорокина, который, утверждая, что национальности как таковой нет, а ее лишь создают национальные неравенства, в целом придерживался именно инструменталистского подхода к этничности. Наиболее последовательно отстаивают это видение этничности Л. Белл, А. Коэн, Дж. Окамура. М. П. Фишер, К. Янг, говоря о рациональном выборе этнической идентичности как средства достижения неких политических или экономических целей, которые, в свою очередь, усиливают групповую солидарность.

По метафорическому выражению М. Бэнкса примордиалисты помещают этничность «в сердце человека», а инструменталисты — «в голову».

Нельзя не заметить, что как тот, так и другой подходы имеют свои «узкие места», в которые явно не вмещается вся гамма этнических проявлений. Так, «примордиалисты» не способны объяснить колебания этничности во времени (ее различную интенсивность), в то время как «инструменталисты» становятся в тупик перед интерпретацией устойчивости этничности и сохранения ее в течение многих столетий.

Действительно, если принять точку зрения первичности этой межличностной групповой связи, формирование советского человека средствами социализации и пропаганды изначально было бы обречено на крах. Ведь советская идентичность «вторична» по отношению к «этнической привязанности» и поэтому «примордиальное» в человеке оказало бы непреодолимое сопротивление навязанной «групповой солидарности» — включению в новую историческую общность — советский народ. Однако любой из тех, кто вырос при советской власти, знает по самому себе, что образ «я — советский человек» был не только идеологической концепцией, но и реальной самоидентификацией миллионов граждан СССР.

Вместе с тем, если исходить из «рационального выбора идентичности», ее изменчивости, как полагают инструменталисты, остается совершенно непонятно, почему не за одну сотню лет корсиканцев так и не удалось превратить во французов, а басков — в испанцев, почему оказалась эфемерной и югославская, и чехословацкая идентичность. Ведь если большая часть грузин или эстонцев никогда не чувствовали себя советскими людьми, а лишь мимикрировали в угоду социальным обстоятельствам, то русские как национальное большинство в массе своей приняли советскую идентификацию, но тем не менее сумели сохранить и свою русскую «привязанность», что не замедлило проявиться после распада Советского государства.

Не потому ли, что эта привязанность и не могла раствориться в «советское», а лишь, образно говоря, временно впала в анабиоз, чтобы в конечном счете преодолеть навязанную извне идентичность? Не в этом ли причина стойкого сопротивления уже в наши дни практически всех народов России, включая и русских, формированию нового «конструкта» — общероссийской идентичности? Косвенным подтверждением этой тенденции стало явное недовольство населения большинства национально-территориальных субъектов РФ отсутствию в новом образце российского паспорта пресловутого «пятого пункта» — указания национальной принадлежности или, используя научный термин, этнического происхождения.

Думается, этническое в каждом человеке действительно первично, и в этом «примордиалисты» правы, однако востребованность, степень выраженности этого признака чаще всего конструируется как внешними, социальными, обстоятельствами, так и собственной индивидуально-личностной установкой.

В определенной мере этот признак можно уподобить тендерной или возрастной идентичности, которая, будучи неизменной (предписанный статус), тем не менее, может проявляться с различной степенью интенсивности. Как женщина может удовлетвориться ролями хранительницы домашнего очага, а может стать успешным бизнесменом или политиком, не расставаясь тем не менее со своей «женственностью», как старик может, погрузившись в свои старческие хвори, подводить жизненные итоги, а может, забывая о возрасте, жить яркой и полноценной жизнью, так и этническая «привязанность», к примеру, русская, может ограничиться гражданской лояльностью к «своему; государству, а может выразиться во вступлении в Русскую партию и борьбе за очищение России от «инородцев» во имя «России для русских». Таким образом, речь идет о различной, образно говоря, «напряженности» этнической самоидентификации, но никак не о ее наличии или отсутствии.

Исходя из этих посылок, попытаемся представить свое собственное видение «неуловимого» феномена этничности.
^

1.4. «Мы» и «Они»


В чем сегодня состоит сущность этничности? Возможно действительно, как полагает ряд зарубежных ученых, в частности, М. Хайслер, в условиях «эпохи постнационализма» она, этничность, трансформировалась в иные — социальные, психологические, политические и экономические феномены и приобрела «радикально измененные значения» или, попросту говоря, исчезла, а жизнь частного человека обусловлена прежде всего внеэтническими характеристиками социального бытия (уровнем образования, родом занятий, доходом и т. п.), законами, институтами и конкретной политикой.

Однако если приложить эту теорию даже исключительно к западному обществу, как и делает М. Хайслер, а страны Восточной и Юго-восточной Европы «отодвинуть» в эпоху национализма, то уже тогда, по его словам, этничность более не разделяла людей, за исключением лишь некоторых аспектов их жизни. Что же касается чувственного «самоопределения через принадлежность», то оно, якобы, присуще лишь доиндустриальным обществам.

Таким образом, придется причислить к этой стадии социального развития все постсоветские государства, включая Российскую Федерацию, а также распавшиеся во многом по «этническим мотивам» Югославию и Чехословакию, которые вряд ли правомерно по темпам развития уподоблять западному обществу первой половины XIX века. Буквально следуя классификации М. Хайслера, оказываются «доиндустриальными» Канада с проблемой франкоязычного Квебека, Великобритания с нарастающей в части Соединенного Королевства шотландской самоидентификацией и многие другие страны, давно уже находящиеся в постиндустриальном периоде своего развития. Отсюда следует посылка, которую нельзя не учитывать при любых рассуждениях об этом феномене: этничность никогда полностью не исчезает и может быть при определенных обстоятельствах востребована на любой стадии исторического развития общества.

С нашей точки зрения, этничность — это групповая характеристика, которая обнаруживается в сравнении «нас» с «не нами».

При этом границы группового членства этничности первоначально проходят по антропологическим признакам самоидентификации людей, имеющих общие родовые корни, которые уходят в историческую почву биогенетического и биосоциального единства. Особые генотипические и фенотипические черты, но особенно историческая родина, которая характеризуется географической экологией местности — все это отличает «нас» от «не нас» в этническом Отношении.

Для русских — это «родные просторы», не случайно однокоренные с понятием «пространство» и «страна». Своей емкой метафорой: «русская душа порабощена ширью» Н. Бердяев обратил внимание на влияние природы, ландшафта, в котором формировалась русская этничность, на социальные характеристики национального самосознания.

В постиндустриальном обществе все эти признаки, вбираемые русским символом «почва», присутствуют уже в неотчетливом, размытом состоянии, оседая в письменном и песенном фольклоре, в былинах и сказаниях, однако именно они в период актуализации этничности изымаются из культурного контекста, идеологизируются, составляя основу групповой солидарности.

Этничность не существует вне сравнения и вне коммуникации, только в ходе взаимодействия с иной этнической группой она может проявить свою особость, «индивидуальность». Это основное проявление этничности, так как могут трансформироваться и культурные, и организационные характеристики группы, неизменной остается лишь дихотомия между членами данной общности (т. е. «нами») и членами других общностей (т. е. «не нами»).

Именно поэтому может сохраниться этническая идентичность даже без единого языка, территории, устойчивых признаков единой культуры как, например, у цыган. Но пока цыгане осознают свою особость, сравнивая себя с представителями других народов, сомневаться в наличии цыганской идентичности было бы абсурдно.

Однако если это сравнение перерастает в оценочное противопоставление, этничность приобретает патологические формы этноцентризма и ксенофобии как агрессивной формы неприятия «не нас».

Этничность — идентификационная категория и на индивидуально-личностном уровне выступает в качестве особой формы Я-концепции. Степень выраженности этнического «я» зависит от того, как человек определяет самого себя. В структуре личностной определенности, и прежде всего в матрице социальной идентификации, этническая принадлежность, судя по данным наших исследований, занимает существенное, хотя и непостоянное место (эффект «ситуативной» этничности).

В кризисной, нестабильной ситуации значимость этнического «Я» существенно повышается, а в период социальной устойчивости как бы «замирает», уступая свое место сугубо социальным характеристикам. Кроме того замечено, что в «Я»-образе членов этнодисперсных групп «вес» этнического «Я» заметно выше, чем у представителей титульного народа.

Доминантность этнического «Я» неизбежно приводит к конфликту (или напротив может быть спровоцирована конфликтной ситуацией) — в любом случае она препятствует эмпатической солидарности на межэтническом и внеэтническом уровне и акцентуируется в ущерб социопрофессиональной, генерационной, политической или иной идентичности. Это чаще всего происходит в том случае, когда этническая группа склонна воспринимать себя как жертву различного рода притязаний со стороны иных этнических групп — более сильных или успешных, т. е. в случае актуализации этнических неравенств в массовом сознании. Именно поэтому, кстати, этническое «Я» значительно мощнее выражено у русских в балтийских государствах и в Средней Азии, чем в России, где они находятся в положении не только титульного, но и численно преобладающего народа.

На уровне группы этническое «Я» переходит в образ «Мы», т. е. принимает характер групповой идентичности и одновременно групповой солидарности, причем1 последняя выступает в качестве атрибута идентификационной характеристики.

Этническая идентичность различна при внутригрупповой и межгрупповой (т. е. межэтнической) коммуникации. В первом случае действует установка «я среди своих, таких же как я» и этническая самоидентификация как бы приглушается, во втором — «я среди чужих, других чем я», и значимость этнического «Я» естественным образом возрастает. Поэтому в иноэтнической среде поведение человека, с одной стороны, может приобрести демонстрационный характер («желание показать себя»), с другой же, — строиться сообразно экспектациям членов иных этнических групп (эффект поведенческой «мимикрии»).

Таким образом, речь идет об идентичности «для себя» и идентичности «для других», которые могут существенным образом различаться.

Этничность представляет собой культурную или символическую категорию. Современное общество состоит из множества социальных миров— культурных областей, границы которых определяются не территорией или государством, не формальным членством в группе, а пределами эффективных коммуникаций. По мере социального развития общество становится все более структурированным, усугубляется социальная дифференциация, различия начинают преобладать над подобием и в этих условиях объединяющим культуру началом служит совместная символическая среда, выражающаяся в широком смысле как раз в тех «смыслах» и «значениях», на которые указывает К. Гирц.

Понятная всем и общепринятая система символов, выступая ценностно-нормативным регулятором поведения, способствует культурной консолидации в пределах данной этнической группы, причем этнокультурное символическое «поле» как бы предшествует другим символическим «полям», приобретенным посредством вхождения в различные статусные и формальные группы. Однако следует еще раз подчеркнуть, что «разорванность» символической среды при сохранении иных модальных атрибутов еще не приводит к утрате этничности.

Усвоение системы общих «значений» начинается с младенчества, в ходе первичной социализации, поэтому она может быть обозначена как базовая символическая среда.

Вместе с тем этничность является эмоционально-чувственной категорией; этничность переживается, причем это переживание может быть совершенно иррациональным в духе «коллективного бессознательного». Не случайно говорят именно о чувстве патриотизма или чувстве национального достоинства. Конечно, тот же патриотизм «конструируется» социально, однако, образно говоря, это «конструкция чувства» а не рационального отношения к своему отечеству и народу. Таким образом, на индивидуально-личностном уровне—это особая форма чувственной самоидентификации, выражающаяся в «привязанности» к определенной группе членства, отличающейся от других подобных групп.

В отличие от социальных ролей, статусов и престижа этничность значительно меньше соотносится с динамикой социальных отношений и институтов, с состоянием общества в целом. И в этом смысле этничность наиболее константная категория идентичности.

Вместе с тем интенсивность ее переживания не является неизменной: она возрастает или ослабевает под воздействием внешних социальных условий. Ослабевает, когда значимость этнических неравенств снижается в случае акцентуации идеологической, профессиональной или иной солидарности. Возрастает при обострении межэтнической борьбы за власть, привилегии и престиж, т. е. в ситуации социальных изменений, когда идентичность на основе общих «корней» и общеразделямой культурной символики становится единственной константой, противодействующей социопатии и фрустрации.

Это и есть причина столь бурного протекания этнонациональных процессов в период и после распада СССР. Вместе с тем, этническая «мобилизация» вряд ли стала бы возможной, если бы к тому времени этничность полностью «растворилась» под напором советской, т. е. одновременно общегражданской и идеологической, самоидентификации.

Итак, суммируя все сказанное под этничностью мы понимаем — особое константное (примордиальная черта), хотя и различное по интенсивности (инструментальная черта), переживание (примордиальная черта) групповой идентичности и солидарности (инструментальная черта), формирующееся первоначально на основе биогенетического и биосоциального единства (примордиальная черта) и проявляющееся в форме сравнения «нас» с «не нами» в ходе группового взаимодействия в этносоциальном пространстве.

Таким образом, как мы видим, конструируется лишь интенсивность переживания этничности, но не она сама — ив этом коренное отличие нашего подхода и от примордиалистского, и инструменталистского.

Как на индивидуально-личностном, так и групповом уровнях этничность выполняет ряд существенных функций. Обозначим важнейшие из них.

1. Для каждого из членов одной общности этничность, опосредуя институциональные нормы, выступает регулятором социального поведения. Ведь любой человек, обремененный многочисленными статусами, одновременно выполняет целый набор социальных ролей, входит во множество слабо связанных между собою групп, причем каждая роль и каждая группа предъявляют к нему собственные требования, которые зачастую не согласуются, а напротив противоречат друг другу. Этничность же регулирует межличностное и межгрупповое общение на основе традиций, обычаев, общепризнанных устойчивых ценностей. В этом состоит регулятивная функция этичности.

2. Формируя единую символическую среду, этничность выступает в качестве своеобразного информационного фильтра. В современном обществе человек оказывается невольно втянут в постоянный и хаотический поток разнообразной и нередко внутренне противоречивой информации. Этничность в известном смысле не только упорядочивает и систематизирует ее, но и «просеивает» с точки зрения общепринятых культурных ценностей и идеалов. В этом ее информационная функция.

3. Этничность способствует удовлетворению органично присущей человеку потребности в определенной психологической устойчивости и определенности. Актуализация этничности — есть защитная реакция психики на унифицированность или нестабильность окружающей социальной среды. Смена социальных, и, в частности, политических детерминант, разрушает ценностный мир человека, неизменность же этнического, традиционного в противовес социальной инновации противодействует развитию социально-психологической фрустрации и аномии. Этничность консервативна и в кризисной, конфликтной ситуации человек стремится укрыться в ней как в материнском лоне. В этом состоит психологическая или защитная функция этничности.

Перечисленные три функции органичны по своему содержанию, еще две других носят непостоянный, ситуативный характер.

В определенных обстоятельствах этничность, мобилизуясь в форме национального движения, становится эффективным инструментом для достижения определенных экономических, политических или иных целей, и этот инструмент нередко оказывается действеннее, чем класс или политическая группировка. В условиях социального кризиса или межгруппового конфликта именно этничность (добавим, умело манипулируемая элитой) предопределяет как социальные экспектации ,так и политические требования. В этом проявляется инструментальная или мобилизационная функция этничности.

Этничность в стадии мобилизации может мотивировать ту или иную направленность сознания и поведения как на групповом, так и индивидуально-личностном уровне. В этом случае социальная действительность, политические, экономические или иные ценности рассматриваются этнической группой в первую очередь сквозь призму соответствия или несоответствия этнонациональным интересам, сама же акцентуированная этничность выступает в качестве критерия оценки социальных, в том числе и политических, изменений как подкрепляющих или, напротив, унижающих национальное достоинство. В этом заключается мотивационная функция этничности.

Гипертрофия как органических, так и ситуативных функций этничности неизбежно приводит к разрушению этнического пространства, к дестабилизации межэтнических отношений.

Социальные изменения XX века, конечно, во многом трансформировали природу этничности, что одновременно привело и к затуханию, и, напротив, к актуализации этнических процессов. Это явление нередко называют этническим парадоксом современности.
^

Примечания к главе I


1 Аберкромби Н., Хилл С., Тернер Б. С. Социологический словарь. Пер. с англ. Казань, изд-во Казанского университета, 1997, с. 312.

2 Там же, с. 312-313.

3 Там же, с. 261.

4 Дробижева Л. М. Этносоциология // Энциклопедический социологический словарь. Родред. Г. В. Осипова. М., 1995. С. 918.

5 Силласте Г. Г. Социология межнациональных отношений //Там же, с. 727.

6 Кон И. С. Этнопсихология // Там же, с. 915.

7 См., например: Park R. E. Race and Culture. Clencoe. 1950; Marger M. N. Race and Ethnic Relations: American and Global Perspectives. Belmont. 1991; Berghe P. L. van den. Race and Ethnicity: A Sociologocal Perspective // Ethnic and Racial Studies. 1978. Vol. 1, № 4 и др.

8 См., например: Геллнер Э. Нации и национализм. Пер. с англ. М., 1991; Eriksen Т. Н. Ethnicity and Nationalism. London. Boulder. 1993; Rothschild J. Ethnopolitics: A Conceptual Framework. N.Y. 1981; Nagel J. The Political Constructions of Ethnicity // Competitive Ethnic Relations. Ed. by S.Olzak, J.Nagel. London, 1986 и др.

9 См., например: Geertz С. The Interpretation of Cultures. N.Y., Basic Books, 1973; Nanda S. Cultural Antropology. Belmont. 1991; Ethnic Groups and Boundaries. The Social Organization of Culture Difference. Ed. by F. Barth. Bergen, London. 1969; Ethnic Identity: Cultural Continuities and Change. Ed. by G. De Vos. Chicago, London, 1982; Ethnicity. Theory and Experience. Ed. by N. Glaser, D. P. Moynihan. Cambridge (Mass.), 1975 и др.

10 См., например: Parsons T. Some Theoretical Considerations on the Natura and Trends of Ethnicity // Ethnicity. Theory and Experience; Inkeles A. and Levinson D. J. The Study of Modal Personality an Sociocultural Systems // The Handbook of Social Psychology. Ed. by C. Lindsey and E .Aronson. London, 1969, vol. IV; Kardiner A. and Lipton R. The Individual and His Society. N .Y,-Columbia University Press, 1945; Lieberson S. A Societal Theory of Race and Ethnic Relations // American Sociological Rewiew, 1961, № 26 и др.

11 См., например: Социальное и национальное. Этносоциологическое исследование по материалам Татарской АССР. Под ред. Ю. В. Арутюняна. М., 1973; Социологические очерки о Советской Эстонии. Под ред. Ю. А. Арутюняна. Таллин, 1979; Опыт этносоциологического исследования образа жизни: по материалам Молдавской ССР. Рук. иссл. Ю. В. Арутюнян. М., 1980; Население Еревана. Этносоциологические исследования. Под ред. Ю. А. Арутюняна, Э. Т. Карапетяна. Ереван, 1986; Социально-культурный облик советских наций (по материалам этносоциологического исследования). Под ред. В. Арутюняна и Ю. В. Бромлея. М., 1986 и др.

12 Об этом подробнее: Сусоколов А. А. Семья и семейная жизнь // Русские. Этносоциологические очерки. Под ред. Ю. В. Арутюняна. М., 1992. С. 191-223.

13 Об этом подробнее: Губогло М. Н., Савоскул С. С. Этносоциальные аспекты культурной и языковой жизни // Русские. Этносоциологические очерки. С. 286-311.

14 Об этом см.: Сикевич 3. В. Этносоциология. Национальные отношения и межнациональные конфликты. СПб., 1994. С. 105-106.

15 Русские. Этносоциологические очерки. С. 18-19.

16 Там же, с. 24-25.

17 О психологических проблемах этнического см., например: Воронов А. О. Основы этнической психологии. Учебное пособие. СПб., 1991; Поршнев Б. Ф. Социальная психология и история. М., 1979, гл. 2; Старовойтова Г. В. Некоторые методические аспекты определения предметной области этнопсихологии // Социальная психология и общественная практика. М., 1984; Платонов Ю. П., Л. Г. Почобут. Этническая социальная психология. СПб., 1993; Постель Ю. А. Этническое «я»: психологический подход // Петербуржцы, Этнонациональные аспекты массового сознания. Под ред. 3. В. Сикевич. СПб., 1995; Материалы круглого стола по проблемам этнопсихологии // Сов. этнография, 1983, № 2 и другие работы (см. п. 7, раздел «Введение).

18 Об этом см. подробнее: Скворцов Н. Г. Проблема этничности в социальной антропологии. СПб., 1996. С. 9.

19 Сорокин П. А. Национальность, национальный вопрос и социальное равенство // Этнополитический вестник России. 1992, № 2. С. 122.

20 Там же, с. 123.

21 Там же, с. 124-125.

22 Об этом см.: Бромлей Ю. А. Очерки теории этноса. М., 1983.

23 Бромлей Ю. А. Этносоциальные процессы: теория, история, современность. М., 1987. С. 14.

24 См., например: Лееи-Стросс К. Первобытное мышление. М., 1994; Леви-Стросс К. Структурная антропология. М., 1983.

25 Об «интерпретативной антропологии» К. Гирца см.: Емельянов Ю. Н., Скворцов Н. Г., Тавровский А. В. Символико-интерпретативный подход в современной культурантропологии // Очерки социальной антропологии. Под ред. А. С. Мамзина. СПб., 1995, С. 107-128. ^

26 См., например: Куницына В. J1. Этнические стереотипы // Психологический журнал, 1989,№ 4; Этнические стереотипы поведения. Под ред. А. К. Байбурина. Л., 1985; Ю В. Платонов, Л. Г. Почебут. Этническая социальная психология. СПб., 1993 и др.

27 Подробнее о об этом: Скворцов Н.Г. Проблема этничности в социальной антропологии. Гл. 2. С 113-136.

28 Primordial — (англ.) исконный, первичный

29 Berghe P. L. van den. The Ethnic Phenomenon. N. Y., 1981.

30 См., в частности: Geertz С. The Integrative Revolution: Primordial Sentiments and Civil Politics in the States // Geertz C. The Interpretation of Cultures. N. Y. 1973 P. 255-310; Gambino R. Blood of My Blood: The Dilemma of the Italian-Americans. N. Y. 1974; Greely A. M. Ethnicity in the United States: A Preliminary Reconnaissance. N. Y. 1974; Connor W. Eco- or Ethno-nationalism? // Ethnic and Racial Studies. 1978. Vol. 1., № 3. P 377-400 и др.

31 Тишков В. А. Этничность, национализм и государство в посткоммунистическом обществе// Вопросы социологии. 1993, № 1-2. С 4.

32 См., в частности: Cohen A. Two-dimensional Man; Bell D. Ethnicity and Social Change // Ethnicity: Theory and Experience P.'141-174: Okamura J. Situational Ethnicity // Ethnic and Racial Studies, 1981, Vol. 4, № 4. P. 452-465: Fisher M. P. Creating Ethnic Identity: Asien Indies in the New York Area // Urban Antropology, 1978, Vol. 7, № 3. P. 271-285; Young. C. The Political of Cultural Pluralism. Madison& 1976 и др.

33 Banks V. Ethnicity: Antropological Constructions. London-New York. 1996. P. 185-186.

34 См. об этом: Heisler M. O. Ethnicity and Ethnic Relations in the Modern West // Conflict and Peacemaking in Multithnic Societies. Massachusetts/Toronto, 1990. P. 21-52.

35 Ibid., p. 33.

36 Бердяев Н. А. Судьба России. М., 1990. С. 58.

37 Об этом см.: Шибутани Т. Социальная психология. М., 1969. С. 176-206.

38 Об этом см.: 'Поршнев Б. Ф. Социальная психология и история. М., 1966. С. 73-118. 39Об этом см.: Юнг К. Г. Архетип и символ. М., 1991. С. 97-135.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   30

Похожие:

Учебное пособие. Спб, 1999 введение 1 часть первая. Этничность и общество 3 глава первая. В поисках предмета 3 о границах предметной области 3 iconЗапертый в Клетке. Часть Первая (из Трех). Множество ретроспектив....

Учебное пособие. Спб, 1999 введение 1 часть первая. Этничность и общество 3 глава первая. В поисках предмета 3 о границах предметной области 3 iconЗигмунд Фрейд Введение в психоанализ «З. Фрейд. Введение в психоанализ»:...
Оригинал: Sigmund Freud, “Vorlesungen zur Einfuhrung in die Psyhoanalyse und Neue Folge”
Учебное пособие. Спб, 1999 введение 1 часть первая. Этничность и общество 3 глава первая. В поисках предмета 3 о границах предметной области 3 iconУчебное пособие для учащихся
Н. Л. Моргунова (глава I), С. А. Попов (глава II), Ю. С. Зобов (главы Ш, V § 1, 2, 3, 5), П. Е. Матвиевский (глава IV), Ю. П. Злобин...
Учебное пособие. Спб, 1999 введение 1 часть первая. Этничность и общество 3 глава первая. В поисках предмета 3 о границах предметной области 3 iconДаниил Хармс. Глава первая Глава вторая Глава третья Глава четвёртая...

Учебное пособие. Спб, 1999 введение 1 часть первая. Этничность и общество 3 глава первая. В поисках предмета 3 о границах предметной области 3 iconJohann Wolfgang von Goethe
Фауст. Первая часть трагедии. Первая часть «Фауста» печатается без «Посвящения», «Театрального вступления» и «Сна в Вальпургиеву...
Учебное пособие. Спб, 1999 введение 1 часть первая. Этничность и общество 3 глава первая. В поисках предмета 3 о границах предметной области 3 iconКнига первая глава первая
И дети первое время называют всех мужчин отцами, а женщин матерями и лишь потом различают каждого в отдельности
Учебное пособие. Спб, 1999 введение 1 часть первая. Этничность и общество 3 глава первая. В поисках предмета 3 о границах предметной области 3 iconКнига первая (А) глава первая
И дети первое время называют всех мужчин отцами, а женщин матерями и лишь потом различают каждого в отдельности
Учебное пособие. Спб, 1999 введение 1 часть первая. Этничность и общество 3 глава первая. В поисках предмета 3 о границах предметной области 3 iconКнига первая часть первая
Охватывает; без постижения существования невозможно постичь истину
Учебное пособие. Спб, 1999 введение 1 часть первая. Этничность и общество 3 глава первая. В поисках предмета 3 о границах предметной области 3 iconОстров Англия", глава 16: "
Покупка Луизианы («Острова», часть первая: "Остров Англия", глава 16: "Париж,весна 1803 года"; А. Баранов, 2002 г. (фрагмент)
Учебное пособие. Спб, 1999 введение 1 часть первая. Этничность и общество 3 глава первая. В поисках предмета 3 о границах предметной области 3 iconМетафизика книга первая глава первая
И причина этого в том, что зрение больше всех других чувств содействует нашему познанию и обнаруживает много различий [в вещах]
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница