Гордеева И. А. «Коммунитарное движение в России в последней четверти XIX в. »


НазваниеГордеева И. А. «Коммунитарное движение в России в последней четверти XIX в. »
страница7/41
Дата публикации05.03.2013
Размер7.28 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > История > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   41

Третья задачей работы - изучить изменение отношения к коммунитарному идеалу, пути и результаты его трансформации в ходе совместной жизни в «интеллигентных» земледельческих общинах, выяснить его роль в судьбах общинников и выйти на проблему места коммунитаризма среди других направлений общественного движения России последней четверти XIX в. с их способами постановки проблемы отношений между личностью и обществом.

Источниковая база исследования. В связи с тем, что традиция изучения коммунитарного движения в российской историографии не сложилась и большинство источников вводится впервые, создание источниковой базы по проблеме стало самостоятельной задачей исследования, результаты решения которой подробно излагаются в первой главе, сопровождая рассказ о событийной стороне истории «интеллигентных» земледельческих общин. Ниже приводится наиболее общая характеристика использованных исторических источников и аргументируется выбор тех или иных их видов как наиболее информативных с точки зрения поставленной проблемы.

В диссертации были использованы как опубликованные, так и неопубликованные источники, хранящиеся в ГАРФе, РГАЛИ, РГИА, ЦГИА (Спб.), отделах рукописей РГБ, РНБ, ГМИРа. Разнородные по характеру закрепленной в них информации источники личного происхождения, официальные документы, материалы периодической печати и публицистики в совокупности составляют единый источниковедческий комплекс, анализ смысловой противоречивости и целостности которого необходим для критического рассмотрения и проверки данных, содержащихся в каждом отдельном документе.


Для решения поставленной проблемы наиболее важными являются источники личного происхождения – многочисленная переписка, воспоминания, редкие дневники и записные книжки участников коммунитарного движения и их современников. Особенностью этих материалов является их распыленность по многим архивохранилищам и фондам, образователи которых часто имеют лишь косвенное отношение к коммунитарному движению (личные фонды В.Д. Бонч-Бруевича, Е.А. Дьяконовой и А.А. Дьяконова, В.Г. Короленко, И.С. Книжника-Ветрова, К.П. Победоносцева, А.С. Пругавина, А.Л. Теплова, Л.Н. Толстого, И.М. Трегубова, Н.Г. Черткова, К.С. Шохора-Троцкого, А.Н. и Н.А. Энгельгардтов и проч.). Личные фонды участников общин немногочисленны и отложились лишь в отделах рукописей ГМИРа, отчасти РГБ и РГАЛИ (фонды И.С. Абрамова, А.С. Буткевича, С.Н. Кривенко, М.С. Дудченко, Б.Н. Леонтьева, В.Ф. Орлова, Д.А. Хилкова, Н.В. Чайковского некоторые др.).

Наиболее ценными для раскрытия проблемы оказались источники личного происхождения, представленные в основном письмами и воспоминаниями. В диссертации были использованы как «классический» для изучения российского общественного движения набор мемуаров, так и множество воспоминаний, которые ранее историками не привлекались. Традиционными для историографии являются в основном мемуары деятелей революционного движения 70-х –90-х гг.199, которые оказались особенно сложны в источниковедческом отношении. По-видимому, их малая информативность по отношению к изучаемой проблеме обусловлена тем, что большинство из них еще при написании было призвано выполнять в целом несвойственную мемуарному жанру идеологическую социальную функцию200. Подобная литература по большей части обслуживала героический «миф» о радикальной интеллигенции, и при знакомстве с ней «поражает утрированная литературность совсем “нелитературных” по своему характеру документов»201.

Мемуары представителей нереволюционной общественности более внимательны к подробностям истории коммунитарного движения, среди них выделяются по своей информативности воспоминания друзей «интеллигентных» общинников202, деятелей либерального и кооперативного движений203. Ими также был создан значительный комплекс документов, в которых излагаются впечатления от посещения «интеллигентных» колоний204, знакомства с «толстовцами»205.

Среди источников личного происхождения, созданных самими общинниками, особо стоит выделить воспоминания В.И. Скороходова206, В.В. Рахманова207, В.И. Алексеева208, М.В. Алехина209, Андрея и Анатолия Буткевичей210, М.С. Дудченко211, Е.И. Попова212, А. Михайлова213, И.Б. Файнермана (Тенеромо)214, Н.В. Чайковского215, практикантов, работавших в Батищеве216. В них большое внимание уделяется не столько событийной истории «интеллигентных» общин, сколь субъективным переживанием авторов источников, особенностям их мировоззрения и настроения. Многие письма носили исповедальный характер, велико также количество эпистолярных источников, предназначенных для открытого обсуждения и распространения среди единомышленников. Особенно многочисленна переписка участников колоний, отдельные фрагменты который опубликованы217, но в основном рассеяны по многим личным фондам, а также обнаруживаются в составе полицейских архивов.

^ Материалы периодической печати и публицистика представлены в диссертации очерками, фельетонами, корреспонденциями, рецензиями и некрологами. Большинство этих источников было создано не самими участниками коммунитарного движения (их равнодушие к публичной полемике отмечали многие авторы), а внешними наблюдателями, настроенными по отношению к общинникам чаще всего недружелюбно218. Хотя в работе были использованы периодические источники органов различных идейно-политических направлений (журналы «Начало», «Русское богатство», «Книжки Недели», «Новое обозрение», «Образование», «Вестник Европы», «Отечественные записки», «Исторический вестник», «Миссионерское обозрение»; газеты «Неделя», «Новое время», «Новости», «Санкт-Петербургские ведомости», «Московские ведомости», «Смоленский вестник», «Южный край», «Волжский вестник», «Гражданин», «Казанский биржевой листок», «Санкт-Петербургский листок» и др.), какого-либо периодического издания, которое бы открыто и постоянно проводило ценности коммунитарного движения, выявлено не было (это касается даже «Недели» периода ее увлеченности «малыми делами»)219. Особенно нетерпимо относилась к коммунитариям церковная печать, в частности, журнал «Миссионерское обозрение». В работе был использован и такой своеобразный исторический источник, как художественные произведения на тему «интеллигентных» колоний, часто носившие сатирический характер220.

Программных документов «интеллигентных» общин сохранилось немного221, как и сочинений коммунитариев идеологического характера, созданных во время участия в коммунитарных экспериментах222. Эта источниковая особенность имеет важное значение для характеристики психологии движения (см. Главу 2).

Из источников официального происхождения были использованы преимущественно судебно-следственные материалы, которые традиционно являются основными для написания истории российского общественного движения: документы полицейского сыска, дознаний и следствий по политическим делам, материалы судебных процессов223, документы справочного характера, переписка департамента полиции и министерства юстиции (ГАРФ, РГИА). Среди документов департамента полиции были выявлены источники личного происхождения в виде перлюстрированной и изъятой переписки. Отношение церковных властей к коммунитарному движению отражено в документах Синода (РГИА), специальных периодических изданиях, а также в публицистике церковных деятелей.

Данная категория документов стала основным источником для составления базы данных, в которую вошла биографическая информация о более чем двухстах участниках «интеллигентных» общин. Эта база данных может рассматриваться как исторический источник искусственного характера, содержащий в себе полученную из многих первичных источников, проверенную и обобщенную информацию. При этом источники по наиболее крупным процессам над революционерами имели для работы второстепенное значение, т.к. их сведения касаются лишь отдельных моментов биографий тех участников коммунитарного движения, которые были причастны и революционному движению, и почти не содержат сведений по истории «интеллигентных» поселений224. В подобной ситуации использовалась информация из множества отдельных дел, посвященных «интеллигентным» поселениям и участникам коммунитарного движения.

^ Теоретические и методологические основания исследования. При попытках найти современный научный язык, адекватный для описания «утопических» (интенциональных) общин, исследователь сталкивается с тем, что большинство традиционно используемых для этого слов семантически перегружено, отягощено коннотациями, приобретенными ими в процессе двухвековой истории употребления в политической полемике и идеологической сфере. Придать языку научную четкость помогает опыт зарубежных исследований «утопических» общин. Американский историк А. Бестор еще в 40-е гг. предпринял специальный анализ истории «социалистического словаря», имея в виду в том числе и проблему «экспериментальных» поселений225. Именно он теоретически обосновал возможность применения понятия «коммунитаризм» для их описания.

Прежде всего исследователь констатировал неопределенность столь популярных определений «утопический» и «коммунистический», делающую их непригодными для нужд исторического описания и анализа226. Большинство представлений об «утопии», в том числе и наиболее влиятельное - марксистское, исторически укоренено в партийной полемике о преимуществах той или иной телеологической схемы развития общества. Уже в первой половине XIX в. это слово, придуманное Т. Мором в 1516 г., использовалось для обвинения в нереализуемости и сумасбродстве проектов общественных реформ их идеологическими противниками. Во второй половине XIX в. обличающий оттенок стал доминирующим, причем политическая традиция породила интеллектуальную, в основе которой лежат марксистские тексты. Для марксистов это слово стало родовой характеристикой «предшественников научного социализма», и те, кто сегодня использует его, должны помнить, что оно не было принято ни одним из ранних социалистов и является лишь ретроспективным обозначением качеств враждебной идеологии одной из политических школ, стремящейся умалить значимость их идей своих противников. В советской историографии термин «утопический» так же, следуя марксистско-ленинской традиции, использовался как антоним «научному» и «революционному»227. Именно такие традиции употребления имел в виду Ф. Аинса, когда писал, что «утопии необходим новый взгляд на самое себя – взгляд множественный, полифоничный и плюралистичный, способный очистить территорию знака от общепризнанных значений»228.

Выразив сомнения в возможности академического употребления термина «утопический» в данном смысле, А. Бестор напомнил об альтернативном марксистской проекте превращения его в научный концепт, имея в виду работы К. Мангейма. Как с точки зрения американского исследователя, так и с точки зрения автора настоящей диссертации, мангеймовское определение «утопического» отвечает задачам научного исследования. Согласно Мангейму, утопия – это способ мышления, продукты которого трансцендентны наличному бытию и порождают деятельность, направленную на изменение реальности229. При таком подходе, характерном для социологии знания в целом, все оценочные характеристики «утопического» (и «идеологического») снимаются. Тем не менее для исследования экспериментальных общин оно не подходит, на этот раз потому что при его использовании исчезают значимые различия между отдельными направлениями социалистической мысли230.

Термин «коммунистический» так же неточен и противоречив, его значения, в зависимости от времени и места использования, бывают совершенно различными. Возникновение связанного с ним семейства понятий относится ко второй четверти XIX в. В Европе к моменту опубликования «Коммунистического манифеста» (1848 г.) слово «коммунизм» приобрело радикальные, воинственные оттенки, чем и было обусловлено его использование в данном документе231. Как таковое, это понятие стало противополагаться более респектабельному и умеренному «социализму». В Англии и Америке оно никаких революционных коннотаций не имело, зато было четко связано с идеей общности имущества.

Быстрая и широкая экспансия терминов, производных от «коммунизм», во второй половине XIX в. породила особую интеллектуальную ситуацию, под влиянием которой современные ученые упустили из виду факт значительного распространения в 40-е гг. абстрактных терминов, происходивших от слов “communaute”, “community”. В истории социалистических движений до появления работ А. Бестора очень небольшое значение придавалось тому факту, что на самом деле в 1840 г. у «тех же родителей» родились «двойняшки», а не одно только понятие «коммунизм»232. Вторым «новорожденным» было слово «коммунитарианизм» (“communautaire”), производное от французского “communaute”. Семейства понятий, связанные с «коммунизмом» и «коммунитарианизмом», некоторое время были синонимами и означали идейные системы, уповающие на социальное реформирование на основе малых общин. Их антонимом являлся термин «индивидуализм» со своими производными, появившийся в то же время и в том же самом интеллектуальном контексте233.

Вскоре, однако, значения терминов «коммунизм» и «коммунитарианизм» разошлись. Коннотации, связывавшие «коммунизм» с революционностью, почти исчезли, а ассоциация с идеей общности собственности усилилась, особенно в США. Те социальные реформаторы, которые развивали идею обобществления собственности, стали называться коммунистами, их принцип – коммунизмом, но те, кто мечтали прежде всего о духовной общности людей, получили наименование коммунитариев, а их принцип стал назваться коммунитарианизмом234. Таким образом, в английском и французском языке семейство понятий, связанных с «коммунитаризмом» (в современном произношении), стало означать стремление к устройству небольших общин нереволюционного характера без обязательной приверженности идее общности собственности235.

Сосуществование этих понятий удержалось недолго: к 80-м годам термины «коммунист» и «коммунизм» поглотили многие другие слова, элиминировав важные оттенки значений. В начале XX в. в связи с политическими событиями в России произошли кардинальные изменения в социалистическом словаре, связанные с возрождением большевиками марксистской терминологии 1848 года, т.е. возвращением «коммунизму» воинственных, революционных коннотаций. Политические изменения напрямую сказались в интеллектуальной сфере. Со второй четверти нашего века под «коммунизмом» могли подразумеваться такие разнообразные вещи, как: 1) радикальная форма революционного социализма, оппозиционная постепенному реформизму; 2) система с совместным владением собственностью; 2) социалистическая система, имеющая своей целью общественные преобразования посредством малых экспериментальных колоний или общин236.

В подобной интеллектуальной ситуации нагромождения значений А. Бестор пришел к выводу, что понятие «коммунизм» следует освободить от последней, менее распространенной, группы значений, вернув их «коммунитарным» терминам. Он поставил перед собой задачу реанимировать это в то время полузабытое слово, возвращение к которому, однако, уже началось и помимо него237. Итог - легитимация термина «коммунитаризм» в гуманитарных науках, подкрепленная результатами дальнейших исследований коммунитарного движения и солидной традицией теоретической рефлексии по поводу идеи «общинности».

Теоретические основания настоящего исследования определила академическая традиция изучения «общинности», ведущая свое начало от работ Ф. Тенниса последней четверти XIX в.238 Единого образа «общинности» в науке не существует, представители разных подходов – социологического, психологического, антропологического, политологического, религиоведческого и исторического - предлагают различные версии его аналитического наполнения. Выбор конкретной версии зависит не только особенностей мировоззрения исследователя, но и от характера изучаемых эпохи и культуры, а также особенностей предмета изучения.

В данном случае таким предметом является коммунитарный идеал, т.е. трансцендентный наличному образ желаемого в самых разнообразных его воплощениях: в виде смутного настроения, в отрывочных и неопределенных мечтах отдельных людей и групп или более ясных идеях, которые могут складываться в систему и составлять коммунитарную теорию (научную, политическую, философскую и т.п.), коммунитарный художественный образ или план совместной жизни. Вне зависимости от степени рационализации коммунитарного настроения, осознанности такого идеала, наличия или отсутствия конкретных идей, планов и теорий, коммунитаризм проявляется в практической деятельности, которую также можно рассматривать как текст, подлежащий интерпретации.


Настоящая диссертация во многом опирается на выводы, полученные российским политологом З.А. Грунт при оценке адекватности теоретического потенциала западноевропейских и американских академических представлений об «общинности» для изучения коммунитарного движения239. Ее работы явились новаторскими и в мировой перспективе как первые обобщающие исследования проблемы, и для российского читателя, который, если не считать нескольких работ, посвященных в основном новым социальным движениям, через них впервые познакомился теоретической проблемой коммунитаризма.

З.А. Грунт заметила, что для отечественного читателя понимание многообразия смыслов «общинности» затруднено тем, что термин «community», переводимый на русский, как правило, словом «община», в англоязычных странах обладает несравненно большей многозначностью. У нас с понятием «община» ассоциируется прежде всего русская поземельная крестьянская община «в ее конкретно-историческом бытовании, с ее специфическими чертами и установлениями, т.е. исторически весьма определенное социальное образование с жестко зафиксированным набором качеств», а «в англо-американской традиции понятие “комьюнити”, напротив, лишено конкретно-исторической определенности и сформулировано в более абстрактных терминах»240.

К вопросу о стереотипах восприятия общинности в российской интеллектуальной традиции я бы добавила еще наблюдение Ю.Я. Вина, согласно которому в России толкование некоторых аспектов теории общины связано с обыденным ее восприятием. К примеру, это касается «отождествления общины с коллективом»241 «без научно обоснованной аргументации, раскрывающей условия и признаки его возникновения, а также особенности внутреннего строя на разных фазах развития человечества»242. Полтора века полемики о роли поземельной общины в развитии российского общества мифологизировали представления об общинности и связанные с ними темы «общежития», «коммунальности», «коллективизма», «всеединства, «соборности», в размышлениях на которые ныне более предпочитают опираться на отечественную философскую и публицистическую традицию, а не на научный терминологический аппарат243.

Академические способы говорить об «общинности» в XX в. неизменно отталкиваются от работ Ф. Тенниса, М. Вебера, немецкой социологической и философской традиции в целом с их фундаментальным противопоставление понятий «Gemeinschaft-Gesellschaft» («community-society», «община-общество»). Знание этой традиции для целей настоящего исследования тем более полезно, что ее корни питались теми самыми общинными идеалами европейского интеллектуализма XIX в., часть которых разделила и российская общественная мысль244.

В основе определения «общинности» Ф. Теннисом лежит понятие об особого рода социальных связях, зависящих от типа воли, проявляемой людьми при их образовании. Теннис полагал, что «гемайншафту» («общине»245) соответствуют эмоциональные, непосредственные, импульсивные связи между людьми, являющиеся целью сами по себе и основанные на «сущностной» воле, в то время как «гезельшафту» («обществу»246) свойственны целерациональные, договорные отношения, основанные на «избирательной» воле247. Таким образом, «общинность» и «общественность» различаются не по формально-структурным признакам, а на основе выяснения того, чем были эти связи для устанавливавших их людей, как они воспринимались и интерпретировались ими.

«Общинный» тип связей – основа для появления «общественного» типа, причем отличительной чертой современности является все нарастающее преобладание «общественного» типа отношений между людьми. Потребность в принадлежности к общности присуща людям самых различных культур и исторически эпох, но не для всех из них такая принадлежность была проблемой. Коммунитаризм - феномен нововременного сознания, для которого характерно болезненное переживание разрыва личности и общности и к изучению которого антропологические и культурологические подходы стоит применять с большой осторожностью248.

Коммунитаризм рождается тогда, когда современный человек, живущий в условиях «гезельшафта» и тоскующий по «гемайншафту», сознательно или бессознательно пытается воспроизвести в своей жизни связи второго типа. Отсюда – идеализация малых общин единомышленников, объединенных духовным родством. Социологи трактуют этот идеал как «указывающий прежде всего на специфичность социальных связей микроуровня, уровня малой группы, т.е. на определенную роль первичных, неформальных контактов, отношений “лицом к лицу” - именно такие связи составляют сущность организмов общинного типа»249. Таким образом, коммунитарный идеал представляет из себя стремление к идеализированному «гемайншафту», зачастую окрашенному в ностальгически тона.

Э. Дюркгейм предложил близкое к теннисовскому разделение, однако его симпатии принадлежали не «общинному», а «общественному» типу связей, основанному на разделении труда. Продолжая традицию, М. Вебер говорил об ассоциативных и коммунальных группах в зависимости от мотивов поддержания общности: рационального - в первом случае и эмоционального - во втором. Он различал «общностно-ориентированные» и «общественно-ориентированные» действия. Первый тип предполагает субъективную осмысленность действия, расчет на понимание и взаимность со стороны других; он превращается в действие второго типа в том случае, если действие ориентировано (утверждающее либо отрицающее) на общие установления, общепринятый порядок поведения (субъективно понимаемые действующим)250.

Для нас особенно важно то, что Вебер придал теоретическим представлениям об обществе идеально-типические черты, специально указав на их инструментальность. Та типология, которая была для Ф. Тенниса, Э. Дюркгейма и большинства их современников онтологической, абстрагированной сущностью общества и одновременно имела ценностное значение, модифицированная и переинтерпретированная, стала для М. Вебера методологией, средством, ценностно-нейтральной частью исследовательской культуры. Современный ученый, который для описания сути оппозиции «общины» и «общности» скорее воспользуется более наглядной и простой схемой Тенниса, тем не менее будет придавать ей чисто методологическое значение, близкое к веберовскому. Таким образом, «идеальный тип» коммунитарной «общинности» – средство познания ее эмпирических образов, т.е. исследовательская конструкция, логически непротиворечивая и рационально-последовательная модель теоретически возможного ее наполнения.

Как логически, так и исторически коммунитаризм, понимаемый как стремление к непосредственным, эмоционально-насыщенным, личностным человеческим связям в противовес не удовлетворяющих людей анонимным, опосредованным, формализованным отношениям, ассоциируется с небольшими общежитиями, в которых эта особая коммунитарная качественность отношений создается малым количеством контактов, возможностью интенсивного общения в ситуациях «лицом к лицу». Поэтому исследователи коммунитарных общностей обычно рассматривают их как «малые группы», специально подчеркивая, что община – это не микрокосм, не «большое общество» в миниатюре: общественные связи и процессы, протекающие в коммунитарной общине и в большом обществе, качественно разнородны, различно и положение человека в них: «люди ведут себя неодинаково в малых группах, основанных на отношениях “лицом к лицу” и в обществах, не основанных по большей части на личностных связях»251.

Предметный охват исследований коммунитаризма обширен: ученые специально выделяют такие особенно актуальные для исследований российской истории проблемы, как связь коммунитарного движения и религиозного сектантства, переломные исторические эпохи как время активизации коммунитарных идеологий, процесс модернизации и народничество, отчуждение и утопизм, роль молодежи в различных контркультурных движениях, коммунитарный реформизм и революционные доктрины.

Идентификация собственной позиции среди многообразия подходов к изучению коммунитарного движения зависела от некоторых методологических обязательств, вытекающих из философски определенных особенностей мировоззрения автора диссертации, который мыслит своей исследовательский проект как феноменологический.

В связи с этим прежде всего речь идет об отказе от объективистского истолкования задач историописания, источник легитимации которого – изменившиеся к концу XX в. представления о научности, «десакрализация» которой «выражается в пересмотре традиционного определения науки как знания в его объективно-идеальном существовании, как объективно-мыслительной структуры. Знание представляется не в виде системы, завершенного познавательного опыта, а скорее как противоречивый интеллектуальный процесс, своеобразное узнавание, поименование бытия, обусловленное подвижным культурным контекстом»252.

Подобные представления продолжают феноменологическую традицию мышления беспредпосылочной реальности феноменов при воздержании от суждений об их онтологическом статусе. Их дополняют историко-научные принципы:

- особый вариант принципа историзма, согласно которому любой текст может быть истолкован только на основе того исторического контекста, частью которого он является, т.к. составляющие его смысловые единицы имеют социально-культурное происхождение. При этом контекст понимается не как внеположная, заранее заданная верховная реальность по отношению к реальности изучаемого текста, а как интертекстуальный, полифонический результат сопоставления многих синхронных текстов. Наделение смыслом исторического источника возможно только при условии внимания к тем смысловым связям, которые протянулись от данного текста к другим. Подобное понимание историзма усиливает эстетическую чувствительность историка и помогает избежать посредничества «великих рассказов» при объяснении и интерпретации исторических источников. Исчезает тот самый нюанс историзма «научно-коммунистического» дискурса, согласно которому при оценке исторической значимости явления следует принимать в расчет то место, которое отведено ему будущим ходом событий, т.е. превосходство исторически актуального перед исторически возможным. Соответственно переосмысливаются понятия причины и следствия, отныне жесткая иерархия между ними недействительна.

- принцип теоретического плюрализма, который не позволяет ранжировать различные утверждения в зависимости от их близости к некоей онтологической первооснове – общественной закономерности, божественному провидению и т.п., и презумпцией которого является представление о равном праве всех познающих субъектов и произведенных ими текстов на существование. Соответственно, собственная работа воспринимается как одна из многих версий интерпретации, не «конечный результат творческой деятельности, а открытое, изменчивое, текучее пространство культурного… со-общения»253, истинность которого конвенциональна, интерсубъективна, мыслима лишь при наличии других, спорящих с ней интерпретаций.

Из всего множества современных междисциплинарных подходов для решения поставленной проблемы с учетом особенностей предмета изучения и собственных теоретических ориентаций автором были привлечены познавательные средства социологии знания и психоистории.

Феноменологически ориентированная социология знания, представленная классическими работами К. Мангейма254, П. Бергера и Т. Лукмана255 и некоторых других256, помогла мне точнее сформулировать собственные представления об обществе, принципах его функционирования, исторических изменениях и возможностях их познания, а также описать те социальные процессы, который происходили в пореформенной России, в качестве системы восприятий современников.

Воздерживаясь от суждений об объективном существовании социальных структур, феноменологи предпочитают говорить об интерсубъективности, конституирующей общезначимую сеть представлений о мире, и считают предметом своего изучения процесс, в ходе которого конструируется, поддерживается и изменяется такая согласованная реальность, которая может быть осмысленно переживаться человеком. Особенно значимы для диссертации стали представления о «жизненном мире» - «естественной установки сознания, в пределах которой понимание человеком социального окружения и своего места в нем не проблематизируется»257.

Теоретически родственна социологии знания психоистория, методологический инструментарий которой также был использован в настоящей работе. Психоанализ, ставший общефилософской базой психоистории, предложил историкам особые методы установления и исследования смыслопорождающих текстуальных связей между высказанным и явленным в действии, произнесенным и утаенным, сознательным и бессознательным, что было особенно важно при исследовании «следов» коммунитарного идеала в исторических источниках и поведении участников «интеллигентных» земледельческих общин.

По словам Р. Биниона, «человеческая история заключена в деяниях людей. Понять ее – значит понять, почему они делали именно то, что делали…Постижение истории через мотивы и мотивов через историю называется психоисторией. “Psyche” творит историю, которая в свою очередь делает ее интеллигибельной»258. Эта особенность психоисторического проекта легитимизирует характерное для настоящего исследования переключение внимания с причинно-следственных связей на объяснение через мотивацию.

Так же важным для данной работы было то, что психоистория отличается от большинства традиционных подходов к историописанию259, во-первых, тем, что для нее одним из средств понимания «прошлого» становится психологическая (или психоаналитическая) теория. Это означает, что исторические образы и события постигаются не в собственных терминах, а при посредничестве той или иной психологической концепции. Понимание и объяснение исторических источников вырастают не только из них самих, но являются и продуктами уже готовой теоретической модели, которая призвана, имея в виду определенную проблему, спровоцировать на временное единодушие всегда столь разнообразные и противоречивые свидетельства источников.

Во-вторых, данное направление расширяет круг своих источников за счет свидетельств не только исторических, но и современных, в которых историки ищут подтверждение своим гипотезам260. В каком-то смысле этот подход исходит из предположения об исторической неизменности человеческой натуры и универсальности некоторых измерений человеческого опыта, которые и делает предметом своего изучения, надеясь ухватить их не в своей «непосредственной» форме, а в доступных для изучения исторических проявлениях. Психологически-ориентированные теории «общинности» позволяют осмыслить коммунитаризм одновременно и как сознательный идеал, и как бессознательную потребность, и как универсально значимый, и как исторически обусловленный феномен.

Следует добавить, что и социология знания и психоистория сегодня тесно связаны с семиотическим подходом. Осознанные и артикулированные в текстах желания и поведение, мотивированное ими, отсылают наблюдателя к иным, скрытым желаниям и смыслам. Используя семиотический метод, историк будет учитывать эффект «семантической конденсации», при котором одни и те же «поверхностные структуры» - слова и выражения, описывающие «общинные» представления в текстах исторических источников, «могут репрезентировать собой несколько смыслов», и «в то же время несколько различных поверхностных структур способны выражать один и тот же смысл»261. На основе подобных наблюдений за коннотациями «общинности» коммунитарное движение, собственно, и было противопоставлено другим движениям с «общинными» идеологиями, и рассматривается как отдельное направление общественного движения.

Что касается частных психоисторических концепций, то особую важность для данной работы приобрело понятие психосоциальной «идентичности», разработка которого началась в трудах Э. Эриксона262 и которое, в противовес представлениям З. Фрейда о постоянной войне между культурой и природой, конституирует «относительно бесконфликтную зону» во взаимоотношениях индивидов и групп263. Эриксон сделал акцент на глубинной укорененности индивида в обществе, в его социокультурных институтах. Плодотворность понятия основана на том, что оно обеспечивает каркас, на базе которого есть возможность представить индивидуальные и социальные процессы как серии подпитывающих друг друга интеракций. Развитие данного концепта шло в направлении изменения образа идентичности как единого и бесконфликтного целого с определенным и устойчивым набором характеристик к пониманию его как прерывистой, текучей, неопределенной и ускользающей структуры с упором на процессуальность264, которое мы и постарались реализовать во второй главе.

Решение поставленных перед исследованием задач потребовало обращения к следующим специально-историческим и междисциплинарным методам:

  • историко-генетическому, аналитически-индуктивный аппарат которого был использован в первой главе для выявления, отбора и первоначальной систематизации подробных конкретно-исторических данных в целях конструирования и описания истории возникновения «интеллигентных» земледельческих общин, а также применялся на стадии накопления информации в процессе создания базы данных и стал эмпирической основой для описания коммунитарного идеала и процесса его трансформации;

  • феноменологическому методу, схватывающему в текстах исторических источников (в основном личного происхождения) смысловые проявления опыта переживания коммунитарного идеала, конституирующие его «культурные темы»;

- методу семиотического анализа, который выявляет знаки - смысловые единицы текстов исторических источников, их коннотативные значения и индивидуальные коды – идиолекты, организующие контекст; в психоисторической перспективе этот метод указывает на скрытые конгломераты смыслов и бессознательные интенции мышления; помогает методически уточнить терминологический аппарат исследования;

- историко-сравнительному методу, который дал возможность проследить развитие во времени феноменов сознания, отсылающих к теме «общинности», установить аналогии между различными историческими образами идеала совместной жизни, провести различие между разными версиями толкования «общинности» в революционном и коммунитарном движении;

- историко-типологическому, применение различающих и обобщающих процедур которого позволило говорить о существовании разных типов общинного сознания в общественном движении последней четверти XIX в., среди которых выявляется отдельный тип коммунитарного сознания;

- методу просопографии – особому варианту статистического, представляющему собой компьютерное исследование биографий участников коммунитарного движения на основе базы данных, включающей в себя унифицированную информацию о различных моментах жизни участников коммунитарного движения, позволяющей обобщить их количественные параметры.

Научная новизна исследования. Подобная постановка проблемы и намеченные теоретические и методологические подходы к ее решению имеют признаки научной новизны.

Во-первых, новой для российской историографии является сама постановка вопроса о содержании коммунитарного течения в общественном движении России, решение которого требует уточнения отечественной традиции изучения общественных движений последней четверти XIX в.

Во-вторых, выбранные подходы к решению поставленной проблемы позволяют описать и проанализировать коммунитаризм как особый социокультурный феномен, выявить новые историко-культурные смыслы, соответствующие понятию «коммунитарный идеал», изучить истоки его возникновения и тенденции развития. Научной новизной отличается и попытка опереться на психоисторический подход в исследовании истории российского общественного движения, реконструкция его и соответствующего ему исторического контекста «изнутри».

В-третьих, в научный оборот вводятся новые исторические источники, в том числе неопубликованные, повествующие о ранее незамеченных идеях, событиях и неизвестных биографиях, знание которых способно отразиться и на изучении других проблем отечественной истории. Частично данные этих источников были обобщены в базе данных просопографического характера в форме, делающей их сопоставимыми с результатами исследований других направлений общественного движения.

Апробация результатов исследования. Основные положения диссертации трижды обсуждались на кафедре отечественной истории нового времени Российского государственного гуманитарного университета в 1999-2000 гг., кроме того они были представлены в виде научных докладов на конференции «Семантика культуры рубежа веков» (Москва, РГГУ, 1999 г.) и заседании научно-теоретического семинара (Москва, МГУ, 2000 г.).

Структура работы. Диссертация состоит из введения, трех глав, заключения, списка источников и литературы и приложения. Во введении была сформулирована исследовательская проблема, даются характеристики ее научной актуальности и историографической новизны, определяются объекты и хронологические рамки исследования, его цель и задачи, рассматривается источниковая база, проводится анализ историографических подходов к изучению коммунитарного движения, излагаются методологические и теоретические принципы работы, ее новизна, а также обосновывается структура диссертации.

Выделение первой главы - «Земледельческие общины интеллигенции в российском коммунитарном движении» - связано с необходимостью реализации первой из задач, поставленных перед исследованием: реконструкции истории возникновения коммунитарного движения, выявления персонального состава «интеллигентных» земледельческих общин, основных идеологических черт движения, установления отличий данного направления общественной активности от других, близких к нему по форме воплощения идеала.

Вторая глава – «Коммунитарный идеал участников “интеллигентных” земледельческих общин» - продолжает решение проблемы, начатое в первой главе. В ней исследуются психологические смыслы коммунитарных устремлений российской интеллигенции и проводится феноменологическая реконструкция основных «культурных тем», значимых для участников российского коммунитарного движения последней четверти XIX в.

В третьей главе - – «Опыт реализации коммунитарных проектов участниками “интеллигентных” земледельческих общин» - решение проблемы, поставленной перед диссертацией, находит свое логическое завершение. В ней рассматривается процесс трансформации коммунитарного идеала в ходе совместной жизни в «интеллигентных» земледельческих общинах и изменение отношения к нему их членов, роль коммунитаризма в судьбах общинников и, отчасти, в «большом обществе».

В заключении подводятся общие итоги исследования, излагаются результаты изучения истории «интеллигентных» земледельческих общин последней четверти XIX в. и коммунитарного идеала их участников в качестве особого варианта проблематизации отношений между человеком и обществом.

В приложении приводятся именные списки членов каждой из 24-х изученных в диссертации общин, информация о которых вошла в состав базы данных.

Некоторое перераспределение функций между структурными частями работы выразилось в том, что подробный анализ источниковой базы вынесен из введения в первую главу.

^ ГЛАВА 1. Земледельческие общины интеллигенции в российском коммунитарном движении

Задачей настоящей главы является представление истории коммунитарного движения в качестве особого направления российского общественного движения XIX в. путем выявления конституирующих его идей и идеологий; субъектов – участников, сторонников, лидеров и идеологов; институтов - «интеллигентных» земледельческих общин, кружков, принципиальным интересом которых была коммунитарная проблематика, форм их активности; выстраивание событийной стороны истории движения, а также реконструкция источниковой базы его изучения.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   41

Похожие:

Гордеева И. А. «Коммунитарное движение в России в последней четверти XIX в. » iconКнига Лодона Линховоина не претендует на всесторонний анализ исторической...
И вместе с тем это повествование о пережитом и услышанном из уст знатоков старины является объективным документом, в котором зафиксированы...
Гордеева И. А. «Коммунитарное движение в России в последней четверти XIX в. » iconТема: балканы и кавказ в политике россии со второй четверти до середины 90-х г. XIX в

Гордеева И. А. «Коммунитарное движение в России в последней четверти XIX в. » iconТема: Россия в первой половине XIX века
Социально-экономическое развитие России в первой четверти XIX века. Внутренняя политика Александра I. Разработка проектов преобразований,...
Гордеева И. А. «Коммунитарное движение в России в последней четверти XIX в. » iconТема: внешняя политика россии и консервативное движение в XIX в
Режим черноморских проливов в XIX в. (1801 – 1894 г.): этапы и содержание договоров
Гордеева И. А. «Коммунитарное движение в России в последней четверти XIX в. » iconКоммпраистическое Движение России Виктор Лайчук Настройки опроса Ваше мнение о коммпраизме
Коммпраистическое Движение России новое, развивающееся движение, преследующее коммпраистическую идеологию
Гордеева И. А. «Коммунитарное движение в России в последней четверти XIX в. » iconКоллоквиум XIX-XX вв
Общественно-политические движение в п. XIX в.: революционные народники, «Земля и воля», зарождение марксизма
Гордеева И. А. «Коммунитарное движение в России в последней четверти XIX в. » iconПопытка либеральных реформ в первой четверти XIX века. Александр I и М. М. Сперанский

Гордеева И. А. «Коммунитарное движение в России в последней четверти XIX в. » iconОбщественное движение в россии во второй половине XIX века
Шестидесятники. Подъем крестьянского движения в 1861-1862 гг был ответом народа на несправедливость реформы 19 февраля. Это активизировало...
Гордеева И. А. «Коммунитарное движение в России в последней четверти XIX в. » iconЛитература и источники ко всему курсу а учебники основные История России XVIII xix веков
История России XIX – начала XX вв.: Учебник. 4-е изд., перераб и доп. /Отв ред. В. А. Федоров. М., 2006
Гордеева И. А. «Коммунитарное движение в России в последней четверти XIX в. » iconВнешняя политика России в конце XIX – начале XX вв. Русско-японская война
Основные направления внешней политики России в конце XIX – начале XX вв. Обострение противоречий между государствами
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница