Киев Издательство «Довіра»


НазваниеКиев Издательство «Довіра»
страница6/22
Дата публикации05.03.2013
Размер3.44 Mb.
ТипКнига
userdocs.ru > История > Книга
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22

Мифическая библиотека князя Ярослава

^ Украинские историки в дополнение ко всем грехам повесили на железноголовых монголов хана Батыя еще один — эти варвары уничтожили библиотеку Ярослава Мудрого!

Никто, естественно, не видел, как они ее уничтожали. Наматывали «бесценные» пергаменты вместо портянок на свои кривые кавалерийские лапы? Использовали для гигиенических нужд? Соскоблив кириллические буквы, пытались нацарапать поверх богомерзкие письмена, прославлявшие степного Бога Неба? Черт его знает! Ни один из «знавців старовини», проникнувшихся болью за истребленное культурное наследие, при разгроме Киева в 1240 году не присутствовал — тем громче их притворный вой, оплакивающий последствия посещения ордой Батыя киевской «хаты-читальни имени Ярослава Мудрого».

Но давайте задумаемся: а было ли что уничтожать?

В летописи о том, как Ярослав заставил переписчиков корпеть над какими-то книжонками, — пара строк. Распорядился — хлопцы сели за дубовые столы и, высунув от старания языки, взялись выполнять госзаказ. Вот и все. То, что получилось, якобы собрали при Софийском соборе. Откуда из этого убогого факта взялся вывод, что среди переписанного при Ярославе были какие-то выдающиеся тексты, чуть ли не превосходившие по качеству само «Слово о полку Игореве»?

Начнем с того, что Ярославу «на культуру» история вообще отвела не так много. Десятилетиями он упорно воевал за Киев со своими братьями — сначала Святополком Окаянным, затем Мстиславом Черниговским — и окончательно утвердился тут только после смерти последнего в 1036 году. Не успел утвердиться, как привалили печенеги. Пришлось срочно отгонять и их. Потом нужно было снаряжать неудачно закончившийся поход на Византию, строить вокруг Киева новую крепкую стену — на культурный подъем времени почти не осталось.

Русь XI века — полуварварская малограмотная страна. Библия толком не переведена. Ветхий Завет на русском языке появится только в Московии XV века. А при Ярославе Мудром даже большинство Евангелий — так называемые априкосные. Они содержат выдержки из текстов четырех евангелистов вперемешку. По сути это дайджесты, приспособленные к церковной службе — чтобы попу не искать в полном тексте, какой отрывок в какой день зачитывать еще более темной, чем он, пастве. Знаменитое своими картинками Остромирово Евангелие, переписанное в 1056—1057 годы дьяконом Григорием для новгородского посадника Остромира, как раз априкосное, упрощенное. А «четвероевангелия», содержащие полный текст, в эпоху Киевской Руси почти не попадаются! Для них попросту еще нет соответствующего читателя!

Не мог Ярослав Мудрый передать библиотеке Софийского собора и светские книги. Во-первых, это считалось не очень приличным. А во-вторых, отдавать было просто нечего. Свои «шедевры» легкого жанра написать еще не успели, а передирать зарубежные — не хватало грамотных специалистов. Как отметил еще в 50-е годы XX века далекий от псевдосенсационных построений профессор Н. К. Гудзий, «специфически светская литература, свободная от морально-религиозной окраски, бытовавшая в Византии все же в достаточном количестве, вовсе не была известна на Руси».

Только в XII веке, через сто лет после смерти Ярослава, переведут отрывки отдельных изречений Плутарха, Диогена, Аристотеля и составят из них сборник «Пчела» — удобное пособие для стиляг, не желающих портить глаза образования ради, но при случае не гнушающихся блеснуть вершками учености. Можно представить этих древних киевских «голохвастовых», поражающих обывателей своей эрудицией! Но даже они плод куда более поздней, чем ярославова, эпохи.

Тогда что же могло входить в состав библиотеки Софийского собора, кроме нескольких красочно переписанных Евангелий да двух-трех переводных византийских хроник, знакомящих древних русичей с мировой хронологией? Вы не поверите: уголовный кодекс! Да-да, та самая «Русская Правда» Ярослава, о которой говорят как о вершине его законодательного гения. Да еще Церковный устав его отца — Владимира Святого.

Именно эти «литературные» тексты дают представление о собирательном портрете читателя первой половины XI века. «Если кто кого ударит батогом, либо жердью, либо ладонью, или чашей, или рогом, или тыльной стороной руки, — гласит «Русская Правда», — то обидчик платит 12 гривен».

Столько же стоила забава, «если кто кого ткнет мечом, не вынув его из ножен, либо рукоятью меча». И ровно в такую же сумму оценивалось «выдергивание усов и бороды». Практиковали «читатели» времен Ярослава и угон чужих транспортных средств с целью развлечения от средневековой скуки: «если кто поедет на чужом коне, не спросив разрешения, то платит 3 гривны».

Но особенно дорого стоило, «если кто кого ударит по руке и рука отсохнет». Целых 40 гривен! В такую же сумму оценивалась человеческая жизнь, что не должно казаться странным. Ведь что такое в XI веке человек без руки? Живой труп! Ни пахать, ни служить в дружине он не годен. А нищенствовать в те времена не особенно было выгодно — даже работящий народ не переедал. Не позволяла примитивная экономика, основанная все на том же ручном труде.

Впрочем, за убийство можно было рассчитаться и по бартеру. По принципу: жизнь за жизнь. «Правда» Ярослава открыто разрешала кровную месть: «Если убьет муж мужа, то мстить брату за брата, или сыну за отца, или отцу за сына, или сыну брата, или сыну сестры, если не будет никто мстить, то 40 гривен следует заплатить за убийство».

Еще более забавен Церковный устав, в котором содержалась даже статья за то, когда «жена с женою» и «муж со скотиною». Зоофилов наказывали принудительной продажей в степь — «поганым», т. е. язычникам. Древние русичи жить рядом со своими скотоложцами не желали. И, по-моему, поступали совершенно правильно. Может, этим и убереглись от всякой заразы.

Вот такие тексты могли находиться в библиотеке Ярослава Мудрого. И их действительно могли уничтожить монголо-татары Батыя. А что касается «шедевров», то их еще просто не успели написать. Или подделать. Ведь даже «древняя» Велесова книга появится только в XX веке — когда вырастет число фальшивок на почве возросшей образованности масс.

^ Парикмахерская для половцев

Странно, но по страницам популярной литературы упорно кочует миф об «истинно арийском» внешнем виде степняков, населявших в XIXIIIвеках Дикое Поле. «Есть данные, — пишет в книге «Исчезнувшие народы» С. А. Плетнева, свидетельствующие, что половцы были в основном светловолосые и голубоглазые. Отсюда будто бы и произошло русское название — «половые», т. е. светлые, как полова солома».

Легко же писать кабинетной исследовательнице! Во-первых, начнем с того, что «полова» и «солома» — да­леко не одно и то же. Достаточно съездить к крестьянам в деревню — они их хорошо различают. Солома — это высушенные стебли ржи или пшеницы — длинные, свет­лые, красивые. Она годится как на подстилку скоту, так и на крышу для хат. А вот полова недаром синоним слова «дрянь». Полова, как пишет Владимир Даль, — «обой от молотьбы, отвеянная лузга». По цвету она, скорее, серо­ватая, грязная. По размеру — чуть длиннее ногтя. И уж никак не похожа на солому!

Так что если половцев и назвали в честь половы, то от­нюдь не за парадный внешний вид. Путешествовавший в 1253 году по причерноморским степям францисканский монах Гильом де Рубрук в отличие от современных спе­циалистов по древним кочевникам, видел их воочию. По­ловцы ему явно не понравились: «Даже когда мы сидели под своими повозками ради тени, так как в то время там стояла сильная жара, они так надоедливо приставали к нам, что давили нас, желая рассмотреть наши вещи».

Ничего необычного во внешнем виде этих назойли­вых людишек Рубрук не отметил. Скорее его поразили их гигиенические привычки, отличавшиеся полной бес­пардонностью: «Если у них появлялось желание опо­рожнить желудок, они не удалялись от нас и настолько, насколько можно бросить зерно боба; мало того, они производили свои нечистоты рядом с нами во взаимной беседе»... Ну скоты, и больше ничего! И ни слова о «светловолосости» и «голубоглазое™».

А между тем Рубрук был не просто послом француз­ского короля Людовика Святого, но и замечательным, го­воря по-современному, «журналистом». Он фиксировал все необычные, поразительные факты, которые удава­лось встретить на пути. Посетив готов, живших на южном берегу Крыма, он тут же отметил, что их «много» и что язык их — немецкий. Добравшись до татар, тщательно описал их внешность в главе «О бритье мужчин и наряде женщин»: «Все женщины удивительно тучны; и та, у кото­рой нос меньше других, считается более красивой». Но вот «европеоидности» половцев почему-то не заметил.

Молчат на сей счет и древнерусские летописи. Прав­да, «Слово о полку Игореве» упоминает о «красных дев­ках половецких», которых похватали (и, наверное, упот­ребили по назначению) храбрые русские дружинники. Но, отмечая внешнюю привлекательность пленниц («красные» — то есть красивые), поэт ничего не сообща­ет об их антропологическом типе. Мне же думается — как все-таки неприхотливы были наши предки! Даже ти­пичная половецкая девка, гадящая прямо не отходя от воза, казалась им «красной»!

Из летописей известно десять браков древнерусских князей с дочерьми половецких ханов. Даже такой знаме­нитый их враг, как Владимир Мономах, отнюдь не брез­говал половчанками. В 1107 году он женил своего сына — будущего Юрия Долгорукого — на дочери хана Аепы. Плод этого брака хорошо известен — Андрей Боголюбский, разоривший в 1169 году Киев. От этого Андрея остался череп, заботливо изученный известным антро­пологом Герасимовым. Герасимов воссоздал и внешний вид «гибрида»: широкое лицо, узкие глаза, круглая, как шар, голова степняка. Да с такой «рожей» не на святой Руси княжить, а урюк на базаре продавать!

Рассказать о себе сами половцы тоже не могли — от них остался только словарь XIV века. Да и то составлен­ный итальянцами. Нуждаясь для торговых дел в понима­нии местного языка, венецианские и генуэзские купцы записали самые важные, с их точки зрения, слова куманов — так называли они половцев.

Зато половцы сумели себя показать, изваяв сотни надгробных статуй, украшающих теперь археологичес­кие музеи Украины и России! Всех их отличает явное стремление к реализму — половецкие скульпторы изо­бражали именно тех людей, что лежали под надгробья­ми. Некоторые из них принадлежат скуластым широко­лицым мужчинам с лихо закрученными усами. Малень­кие зоркие глазки уверенно смотрят из-под плотно натянутых шапок, отороченных мехом. Руки держат ритуальную чашу.

Но особенно заметна монголоидность на женских изваяниях! Крошечные узенькие глаза, носики, букваль­но тонущие в толстых щеках. Этим фигурам, тем не ме­нее, свойственна своеобразная эротичность. Под камен­ными одеждами выпукло проступают полные груди и широкие бедра. Удобные для верховой езды штаны плотно обхватывают мощные ляжки.

Эталон половецкой красоты не должен нас удивлять. В степи часто случались стихийные бедствия. Проиг­ранная война означала потерю стада, голод и страдания. Описывая бедствия половцев в Крыму после поражения от татар, Рубрук отмечает: «Когда пришли татары, команы, которые все бежали к берегу моря, вошли в эту землю в таком огромном количестве, что они пожирали друг друга взаимно, живые мертвых, как мне рассказывал ви­девший это некий купец; живые пожирали и разрывали зубами сырое мясо умерших, как собаки — трупы». Ко­нечно, нарисованная Рубруком картина — отпечаток ка­тастрофы, уничтожившей владычество половцев в При­черноморье. Но и обычные годы выдавались нелегкими. В этих условиях особенно ценилась «женщина-консерва» — легко нагуливавшая сало и способная к деторожде­нию даже в голодный год.

Тогда как же возникла легенда о половцах — голубог­лазых блондинах? Первым это предположение выдви­нул в XIX веке русский историк-норманист А. А. Куник, пытаясь объяснить славянское название этого народа. Он и запустил идею, что «половый» означает «светлый», «соломенно-желтый». В XX веке в СССР норманистов не жаловали. Поэтому объяснение стало гулять по научным монографиям без ссылки на автора.

Но полова, как мы уже выяснили, — не желтая, а гряз­но-серая. Происходит это слово от другого похожего — «половина». Ровно столько получается этих отходов по­сле обмолота зерна. Появившись в середине XI века у границ Руси, первоначально половцы не переходили на правый берег Днепра — жили на левой половине. Отсюда и название. А стойкая ассоциация диких, не любящих мыться, зато гадящих где придется, варваров с половой довершила дело. Так куманы и стали половцами.

А вот в голубоглазых блондинов их перекрасили уже в XIX веке — в профессорских «парикмахерских» Мос­квы и Петербурга.

^ Подделка ли «Слово о полку Игореве»?
Сомнения в подлинности «Слова» высказывали с момента его открытия. По официальной версии, поэму обнаружил в 90-х годах XVIII века граф Мусин-Пушкин - бывший адъютант

екатерининского фаворита Григория Орлова. Выйдя в отставку, он занялся коллекционированием старинных книг и в одной из монастырских библиотек – Спасо-Ярославской - наткнулся на рукописный сборник. В нем будто бы и находился тот загадочный текст, который теперь известен любому двоечнику - «Слово о полку Игореве».

Находка вызвала сенсацию. Русские патриоты лико­вали. Наконец-то и у нас откопан шедевр, сравнимый с французской «Песнью о Роланде». А, может быть, даже лучше! Молодой Карамзин поместил в гамбургском «Обозревателе Севера» восторженную заметку, где были и такие слова: «В наших архивах обнаружен отрывок из поэмы под названием «Песнь воинам Игоря», которую можно сравнить с лучшими оссиановскими поэмами и которая написана в XII столетии неизвестным сочи­нителем».

При этом начинающий историк еще не подозревал, что изданные в 17б5 году в Англии «Песни Оссиана», с которыми он сравнивает русскую находку, только что признаны не сочинениями древнего барда, за которые их принимали, а мистификацией вполне современного Карамзину шотландского собирателя фольклора Джеймса Макферсона. «Оссиановские поэмы» должны были доказать, что старинная литература шотландцев, испытывавших комплекс национальной неполноценности, — ничуть не хуже, чум у англичан. Так почему бы не предположить, что и Мусин-Пушкин всего лишь пытался поднять самооценку восточных славян, вынужденных постоянно сравнивать себя с Европой?

Тем более, что саму рукопись «Слова о полку Игореве» практически никто не видел. По той же официальной версии она сгорела в Москве в 1812 году, во время войны с Наполеоном. Хотя неизвестно, раскуривали ли от нее свои трубки потомки Роланда - французские гренадеры - или протопили ею в отсутствие Мусина-Пушкина ка­мин необразованные русские мужички. Все же последую­щие перепечатки сделаны по первому изданию 1800 года, озаглавленному «Ироическая песнь о походе на по­ловцев удельного князя Новгорода-Северского Игоря Святославича». Все становится еще более загадочным, если мы вспомним, что «Слово» — не единственное про­изведение, рассказывающее об авантюрном броске Иго­ря в степь. Есть и еще одно! Но на него, хотя оно превос­ходно известно, стараются не обращать внимания - дабы не разрушить образ древнерусского витязя, гордо (если верить «Слову») изрекшего: «Лучше нам убитыми быть, чем плененными!»

Любознательному исследователю легко изучать древнерусскую историю XII века. Князей много. У каждо­го свой летописец. Во времена междоусобиц все писали обо всех. Какие мерзости стыдливо опустили новгород­цы, о тех упомянули киевляне. Что не рассказали галича­не, о том «настучали» потомкам черниговцы. Полная свобода слова! Поэтому тот «имидж» Игоря, к которому мы привыкли с детства, штудируя «Слово», мягко говоря, не соответствует действительности. А был он типичным князем-хулиганом своей эпохи!

В 1169 году юного, полного сил и энергии, Игоря Свя­тославича мы видим среди банды князей, ограбивших Киев. Инициатором нападения выступил суздальский князь Андрей Боголюбский. Впоследствии, уже в XX веке, кое-кто из националистических украинских историков пытался представить этот поход как первый наезд «москалей». Но на самом деле Москва тогда была всего лишь мелким острожком, ничего не решавшим, а в якобы «москальском» воинстве рядом с сыном Андрея Боголюбского - Мстиславом - почему-то оказались Рю­рик из «украинского» Овруча, Давид Ростиславич из Вышгорода и наш девятнадцатилетний черниговец Игорь с братьями - старшим Олегом и младшеньким -будущим «буй-туром» Всеволодом.

Разгром Киева был страшным. По свидетельству Ипатьевской летописи, грабили весь день, не хуже по­ловцев: храмы жгли, христиан убивали, женщин разлу­чали с мужьями и уводили в плен под плач ревущих де­тей: «И взяли они добра без счета, и церкви оголили от икон и книг, и риз, и колокола поснимали все эти смоля­не, и суздальцы, и черниговцы, и Олегова дружина...3аж-жен был даже монастырь Печерский... И был в Киеве сре­ди всех людей стон и печаль, и скорбь неутихающая, и слезы беспрестанные». Ай да Игорь, ай да патриот!

Кстати, по происхождению Игорь Святославич был «метисом» — от матери-половчанки он унаследовал го­рячую степную кровь, которая не раз бросалась ему в го­лову в самый неподходящий момент.

В 1184 году великий князь киевский Святослав отпра­вил объединенное русское войско на половцев. В похо­де участвовал и Игорь с неразлучным «буй-туром» Всево­лодом». Но стоило союзникам углубиться в степь, как между переяславским князем Владимиром и нашим ге­роем разгорелась дискуссия о методах дележа награб­ленного. Владимир потребовал, чтобы ему уступили место в авангарде - передовым частям всегда достается больше добычи. Игорь, замещавший в походе отсутство­вавшего великого князя, категорически отказал. Тогда Владимир, плюнув на патриотический долг, повернул назад и принялся грабить Северское княжество Игоря - не возвращаться же домой без трофеев! Игорь тоже не остался в долгу и, забыв о половцах, в свою очередь набросился на владения Владимира - переяславский город Глебов, который захватил, не пощадив никого.

А в следующем году приключился тот самый злосчас­тный поход, по мотивам которого создана великая поэ­ма. Вот только за кадром осталось то, что в составе Ипатьевской летописи содержится произведение, трак­тующее неудачу Игоря с куда более реалистических по­зиций. Историками оно условно названо «Повестью о походе Игоря Святославича на половцев». И неизвес­тный автор его рассматривает плен Новгород-северского князя как справедливую кару за погромленный русский город Глебов.

В отличие от «Слова», где многое дано только наме­ком, «Повесть о походе» представляет собой подробней­ший отчет. Игорь в ней выражается не высокопарным штилем, а вполне прозаическими достоверными фраза­ми. В «Слове» он вещает: «Хочу копье преломить край поля Половецкого с вами русичи, хочу либо голову свою сложить, либо шлемом испить из Дону!» А в «Повести» просто мучается от комплекса неполноценности, при­нимая опрометчивое решение продолжать поход, не­смотря на затмение: «Если нам не бившись вернуться, то срам нам будет хуже смерти. Пусть, как Бог даст».

Бог дал плен. Автор «Слова» кратко, стеснительно упоминает: «Тут князь-Игорь пересел из седла золотого в седло рабское», а летописец в деталях повествует, как предводитель распадающегося на глазах русского вой­ска пытается повернуть свою побежавшую легкую кава­лерию - «ковуев» (одно из вассальных степных племен), но, не догнав их, попадает в руки половцев «на расстоя­нии одного полета стрелы» от своих основных сил: «И пойманный Игорь видел брата своего Всеволода, который крепко бился, и просил он душе своей смерти, чтобы не видеть падения брата своего. Всеволод же так бился, что даже оружия в руке его было мало, и бились они, обходя кругом озера».

Тут на зарвавшегося авантюриста, по словам летопис­ца, находит раскаяние: «И рек тогда Игорь: «Помянул я гре­хи перед Господом Богом моим, как много убийств, кро­вопролитий сотворил я на земле христианской, как не пощадил христиан, но взял на щит город Глебов у Переяславля. Тогда немало зла испытали безвинные христиане - отлучали отцов от детей, брата от брата, друга от друга, жен от мужей, дочерей от матерей, подруг от под­руг, и все смятено пленом и скорбью было. Живые завидо­вали мертвым, а мертвые радовались, как святые муче­ники, огнем от жизни сей приемля испытание. Старцы умереть порывались, мужей рубили и рассекали, а жен -оскверняли. И все это сотворил я! Не достоин я жизни. А ныне вижу отмщение мне!»

Возникает вопрос: мог ли этого средневекового раз­бойника воспеть современник, хорошо осведомленный обо всех проделках князя Игоря? И не придумал ли Му­син-Пушкин свою историю с находкой «сгоревшей» ру­кописи, выполняя совсем другой социальный заказ?

Тем более что и другие доводы в пользу именно этой версии. Конец XVIII - начало XIX века - буйное время литературных мистификаций. О «находке» поддельных «Песней Оссиана», с которыми сравнили наше «Слово», мы уже упоминали. Но это не единственный пример. В той же Англии в 1770-х годах некий Томас Чаттертон со­чиняет произведения на средневековом английском языке под псевдонимом Томаса Раули - ученого монаха XV века. В 1810-х годах бурная полемика стоит вокруг «обнаруженной» Вацлавом Ганкой в Чехии «Краледвор-ской» рукописи, оказавшейся не старинным текстом, а подделкой, призванной поднять самооценку порабо­щенного немцами чешского народа.

В России же сюжеты «киевского» периода именно в это время входят в моду - на протяжении всего XVIII века, начиная с «Владимира» Феофана Прокоповича, одна за другой появляются исторические пьесы о Древней Руси - «Хорев» Сумарокова, его же «Синав и Трувор», «Владимир и Ярополк» Княжнина. Русская ис­торическая наука находится в зачаточном состоянии. Поэтому авторы самостоятельно роются в летописях в поисках тем - благо церковнославянский язык образо­ванные люди XVIII столетия знали с детства. А он весьма облегчал понимание древнерусских текстов. Что, если одному из таких неизвестных талантов — Мусину-Пуш­кину или кому-нибудь из его круга и пришла в голову мысль сочинить собственное произведение на таком поэтичном, дышащем стариной языке Киевской Руси?

Тем более, что сам Мусин-Пушкин историю обнару­жения рукописи «Слова о полку Игореве» рассказывал весьма скупо. Граф утверждал, что приобрел поэму в числе других книг у архимандрита Спасо-Ярославского монастыря Иоиля. Как удалось установить исследова­тельнице Г.Н.Моисеевой, сборник, в составе которого находилось «Слово», действительно принадлежал Спасо-Ярославской обители и числился в описи его руко­писных книг. Но не позднее 1788 года, как указанно в той же описи, он был «отдан». Кому - неизвестно. А в описи 1789 года та же рукопись значится уже «за ветхос­тью уничтоженной». Так когда же сгорел подлинник «Слова» — в 1812 году или все-таки двадцатью тремя го­дами раньше? И не означает ли это, что первоначально граф Мусин-Пушкин хотел убедить всех, что рукопись «Слова» буквально рассыпалась в прах - так ее «зачитали» древние книголюбы, а потом свалил все на куда более поэ­тичный московский пожар, подвернувшийся как нельзя кстати? Спасибо супостату Наполеону, замевшему все сле­ды с присущим ему размахом - куда масштабнее, чем ка­кая-нибудь монастырская плесень или крыса...

Поэтому среди русских ученых уже в начале XIX сто­летия появился ряд скептиков, сомневающихся в под­линности «Слова» — Каченовский, граф Румянцев (из­вестный коллекционер древних рукописей) и особенно Осип Сенковский - предприимчивый журналист и из­датель популярнейшей в свое время «Библиотеки для чтения».

Все это так. Однако на каждое из этих утверждений существуют не менее веское возражение. Мусин-Пуш­кин с неохотой рассказывал о подробностях своего от­крытия? Да ведь он фактически подтолкнул архиман­дрита Иоиля на должностное преступление, убедив спи­сать вполне приличную рукопись «за ветхостью» — фактически незаконно присвоив ее! Станешь ли болтать о таком громогласно?

Сомневались представители «скептической школы»? Так они сомневались во всем - даже в древности летопи­сей и сборника древнерусских законов «Русская правда». На то они и скептики.

И, наконец, просто невозможно представить себе чело­века XVIII века, соединившего в одном лице блистательный поэтический талант, абсолютную историческую эрудицию на уровне лучших историков XX столетия и... знание древ­нерусского языка как родного. Да, церковнославянский по­хож на него, но только в той степени, которая облегчает по­нимание. Не более. Тому же Мусину-Пушкину как первому издателю «Слова» пришлось к сочиненному им самим за­главию «Ироническая песнь о походе на половцев удельно­го князя Новгорода-Северского Игоря Святославовича» до­бавить подзаголовок: «Писанная старинным русским языком в исходе XII столетия с переложением на употребляемое ныне наречие». Сами издатели и то этот «старинный русский язык» понимали с трудом. Первое из­дание кишит такими примерами - старинные русские тек­сты писались без интервалов между словами. Разбивку Му­син-Пушкин «со товарищи» провели самостоятельно. Вот и получилось у них вместо «розно ся» — «рози нося» и вместо «кьмети» — «къ мети». Эти ошибки, затруднявшие понима­ние «Слова», были исправлены только значительно позже.

А то, что Игорь из поэмы совершенно не похож на Игоря из «Ипатьевской летописи»... Так ведь ни один ис­торический персонаж никогда не оценивался однознач­но! Поэму создавал придворный поэт. Или же человек, рассчитывающий на благосклонность князя. Тыкать «хо­зяина» мордой в преступления у него не было смысла. По­этому он и написал «Слово» о «славе славной Игоря Свя­тославича», умалчивая о его не менее позорном позоре.

Новое доказательство подлинности «Слова о полку Игореве» обнаружил не так давно петербургский иссле­дователь Даниил Аль. Он обратил внимание на одно из загадочных мест в так называемой «Степенной книге» — официальной истории Руси, скомпилированной в прав­ление Ивана Грозного. Полное ее название: «Книга сте­пенная царского родословия». Смысл этой книги состо­ял в том, чтобы изобразить русскую историю как смену княжений внутри той линии Рюриковичей, которая от киевского князя Владимира Святого шла к московскому царю Ивану.

В действительности схема была отнюдь не так про­ста. В начале XII века Киевское государство распалось на многочисленные уделы. Почти четыре столетия Русь оставалась раздробленной на части, пока большинство из них не объединила силой Москва. Составителям же «Степенной книги» надо было показать, что никакой раздробленности никогда не было - напротив того, предки Ивана Грозного всегда были самодержцами на Руси. В этом направлении и перекраивались летописи.

Так в «Степенной книге» появился рассказ о том, как Всеволод суздальский — пращур Ивана Грозного — на­кануне похода князя Игоря организовал победоносную экспедицию против половцев (в действительности ни­чего подобного не было) и как Игорь с братьями, якобы позавидовав успеху этого предприятия, сами отправи­лись в степь и были разбиты, и как Всеволод суздальский и Роман волынский (опять сплошная выдумка!), узнав об этом, двинулись выручать и выручили пленников.

Зачем понадобилась составителям «Степенной кни­ги» эта «клюква»? Ведь известно, что князь Игорь бежал из половецкого плена без посторонней помощи. Извес­тно также, что, порицая древнерусских князей за без­действие, автор «Слова» особо осуждает Всеволода суз­дальского, отсиживающегося на севере и не желающего принимать участие в обороне киевских земель. Все эти упреки — серьезный удар по репутации предка Ивана Грозного, повинного в развале Киевской Руси.

Поэтому наемные московские историки XVI века, творящие по заказу царя «красивое прошлое», и приду­мали небывалый поход Всеволода в степь, которому буд­то бы позавидовал князь Игорь.

Вставка из «Степенной книги» показывает, что «заказняк» был всегда и что в XVI веке «Слово» не только су­ществовало, но и пользовалось большой популярнос­тью. Иначе зачем его было оспаривать столь сомнитель­ным способом?

Объясняет эта версия и то, почему сохранился един­ственный экземпляр «Слова», попавшего уже при Екате­рине II в руки коллекционера Мусина-Пушкина. Другие списки просто уничтожали, чтобы они не «порочили» московско-суздальскую линию Рюриковичей. Суздаль­ские сепаратисты, превратившиеся в государей всея Руси, очень не любили, когда им напоминали о преступ­ном бездействии их предков. Ко времени же Екатери­ны II, принадлежавшей совсем к другой династии, кон­фликт был снят, и «Слово о полку» вновь вписалось в официальную версию русской истории, став символом имперского единства.


^ Как галичане развалили Киевскую Русь

В выпущенной во Львове в 1934 году и неоднократно перепечатанной в Канаде «Історії для дітей шкільного віку» есть очаровательная картинка «Москалі руйнують Київ». На ней бородатые гоблины в островерхих шлемах живописно режут, хватают за патлы и насилуют несчастных киевлян. Сердце кровью обливается.

Но почитав текст под картинкой, начинаешь искренне хохотать — оказывается, что «руйнують» они в 1169 году, когда никаких «москалей» еще в природе не существовало, а сама Москва едва прописалась на страницах истории. Ее и упоминают-то впервые в летописи всего двадцатью двумя годами ранее как крошечный городишко суздальского князя Юрия Долгорукого. По значению это было что-то вроде нынешнего райцентра. Поэтому писать, что в 1169 гфду «москалі руйнують Київ» — то же самое, что предположить, что для столицы нынешней Украины представляет опасность банда свинокрадов из Кобеляк.

Зато как-то подзабылось, что на самом-то деле Киевскую Русь развалили именно галичане — те самые прославленные Роман и Данило Галиццкие и еще несколько колоритных личностей, предшествовавших им. «Але українська держава не пропала через те, що Київ був знищений, — пишет уже упомянутая «Історія для дітей...» — Вона проіснувала ще потім з двісті літ. Тільки її ядро пересунулося на захід».

Какая наглая бандеровская брехня. Ясно, что ни с того ни с сего государственные ядра не двигаются. Двигают их исторические персоны. Причем обычно с сепаратистскими замашками. В XII веке Галич как раз и являлся таким ядром местного сепаратизма.

Удивляться этому не стоит. Галичане отличались от настоящих русичей всем — психологией, антропологическим типом и, (что важнее всего!) неславянским происхождением.

Да-да! Именно неславянским! Подсознательно уроженцы Западной Украины осознают это до сих пор. Даже те, которые вообще ничего не читали — ни исторических книг, ни отрывных настенных календарей.

Тот, кто общался с обитателями Львовской или Ивано-Франковской областей, знает местное выражение — «расовий галичанин». «Його дружина — расова галичанка!» — с гордостью скажут вам. Или: «Пан Зеник — то справжній расовий галичанин». И укажут на вертлявого «курдупеля» (коротконогого субчика, по-нашему) с идеологической истерикой в глазах.

Но если существует определение, то должно иметься и явление — какая-то местная галицийская раса. Попросту говоря, человечья порода, радикально не схожая с полтавчанами или черниговцами. Так из чего же она вывелась?

Разгадку можно найти в любой монографии по славянскому этногенезу.

На рубеже старой и новой эр славян в Галичине еще не было. Ее населяли носители так называемой «культуры карпатских курганов» — дакийское племя карпов. Древние даки — предки нынешних румын и молдаван. Во II веке при императоре Траяне их покорили римляне, основав на территории нынешней Румынии провинцию Дакия.

Но до самих Карпат и Верхнего Приднестровья завоеватели не дошли. Бедные местные территории, населенные отсталыми дикарями, попросту не интересовали уроженцев Италии. Овечьей шерсти у них хватало своей, а гоняться по полонинам за какими-то козлоногими сатирами ради одной воинской славы не имело смысла. Даков-карпов оставили в покое, предоставив им возможность существовать в своей «культуре карпатских курганов».

Так продолжалось до эпохи Великого переселения народов, когда с Волыни сюда стали просачиваться славяне. В V—VI веках эта часть даков, подпав под их власть, утратила свой язык и перешла на славянское наречие, естественно, исковеркав его. Из даков, подчинившихся римлянам, вышли румыны и молдаване. А из тех их остатков, которые признали превосходство славян, — нынешние галичане. Таким образом, не будет преувеличением сказать, что галичане — это по сути славянизированные молдаване.

«Історичний шлях культури карпатських курганів, — утверждает изданная в 1995 году в Киеве «Давня історія України», — е наочною ілюстраіцею асиміляції давніми слов'янами гето-дакіййів. Можливо, саме в цьому явищі полягають глибині причини своєрідноості слов'янських етнічних груп, що проживають нині в Карпатах».

Но почему «можливо»? Лично я, глядя на то, как скачут вокруг ватры гуцулы со своими национальными томагавками, ни на йоту не сомневаюсь в причинах этой „своєрідноості». Те же румынско-молдавские (гето-дакийские!) мелодии, те же горбоносые неславянские лица, точно такие же расшитые карпатскими цацками кептари шерстью вовнутрь. Пока молчат — вообще от молдаван не отличишь!

Под власть Руси прикарпатские земли попали поздно. Поначалу Киев соперничал за них с Польшей. Соперничал с переменным успехом, пока в конце X столетия Владимир Святой не отобрал их в составе так называемых «червенских городов». Отсюда и другое название Галичины — Червонная Русь. Столицей ее, кстати, сначала был не Галич, а Перемышль.

В начале XII века тут завелся необыкновенно вредный, пакостный и удачливый князь — отдаленный потомок Владимира Святого, приходившийся ему прапраправнуком. Носил имя Владимирко и, подобно Евгению Онегину, приходился «наследником всех своих родных». Те не отличались особой живучестью и мерли с завидной регулярностью. Жадный Владимирко радостно пригребал к себе их осиротевшие уделы и вскоре оказался самым видным князем в Галичине. Только последний родич — звенигородский князь Иван — не хотел умирать. Тогда Владимирко просто согнал его с места, вынудив податься в бродячие разбойники.

Став единственным князем большого шмата земли, Владимирко перенес свою столицу из Перемышля в Галич. Сделал он это потому, что Перемышль лежал на западной границе Галичины, а Галич — строго посредине. Отсюда было проще грабить подконтрольные территории.

Дальнейшая политика этого сепаратиста была проста. Кто бы ни утверждался в Киеве, он считал его своим заклятым врагом и, как мог, подгрызал центральную власть. В 1139 году киевским князем стал Всеволод Ольгович. Но Владимирко не считал его «за человека» и гнул свою линию на фактическую независимость от столицы Руси.

Всеволод собрал мощную коалицию князей, пригласил в помощь половцев и отправился на галицкого сепаратиста в поход. Устоять перед такими силами Владимирко не смог и под Перемышлем проиграл решающую битву. Но он был такой богатый и хитрый, что уговорил киевского князя помириться, уплатив 1400 гривен откупа (около 70 кг серебра). Забрав «налог», Всеволод убрался в столицу, а Владимирко — на охоту.

В принципе он дешево отделался. Денег у него было много. Днепровский торговый путь перекрыли половцы, от чего Киев постепенно слабел. Зато галичане держали под контролем всю торговлю по Днестру, немыслимо обогащаясь на транзите между Византией и Западной Европой.

Но Владимирко был такой жадный, что его ненавидели собственные бояре. И та охота чуть не стала для него роковой. Пока князь-паразит гонялся где-то под Тисменицей за диким зверьем, галицкая знать потихоньку передала власть его двоюродному брату — Ивану Берладнику — тому самому живучему родственнику, которого Владимирко некогда выжил из его удела.

Узурпатор вернулся с охоты и застал ворота Галича на замке. На стенах радостно гоготали сторонники враждебной партии. Но Владимирко упорно боролся за свое «рабочее место». Единственное, что он умел — это собирать мыто с проплывавших по Днестру купцов. Как он мог позволить лишить себя такой доходной профессии?

Осада продолжалась три недели. Наконец на Масленицу 1145-го князь-изгой вернул себе любимый город и, как пишет автор Ипатьевской летописи, «войдя в Галич, многих людей порубал, а других казнил казнью лютою». Иными словами, вояки его отличились и при штурме, и в результате последовавших за ним обдуманных репрессий.

Уследить за логикой событий середины XII века потрясающе трудно. Тем более описать в русле хоть какой-нибудь исторической концепции. По сути Русь представляла собой просто скопление деморализованного народа, который делили князья из расплодившегося рода Рюриковичей. Ведь все эти Владимирки, Всеволоды, Иваны Берладники — хоть и дальние, но родственники. Все они потомки великого князя Владимира Святого. Но земли для них не хватает, так как каждый оставляет многочисленных наследников. Перманентная гражданская война между князьями превращается просто в факт повседневного быта — такой же, как дождь, слякоть и падеж скота. Паны бьются — у мужиков чубы трещат.

Но уж никак не вписывается этот мутный хаос в схему «украинцы против москалей»! Не вписывается хотя бы потому, что лучшим союзником галицкого Владимирка в борьбе против Киева становится суздальский Юрий Долгорукий. Да-да! Тот самый, трижды проклятый авторами бесчисленных историй для детей «основатель Москвы».

Партнерство их настолько крепко, что Юрий Долгорукий даже отдает за сына Владимирка — Ярослава Осмомысла — свою дочь. Два провинциальных князька семейными узами скрепляют злодейский союз против Киева!

А в Киеве новый суверен — внук Владимира Мономаха — Изяслав. Сначала он разбивает суздальского Юрия, а потом галицкого Владимирка. Причем разбивает так, что тот готов на все, на любой выкуп. Лишь бы ему сохранили жизнь. Даже умоляет союзника Изяслава — венгерского короля Гейзу — замолвить за себя словечко. «Просите короля, — говорит он своим послам. — Пусть не выдаст меня Изяславу».

К Изяславу хитрый галичанин тоже шлет посольство со словами: «Брат! Я кланяюсь тебе и каюсь за свою вину, потому что виноват я. Ныне же, брат, прими меня к себе и прости меня...» И, как ни странно, прощелыгу в очередной раз прощают! Все садятся пировать в шатре у венгерского короля, а к Владимирку отправляют гонца с крестом, который тот на радостях целует, присягаясь быть вечно преданным киевскому князю. По условиям мира, он должен вернуть все захваченные у киевлян города и признать себя вечным вассалом Изяслава.

Но как только войска расходятся по домам, Владимирко забывает о крестном целовании. Ипатьевская летопись сохранила нравоучительный рассказ о киевском после, боярине Петре Бориславиче, который напомнил галицкому сепаратисту о нарушенной присяге: «Княже! Ты крест целовал!» В ответ Владимирко только ехидно ответил: «Вот этот маленький крестик? Иди отсюда и езжай к своему князю!»

Но стоило Петру Бориславичу выехать с княжьего двора, как Владимирка разбил паралич. «Ой! — только и успел сказать клятвопреступник, выходя из церкви Спаса, где отстоял вечерню. — Кто-то ударил меня в плечо». И рухнул без сил. В тот же вечер хитрец скончался.

Перепуганный Ярослав Осмомысл вернул киевского посла и подтвердил свою зависимость от стольного града. Божье чудо на полвека отдалило развал Руси. Но после смерти Ярослава Осмомысла и пресечения его рода новая династия галицких князей снова подняла знамя борьбы против Киева.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22

Похожие:

Киев Издательство «Довіра» iconРазмещение к-во мест Цена   Болгария  Авиабилеты Киев-Бургас ow / Бургас
Спец. Цена«венрия для тебя» / Киев- львов- будапешт- сентендре- вышеград- вена –Эгер- львов- киев / 3*
Киев Издательство «Довіра» iconДиалектика • Санкт-Петербург • Киев Москва' ббк (Ю)88. 6 Б75
...
Киев Издательство «Довіра» icon1 гну «Государственный центр инновационных биотехнологий», Киев 2
Гу «Институт эпидемиологии и инфекционных болезней им. Л. В. Громашевского намн украины», Киев
Киев Издательство «Довіра» iconГеоргий Почепцов Паблик рилейшнз для профессионалов Об авторе Введение
Москва, 1998), Теория и практика коммуникации (Москва, 1998), Имиджелогия: теория и практика (Киев, 1998), Информационные войны....
Киев Издательство «Довіра» iconНазвание тура
«Венгрия для тебя» / Киев- львов- будапешт- сентендре- вышеград- вена –Эгер- львов- киев / 3*
Киев Издательство «Довіра» iconНазвание тура
«Венгрия для тебя» / Киев- львов- будапешт- сентендре- вышеград- вена –Эгер- львов- киев / 3*
Киев Издательство «Довіра» iconНазвание тура
Спец цена «Венгрия для тебя» / Киев- львов- будапешт- сентендре- вышеград- вена –Эгер- львов- киев / 3*
Киев Издательство «Довіра» icon       Стоимость:  130€ Дата выезда
Киев/Львов – Будапешт – Вена – Зальцбург – Замки Баварии Мюнхен –  Эгер Эгерсалок Львов/Киев
Киев Издательство «Довіра» icon       Стоимость:  150€ Дата выезда
Киев/Львов – Будапешт – Венеция – Флоренция – Милан – Верона+озеро Гарда – Эгер – Львов/Киев
Киев Издательство «Довіра» icon       Стоимость:  155€ Дата выезда
Киев/Львов Будапешт – Венеция –Милан– Ницца Грасс Монако – Верона Эгер – Львов/Киев
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница