Эта поучительная история произошла во Франции xix века. Видимо, кто-то сочтет странным, что рассказчик так жестко говорит о женщинах, но иногда они этого


НазваниеЭта поучительная история произошла во Франции xix века. Видимо, кто-то сочтет странным, что рассказчик так жестко говорит о женщинах, но иногда они этого
страница10/14
Дата публикации14.05.2013
Размер1.26 Mb.
ТипРассказ
userdocs.ru > История > Рассказ
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14


Жильдас худел и бледнел на глазах. Флора, не скрываясь, сокрушалась об этом. Изумленная публика что в Париже, что в Сентонже относила симптомы недомогания на счет творческой лихорадки и в голос кричала о потребности во вдохновении. Я бы тоже вслед за всеми начал различать ореол над головой юноши, если бы не видел, как совсем недавно он пылко устремлялся между ног горничной.

Поначалу Жильдас не без раздражения, для виду, отказался от общения с музами и пустился по течению во всем, что касалось этой комедии. Он ничего не сказал мне, я ничего не сказал ему, но если кто-нибудь по чистой случайности, без всякого злого умысла, заводил речь о случае, похожем на наш, то есть на его случай, почему-то краснел я, а не он. Мы никогда не вспоминали о «вечере в оружейном зале», как я называл его про себя, и у Жильдаса хватило вкуса по крайней мере несколько дней после этого не исчезать при моем появлении. А я проводил с ними столько же времени, сколько и остальные приглашенные, то есть был с ними все время. Завтрак у кого-нибудь, верховые прогулки, охота, рыбалка, балы, обеды и ужины следовали друг за другом в таком ритме, которого Ангулем до сих пор не знал. Даже Артемиза порой пошатывалась к полудню, и я начал различать в ее рыжеватых волосах белые нити.

Но еще сильнее возраст сказывался на ее супруге Оноре-Антельме д’Обеке. Я подозревал, что он обуреваем той же страстью, что и Жильдас, и не мог взять в толк, как эта шлюшка умудрилась завлечь вместе с мужланами еще и двух бравых господ. У обоих был измученный вид. Они словно несли на себе, от кистей рук до шеи, отметины, горящие знаки, воспоминания, прожигающие до костей. И все из-за женщины, которую они видели, только когда она им прислуживала. При ее появлении оба глядели в другую сторону, в то время как остальные гости мужского пола не сводили с нее глаз. Если Жильдас смотрел только на Флору и, не могу отрицать, смотрел с любовью, то Оноре с его явно нарочитым безразличием начал тревожить Артемизу. Кончилось тем, что она что-то заподозрила, и это стало для нее ударом и по самолюбию, и по чувствам: ее простофиля муж, который всю жизнь был рогат и ничего не имел против, действительно способен изменить ей с простолюдинкой! Вот если бы Оноре влюбился в Роан-Шабот, она была бы довольна. То, что Оноре переспал со служанкой, ее не беспокоило, но она представить себе не могла, что вне объятий он продолжает думать об этой простолюдинке.

А он о ней думал. Это было как наваждение. Его розовые щеки пожелтели и сморщились. Он много пил и совсем перестал интересоваться делами. Раньше он раз по десять в месяц скрупулезно проверял свои счета, а теперь даже не заглядывал ко мне в контору. И в тот день, когда я его по-дружески за это пожурил, он на удивление грубо огрызнулся:

– А что вы от меня хотите, старина Ломон? В моем случае деньги ни к чему…

Он произнес это хриплым, дрожащим голосом, и это заставило меня запереть дверь и придвинуть ему кресло, в которое он буквально рухнул, а затем поведал мне свою историю.

Тут действительно было от чего упасть. Есть беды, которые, в отличие от счастья, всегда торжествующего, бесчестят человека. Пусть моя страсть к Флоре и делала меня смешным, печальным и покорным, но утешало то, что она не затронула ни моей души, ни разума. Нет ничего позорного в том, чтобы любить достойную женщину, такую как Флора. Но эта шлюшка из буфетной!.. Похоже, она всегда была готова отдаться и быстро уступала желаниям своих воздыхателей. Но таким манером она их скорее оскорбляла, чем доставляла им удовольствие. Пламя, сжигавшее их память, становилось невыносимым. Смутная потребность в женщине вообще превращалась в неотступное желание, нацеленное на конкретную особу: на Марту. И желание возрастало, когда Марта остывала. Едва они утоляли желание, как она ускользала, надавав обещаний, не приходила, не хотела их видеть. Она назначала свидания в каких-то немыслимых закоулках и либо прибегала и отдавалась, как самка, либо вообще не являлась без всяких объяснений. Но особенно меня удивило то, что она ни с кого не брала ни экю, ни су. Ни с кого. Если только не сдирала какие-то копейки с тех двоих мужланов, у которых и так не было ни гроша, когда разделяла их гнусные фантазии. Эта троица состязалась в испорченности, давая друг другу уроки разврата и садизма, о которых Оноре говорить отказался. Кажется, он случайно, помимо воли, присутствовал при одной из оргий. Но, вслушиваясь в его слова, я понял, что если это и было помимо воли, то уж точно не случайно. Девица намеренно сделала так, чтобы он застал ее с двумя другими, и навязала ему зрелище, которое я назвал «пороком», с маленькой буквы, а Оноре именовал «Сладострастием», с большой. Как мог Жильдас пасть на колени перед этими объедками со стола толстого префекта и двух слуг? Ведь он обладал самой соблазнительной, самой чистой, самой очаровательной из женщин! И она любила его – и как любовника, и как любящее существо. Должно быть, я процедил этот вопрос сквозь зубы, потому что Оноре, оборвав свои жалобы, бросил на меня холодный и отчаянный взгляд.

Что тут скажешь?.. Я и сейчас вижу эту сцену: я сижу за рабочим столом предшественников префекта, а сами они глядят на меня со стены, где их портреты окружают портрет Луи Филиппа. В кабинете тихо, сквозь закрытые ставни пробивается солнце, за дверью слышны голоса подчиненных Оноре и шелест бумаг. А хозяин этот маленького мира сидит напротив, в двух шагах от своего дома и в десяти тысячах миль от его обитателей, и сражается со своим кошмаром. Здесь только светлые полосы от ставней напоминают о том, что снаружи, на просторной площади, светит солнце. В его лучах танцуют пылинки, а там, где они ложатся на паркет, в них, словно подмигивая, поблескивают носки башмаков Оноре.

Такое подмигивание было мне очень кстати, ибо в рассказе Оноре при всей его смехотворности, наивности и мелодраматической высокопарности сквозили мрачные и тревожные тени. При моем «Как он мог?», адресованном Жильдасу, Оноре поднял голову и повторил: «Как? Как?» При этом он повернулся ко мне лицом, и я увидел налитые кровью глаза и распухшие губы, которые он, без сомнения, раз десять закусил во время рассказа. Вид этих распухших губ не вязался с выражением верхней части лица, и лицо оказалось изуродовано какой-то мерзкой, сообщнической гримасой.

– Видите ли, Ломон, – сказал он своим сиплым и жестким голосом, к которому вернулось высокомерие, подобающее префекту, – та, о ком я вам рассказал, – не простая шлюшка. Д’Орти предложил ей тысячу экю, чтобы она стала его экономкой, а не служанкой. А знаете ли вы, что Дуаллак хотел оборудовать и меблировать для нее свой охотничий павильон в Конфолане? И что она отказалась и от денег, и от павильона, и от мебели? А вам известно, что двое ее воздыхателей вчера вечером бились за нее на ножах и один из них при смерти? Он ее звал, но она не пришла. А знаете, что мужчины готовы для нее на все и сделают все, о чем она ни попросит, именно потому, что она ничего не требует? Все, один за другим…

– А я? – спросил я со смехом, чтобы остановить этот поток нелепостей. – А я-то что могу ей предложить? Что я могу пообещать?

– Ваше молчание, – ответил он. – Только ваше молчание. Ей больше ничего от вас не надо.

Меня вдруг охватило бешенство, бешенство оттого, что он все знал.

– Я дам себя убить за Флору и не желаю, чтобы ее вмешивали в буфетные и конюшенные амуры! У нее нет ничего общего с этими животными случками, которые вы именуете своей судьбой. И она будет от этого далека, уверяю вас!

Я его чуть не ударил, но меня опередил удар грома. Его раскаты загремели с низкого неба над площадью, подул сильный ветер, и на всех окнах разом захлопали ставни. Солнце внезапно скрылось, и я помимо воли быстро взглянул в окно. Там было на что посмотреть. В воздухе кружились не только разбросанные на площади газеты и сухие прошлогодние листья, но и всяческие отбросы, должно быть, прилетевшие с окраин: осколки стекла, пучки соломы, лоскутья ткани – в общем, мусор, которого не ведал богатый квартал. И было что-то зловещее в этих предметах нищенской жизни, порхающих на фоне нашего благополучия, в осколках иного мира, который располагался не более чем в двухстах метрах от нашего. Обитатели домов на площади, как и я, изумленно и возмущенно глядели в окна на все это помоечное многообразие. Я резко отпрянул и чуть не сшиб с ног Оноре, который стоял у меня за спиной и тоже смотрел в окно.

– Ладно, сядьте, Оноре, – сказал я. – В конце концов, способов завалить девчонку не так уж много. Согласно учению индусов, не более тридцати шести. Лично мне известно намного меньше. Но удовольствие остается тем же, ни больше ни меньше.

Наступила тишина, потом раздался тихий голос Оноре:

– Гораздо больше и гораздо меньше, клянусь вам.

И этот сиплый шепот подействовал на меня сильнее, чем все предыдущие лирические излияния. Он больше ничего не говорил, ни на что не жаловался и, похоже, даже не страдал. Но в причудливой атмосфере грозового вечера, с резким запахом жасмина, долетавшим с другой стороны площади, я вдруг увидел, что Оноре обречен, что практически он уже умер.

– Я попрошу Флору, чтобы она отослала служанку, – в отчаянии прошептал я.

Было совершенно очевидно, что для Оноре это единственный шанс избавиться от маржеласской гетеры. Но сквозь свой эгоизм и привычную меланхолию я ощутил опасность, близость катастрофы, которая вот-вот произойдет, и это было важнее всех моих личных надежд.

Оноре поднял на меня глаза загнанного зверя и только и смог сказать:

– Если она уедет, я поеду за ней. Вы понимаете, Ломон?

Эта фраза меня окончательно доконала.

Вернувшись в Нерсак, я бросился на кухню, но ни анжуйское, ни сыр, который обычно действовал подкрепляюще, меня не успокоили.

Д’Орти давал в своем замке большой бал, и, поскольку замок располагался довольно далеко от Ангулема, приглашенные вынуждены были заезжать с ночи. Кроме того, каждый вез с собой горничную или слугу, чтобы одеться к балу. Я решил воспользоваться случаем и объясниться с этой Мессалиной. Ничего не сказав Флоре, я вызвал Марту запиской и, чтобы окончательно ее убедить, взял с собой побольше денег. Рассказы Оноре о том, что она отказывалась от вознаграждения, ничего для меня не значили. Должно быть, предложенные ей суммы, в отличие от моей, были слишком малы. Другого объяснения ее поведению не было, потому что она не любила никого из тех, кто предлагал ей блага. Я мог допустить, что ее пленила красота Жильдаса, ибо в ходе своей исповеди Оноре сознался, что не смог овладеть ею на рассвете в конюшне. Девица, конечно, была шальная, этакая ошибка природы, и улыбочка, которой она меня наградила из-за плеча Жильдаса, когда я их застал, и насмешливый блеск в глазах говорили о том, что людьми она не дорожит. Значит, дорожит деньгами. Эти штучки я знал хорошо, ремесло нотариуса много раз показывало мне, насколько алчны и ловки могут быть женщины. Короче, я решился пустить в ход власть и щедрость, и, если сумма в тысячу экю сможет освободить моих друзей от этой фурии, с моей стороны жертва будет не так уж велика по сравнению с тем, чем я уже пожертвовал, потеряв романтические надежды. Я выехал после службы в Коньяк в экипаже Оноре и по дороге не смог избежать очередной порции его излияний. Бедняга проговорил всю дорогу.

– Я ненавижу ее, – говорил он, глядя в окно с таким видом, словно мы ехали по незнакомой местности. – Я ненавижу ее, и в то же время мне хорошо только с ней.

Он напомнил мне тех просителей, которые только задним числом понимают, что все их залоги никогда не вернутся. В его случае тело, которого он домогался, было ему тут же предоставлено, а в заклад попали его собственная жизнь, репутация и карьера. Что же до дополнительной выгоды, то она измерялась страданием и одержимостью. Его желание уже не было тем смутным волнением, которое испытываешь к незнакомке. Его заменили будоражащие образы, движения и воспоминания. Полумрак сменился ярким, слепящим светом огромного солнца, к которому он шел с широко открытыми глазами, балансируя над тем уголком памяти, что хранил пугающе точные воспоминания. Всем известно, что, слушая новую музыку или пробуя новое блюдо, насыщаешься не открытиями, а сравнениями и воспоминаниями. Наивысшее наслаждение никогда не бывает новым ощущением, оно всегда должно о чем-то напоминать и от чего-то отличаться. Память, должно быть, сильно донимала и Оноре, и Жильдаса, и вид у них был измученный. Да они и были мучениками. Оба они, по ее просьбе или насильно, написали любовные письма этой поганке, и она их читала и перечитывала, чтобы лучше запомнить и цитировать потом некоторые фразы. Обоим она зачитывала отрывки во время свиданий, и яркие, прочувствованные слова, с мукой написанные в ночной лихорадке, становились непристойными и уродливыми, когда их читали вслух. Словно чернила, выцветая на солнце, мало того что лишали выражения смысла, а наоборот, придавали им противоположный смысл, мерзкий и похабный. К тому же она ошибалась или нарочно перевирала слова, читая одному отрывки из письма другого, и хохотала, когда бедняга в отчаянии пытался сохранить достоинство и исправить ошибку, убеждая ее, что она перепутала отправителя. Это смешило ее до слез. «Ба! – заливалась она. – Да у обоих писем один отправитель!» Оноре она называла не иначе как «Префект вкусных шампиньонов». Возвращаясь со свиданий в мрачных густых зарослях, он был целиком в руках этой дряни, готовый на все, лишь бы ее не потерять. Эта-то полная капитуляция и раззадоривала Марту. Оноре уже не обижался, без конца слушая издевательски вычитанные фразы из чужих писем (д’Орти тоже ей писал), и в конце концов перестал находить их смешными. Похоже, сопротивлялся один Жильдас. Он отказывался отступиться от Флоры и пропускал мимо ушей жестокие колкости Марты, хотя та и твердила Оноре, что именно Жильдас доставлял ей самое сильное наслаждение. Она постоянно попрекала Оноре его невзрачной внешностью и превозносила красоту Жильдаса. Похоже, Жильдас был единственным, кто действительно был способен ее увлечь, а любовь и богатство остальных господ она высокомерно отвергала. Но если она любила Жильдаса, то почему бы ей не убежать с ним вместе? Теперь он был богат, его пьесы и книги хорошо продавались. А если не любила, то зачем заниматься с ним любовью с тем неистовством, которое в красках описывал бедняга Оноре?

Я не случайно завел речь о Марте, прежде чем по-настоящему вывести ее на сцену: мне необходимо, чтобы все увидели, что это была за женщина.

И все же кого это я так боюсь ввести в заблуждение? Пора мне остановиться. Да простят меня литературные боги, но теперь, каждый вечер склоняясь над своей тетрадью, я испытываю удовольствие и зачастую забываю о времени. Бывает, что пропускаю ужин, и тогда моя домоправительница зовет меня с лестницы, беспокоясь о моем здоровье. Но во время обеда она нынче была довольна, потому что ел я прекрасно и был в отличном расположении духа. Я ликовал, как на удачном судебном заседании, и за столом со мной сидели Флора, Оноре, д’Орти и Марта, которой я, как мне казалось, вернул жизнь. Я произносил молчаливые тосты в честь Оноре и моих умерших друзей, исчезнувшего врага и утраченной навсегда возлюбленной.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

Похожие:

Эта поучительная история произошла во Франции xix века. Видимо, кто-то сочтет странным, что рассказчик так жестко говорит о женщинах, но иногда они этого iconВопросы к экзамену Общая характеристика культуры и искусства XX века....
Художественная жизнь Франции последнего десятилетия XIX и первых лет 20 века. Символизм
Эта поучительная история произошла во Франции xix века. Видимо, кто-то сочтет странным, что рассказчик так жестко говорит о женщинах, но иногда они этого iconРассказчик и автор в сатире Салтыкова-Щедрина: проблема дистанции...
Периодизация истории русской литературы последней трети XIX века. Ее обоснование
Эта поучительная история произошла во Франции xix века. Видимо, кто-то сочтет странным, что рассказчик так жестко говорит о женщинах, но иногда они этого iconАнглийские волшебные сказки
«они вышли вон» из печи; to come – приходить), they were that overbaked (они так подгорели: «они были так перепечены») the crusts...
Эта поучительная история произошла во Франции xix века. Видимо, кто-то сочтет странным, что рассказчик так жестко говорит о женщинах, но иногда они этого iconХуррем продолжает разговор с Ибрагимом в его кабинете, где присутствует...
Но тот отвечает. Что это уже не игры, а ей настает конец. Так как эта шпионка предстанет перед султаном, она покушалась на жизнь...
Эта поучительная история произошла во Франции xix века. Видимо, кто-то сочтет странным, что рассказчик так жестко говорит о женщинах, но иногда они этого iconEnglish Fairy Tales Английские волшебные сказки
«они вышли вон» из печи; to come — приходить), they were that overbaked (они так подгорели: «они были так перепечены») the crusts...
Эта поучительная история произошла во Франции xix века. Видимо, кто-то сочтет странным, что рассказчик так жестко говорит о женщинах, но иногда они этого iconЗаметка автора: Эта история произошла за несколько лет до событий...
Они оставили машину у ворот порта, когда кровь начала сочиться из вентиляционных решеток
Эта поучительная история произошла во Франции xix века. Видимо, кто-то сочтет странным, что рассказчик так жестко говорит о женщинах, но иногда они этого iconДо, Ре, Ми, Фа, Соль, Ля, Си
Маму они не помнили, жили с папой Скрипичным ключом. Ноток было так много, и они все были так похожи друг на дружку, что папа Скрипичный...
Эта поучительная история произошла во Франции xix века. Видимо, кто-то сочтет странным, что рассказчик так жестко говорит о женщинах, но иногда они этого iconОбщая характеристика исторической эпохи (10-30-е гг. XIX века)
Царь сам был первым дворянином, крупнейшим землевладельцем страны. Иногда между царем и некоторыми группировками дворянства возникали...
Эта поучительная история произошла во Франции xix века. Видимо, кто-то сочтет странным, что рассказчик так жестко говорит о женщинах, но иногда они этого iconМорис Дрюон Крушение столпов Серия: Конец людей 2
Они – сильные мира сего. Во Франции в середине тридцатых годов XX века мало кто мог соперничать с ними. Но ход времени неумолим
Эта поучительная история произошла во Франции xix века. Видимо, кто-то сочтет странным, что рассказчик так жестко говорит о женщинах, но иногда они этого iconПроверочная работа по стилям 19-начало20 века
Франции (1860 гг.), началом которого принято считать вторую половину XIX века. Обычно под термином … подразумевается направление...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница