Эпштейн М. Знак пробела: о будущем гуманитарных наук


Скачать 273.72 Kb.
НазваниеЭпштейн М. Знак пробела: о будущем гуманитарных наук
страница1/3
Дата публикации17.05.2013
Размер273.72 Kb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Культура > Документы
  1   2   3
Михаил Эпштейн

Методы безумия и безумие метода

Эпштейн М. Знак пробела: О будущем гуманитарных наук. - М.: НЛО, 2004, с. 512-540.


Хоть это и безумие, в нем есть свой метод

У. Шекспир. Гамлет (акт 2, сцена 2)

Не дай мне Бог сойти с ума...

А. Пушкин

Тема этой работы — два вида безумия, поэтическое и философское, или экстатическое и доктринальное. Безумие при этом рассматривается не как медицинский факт, а как культурный символ. Не клиника, а поэтика и метафизика безумия. Я постараюсь показать связь безумия с наклонностями творческого ума и охарактеризовать метод критического чтения, основанный на гипотезе авторского безумия, а затем кратко очертить и самокритическую сторону этого метода.

Предисловие

Безумие — это язык, на котором культура говорит не менее выразительно, чем на языке разума. Безумие — это не отсутствие разума, а его потеря, т. е. третье, послеразумное состояние личности. В природе есть беззвучие, тишина, но молчание свойственно лишь говорящим. В природе есть неразумность, немыслие, но безумие свойственно лишь мыслящим и разумным.

512

Безумие примерно так относится к уму, как молчание — к речи. Хотя внешне, по своему акустическому составу, молчание тождественно тишине и означает отсутствие звуков, структурно молчание гораздо ближе разговору и делит с ним интенциональную обращенность сознания на что-то. Смысл сказанного задает и дальнейший смысл несказанному. Как говорил Гуссерль, сознание есть всегда «сознание-о». Безумие тоже может быть формой сознания, способом его артикуляции, и занимать законное место в ряду других форм: думать о-., говорить о..., писать о-, молчать о..., безумствовать о-... Влюбленные могут говорить, а могут и молчать о своей любви. О чем невозможно говорить, о том можно молчать — именно потому, что молчать можно лишь о том, о чем можно и говорить. О чем можно мыслить, о том можно и безумствовать.


Особенно это относится к тем безумцам и молчальникам, которые когда-то блистали умом и словом. Они имеют право на вопрос: о чем они молчат, о чем безумствуют. Своим творчеством они уже вошли в то поле «о-ности», интенциональности, из которого нет исхода. Все разрывы, паузы, зияния в этом поле полнятся смыслом, как язык полнится паузами и пробелами, сосредотачивая в них свой (за)предельный. иначе не выразимый смысл. Как война есть продолжение политики иными средствами, так безумие есть жизнь ума, продолженная иными средствами.


Этот вопрос о чем? — витает над безумием Ницше, сама философия которого оправдывала безумие вообще и тем самым предвосхищала его собственную болезнь. «Почти повсюду именно безумие прокладывает путь новой мысли». Не означало ли это, в случае Ницше, что и обратное верно: новая мысль проложила путь безумию?

513

Есть две жертвы, или два героя, поэтического безумия, которые своим разительным сходством позволяют резче выделить общую закономерность — связь безумия с поэтической устремленностью самого ума.
1. Гельдерлин и Батюшков


Нам Музы дорого таланты продают!.

Константин Батюшков

Словно в небесное рабство продан я...

Фридрих Гельдерлин
Гельдерлин (1770—1843) и Батюшков (1787—1855) — почти современники: немецкий всего на семнадцать лет старше русскою. Оба принадлежат эпохе, получившей название романтизма. Оба великие— но в тени еще более великих: Гете, Пушкина. И какая похожая судьба!


Оба прожили в свете сознания, в благосклонности муз ровно половину своего земного срока. Батюшков жил 68 лет 34 из них — поэтом, 34 — идиотом. И у Гельдерлина так же надвое и так же поровну разбита жизнь, словно есть в ней чей-то беспощадно строгий расчет: прожил 72 года, первую половину (36 лет) — мечтателем, странником, влюбленным, вторую (тоже 36) — домоседом,

514

кротчайшим из дураков. Этот провинциальный Тюбинген и периферийная Вологда,где провели они остаток дней (а в остатке— половина жизни),— как страшно возвращаться в глухую отчизну предков из блеска культурных столиц, унося только помраченный разум. Вырождаться в углу, в котором родился.

Середина жизни... Данте писал, что «для большинства людей она находится между тридцатым и сороковым годом жизни, и думаю, что у людей, от природы совершенных, она совпадает с тридцать пятым» («Пир», IV, XXIII). Вот и сам он, дожив до 35, испытал ужас духовного затмения:


Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

Каков он был, о, как произнесу,

Тот дикий лес, дремучий и грозящий,

Чей давний ужас в памяти несу!

Данте, Божественная комедия. Ад, 1.

Что это за сумрачный, дремучий лес? уж не то ли умопомрачение, теневой склон жизни, который ждет тех, кто взобрался на ее творческую вершину по солнечной стороне? Чем выше гора, тем чернее тень. Но если и были у Данте виденья, помрачающие рассудок, то все-таки под водительством классически ясного Вергилия выбрался он к победному, всеразрешающему свету «кристального неба» и «райской розы». А Батюшков и Гельдерлин, тоже бравшие в наставники древних, заблудились на середине жизни в этом сумрачном лесу и выхода из него так и не нашли.

515

Задумываясь, отчего Гельдерлину и Батюшкову такая кара, видишь, что не одним лишь безумием сходны они, но и наклонностями самого ума. Как любили они Грецию и Италию, как все живое в себе отдавали тем, отжившим временам! Среди всех поэтов Нового времени, кажется, не было столь неистовых и самоотверженных в любви к полуденным краям и их языческим красотам:


Дай, судьба, в земле Анакреона

Горестному сердцу моему

Меж святых героев Марафона

В тесном успокоиться дому!

Будь, мой стих, последнею слезою

На пути к святому рубежу!

Присылайте, Парки, смерть за мною, —

Царству мертвых я принадлежу.

"Греция" 1


Никогда Гельдерлин не был в Греции, но витал там всем духом своей поэзии, в отлете от своего германского тела. Не опасна ли такая разлука с собой, не означает ли она смерть при жизни? «Царству мертвых я принадлежу». Душа, долго порывавшаяся за эллинскими призраками, и впрямь оторвалась — отлетела без возврата. Кто из немецких поэтов не стремился «туда, туда» (dahin! dahin!) — в край миндальных рощ и священных дубов... Но, пожалуй, только Гельдерлин решил там остаться, и безумие его — не следствие ли тайно принятого решения?

-------------------------------

1 Гельдерлин Ф. Сочинения. М- Худож. лит, 1969. С 67—69. Все стихотворения Гельдерлина дальше цитируются по этому изданию.

516
Правда, в последние годы пред болезнью он неустанно славит Германию — словно чувствуя наступающий мрак и погибель души и торопясь облегчить свой

грех запоздалым слиянием с живой родиной:


Нельзя душой в минувшее бежать

Назад, к вам, слишком дорогие мне.

Прекрасный лик ваш созерцать, как прежде,

Сегодня я страшусь. Погибель в этом.

И не дозволено будить умерших

"Германия"


Зная дальнейшую судьбу поэта, нельзя не содрогнуться при чтении этих стихов: в них последняя попытка стряхнуть созерцательное оцепенение и очнуться в простой, грубовато-современной жизни — предсмертный трепет души, почувствовавшей слишком поздно свой плен у чуждого, запертость в храме своем, как в темнице. Как иначе истолковать этот суеверный ужас поэта при созерцании эллинских богов— «умерших», пробуждая которых он сам цепенеет?


Какою силой

Прикован к древним, блаженным

Берегам я, так что

Я больше люблю их, чем родину?

Словно в небесное

Рабство продан я

Туда. где Аполлон шествовал

В обличье царственном...

"Единственный"

Так тщетно пытается Гельдерлин осознать и ослабить притяженье блаженных берегов, которые вот-вот насовсем прикуют его к себе и отнимут сам ум, добровольно избравший «рабство» у чужих небес. Не есть ли безумие кара за эту измену своему, настоящему, за восторг, исторгающий душу из ее земных корней? Собственно, даже не кара, а сам этот восторг— застывший, остановленный, продолженный в беспредельность?

517
И у Батюшкова тот же порыв:

Друг милый, ангел мой! сокроемся туда,

Где волны кроткие Тавриду омывают

И фебовы лучи с любовью озаряют

Им древней Греции священные места.

Мы там, отверженные роком,

Равны несчастием, любовию равны,

Под небом сладостным полуденной страны

Забудем слезы лить о жребии жестоком...

«Таврида»

«Полуденная страна» у Батюшкова, в отличие от Гельдерлина, — чаще Италия, чем Эллада. Тибулл, Петрарка, Ариосто, Тассо ему в целом ближе, чем Гомер, Анакреонт и Пиндар; но и через эти имена проходит все та же верность иноземному и иноязычному гражданству. «Как можно менее славянских слов» — так выражает он свое поэтическое кредо. В одном из писем он насмешливо называет Россию «землей клюквы и брусники», а уезжая в 1818 году из России, написал: «Спешу в Рим, на который я и взглянуть недостоин!» Если Жуковский через поэзию порывался в иное, но вечное, сверхземное, нездешнее, чем в ладу с собой утешается душа, то Батюшков — в иноземное и иновременное, чем душа отторгается от себя. У Батюшкова — глубокая тоска «случайного» северянина и попытка в самом деле, пусть на русском языке, быть «италианцем». При этом у Батюшкова, как и у Гельдерлина, много стихов патриотических, тоскующих по родине, но как бы издалека, из того прибежища, которое нашла она себе западнее и южнее— за Неманом, Рейном, Роной-— под «небом сладостным», где лучезарнее свет божества, бывшего одновременно и владыкой неба, и покровителем искусства. Гельдерлин чаще называет его Аполлоном, а Батюшков— Фебом.

518
И вот средиземноморские мечтатели проводят свои последние десятилетия обывателями российской и немецкой глуши. Судьба как бы пальцем тычет: вот твое законное место, не пожелал сродниться душой — останешься здесь бездушным телом. Впечатление М.П. Погодина, навестившего Батюшкова в 1830 году; «Лежит почти неподвижный. Дикие взгляды. Взмахнет иногда рукой, мнет воск. Боже мой! Где ум и чувство! Одно тело чуть живое»1.


Каков главный признак безумия? Сошлюсь на определение Мандельштама: «Скажите, что в безумце производит на вас наиболее грозное впечатление безумия? Расширенные зрачки — потому что они невидящие, ни на что в частности не устремленные, пустые. Безумные речи — потому что, обращаясь к вам, безумный не считается с вами, с вашим существованием, как бы не желает его признавать, абсолютно не интересуется вами. Мы боимся в сумасшедшем главным образом того жуткого абсолютного безразличия, которое он выказывает нам»2. Расширенные зрачки Гельдерлина и Батюшкова были устремлены на античность и Средиземноморье; невидящими глазами глядели они на окружающее. «...Именно утрата диалогического контакта отмечает поведение больного Гельдерлина в Тюбингене. Затруднительным для него

------------------------------------
1 Цит. по кн- Барсуков Н. Жизнь и труды М.П. Погодина. СП6, 1890. Кн. III. С 36.

2 Мандельштам Осип. О собеседнике // Собр сея. В 4 т. М.: Арт-Бизнес-Центр. 1993. Т. 1. С 181

519
было и спрашивать, и выслушивать вопрос; даже старые знакомые находи-ли беседы с ним "слишком жуткими"... Позднейшие поэтические монологи Гельдерлина исключают всякий намек на сам акт речи и его момент, на действительных участников общения», - замечает Роман Якобсон, посвятивший обстоятельное исследование поэзии Гельдерлина периода безумия 1.


О том же сообщает лечивший Батюшкова доктор Антон Дитрих. В состоянии помешательства Батюшков «говорил по-итальянски и вызывал в своем воображении некоторые прекрасные эпизоды "Освобожденного Иерусалима" Тассо, о которых он громко и вслух рассуждал сам с собой-. С ним было невозможно вступить в беседу, завести разговор.- Больной.- отделился от мира, поскольку жизнь в мире предполагает общение» 2. В 1828 году уже безнадежно больного Батюшкова везли из Зонненштейна, где он четыре года безрезультатно лечился в психиатрическом заведении доктора Пирница, в Москву, где он поступил под опеку доктора Дитриха. По дороге, сообщает Дитрих, Батюшков «заговорил по-итальянски с самим собой, не то прозой, не то короткими рифмованными стихами, но совершенно бессвязно, и сказал среди прочего кротким, трогательным голосом и с выражением страстной тоски в лице, не сводя глаз с неба: "О родина Данте, родина Ариосто, родина Тассо! О дорогая моя родина!" Последние слова он произнес с таким благороднейшим выражением чувства собственного достоинства, что я был потрясен до глубины души»3.

---------------------
1 Якобсон Роман. Взгляд на «Вид» Гельдерлина / Пер. О.А Седаковой // Якобсон Роман. Работы по поэтике. М- Прогресс, 1987. С 374.

2 Дитрих Антон. О болезни русского императорского надворного советника и дворянина господина Константина Батюшкова (1829) // Майков АН. Батюшков, его жизнь и сочинения (1896> М; Аграф, 2001. С 494, 500.

3 Дитрих Антон. Цит. соч. С 493.
520
В этом эпизоде уже клинической италомании отчетливо видно, что безумие Батюшкова есть застывшее состояние его поэтического ума, как бы окончательно порвавшего связь с окружающей реальностью. Собственно, к такому выводу приходит и сам доктор Антон Дитрих, лечивший Батюшкова около полутора лет и оставивший необычайно проницательные и добросовестные записки о его недуге «О болезни русского императорского надворного советника и дворянина господина Константина Батюшкова». Вот его заключение: «...суть душевной болезни Батюшкова состоит в неограниченном господстве силы воображения (imaginatio) над прочими силами его души. В результате все они затормаживаются и подавляются, так что разум не в состоянии осознать абсурдность и безосновательность тех представлений и образов, которые проходят перед ним непрерывной пестрой чередой... Он живет только мечтами, это грезы наяву»1.

-----------------------------

1 Дитрих Антон. Цит. соч. С 504. Сказанное не означает, что избыток воображения и поэтическая «иноземность» были причиной душевной болезни Батюшкова или Гельдерлина. Возможно, напротив, что именно прогрессирующая болезнь задавала такую направленность их лирике. Вообще отношение безумия и творчества вряд ли строится на причинности, скорее, на причастности-несовместности. Творчество невозможно без некоего безумия и одновременно несовместимо с полным, безумием. «Болящий дух врачует песнопенье» (Е. Баратынский). Но там, где болезнь торжествует, не остается места и песнопению. Рассматривая безумие Ницше, Ван-Гога и А Арго, М. Фуко заключает, что «безумие есть абсолютный обрыв творчества». Ван-Гогу «было прекрасно известно, что его творчество несовместимо с безумием». «Творчество Арто испытывает в безумии собственное отсутствие-» «Где есть творчество, там нет места безумию» (.Фуко Мишель. История безумия в классическую эпоху. СПб. Университетская книга, 1997. С 523, 524). Молчание безумных поэтов полнится смыслом по отношению к их прежним речам, но само по себе выдает душераздирающую пустоту.

521
Как видим, безумие, по оценке доктора Дитриха, неотделимо от силы воображения его пациента. Здесь вспоминаются строки из пушкинского «Не дай мне Бог сойти с ума...»:

Я пел бы в пламенном бреду,

Я забывался бы в чаду

Нестройных, чудных грез.


Кстати, Пушкин посещал больного Батюшкова в 1830 году, и возможно, эти впечатления, а также рассказы доктора Дитриха, который входил в крут пушкинских знакомых, послужили толчком для этого стихотворения, написанного в 1833 году. Некоторые моменты стихотворения ясно соотносятся с эпизодами путешествия безумного Батюшкова в изложении Дитриха. Я приведу три примера такой переклички (цитируется по тому же изданию книги Майкова):

«Всякий раз во время лихорадочного возбуждения он становился очень сильным» (492)


И силен, волен был бы я...

  1   2   3

Похожие:

Эпштейн М. Знак пробела: о будущем гуманитарных наук iconМетодологические проблемы гуманитарных наук
Герменевтика через специфически истолкованное понятие «текст» тесно связывается с методологией гуманитарных наук, вносит в нее новые...
Эпштейн М. Знак пробела: о будущем гуманитарных наук iconТретий путь развития
Научный редактор: доктор экономических наук, профессор, действительный член Академии Гуманитарных наук и Российской Академии Естественных...
Эпштейн М. Знак пробела: о будущем гуманитарных наук iconД. В. Бутеев Кандидат филологических наук, доцент кафедры гуманитарных...
Кандидат филологических наук, доцент кафедры гуманитарных наук Смоленского государственного института искусств
Эпштейн М. Знак пробела: о будущем гуманитарных наук icon§ История политических и правовых учений: междисциплинарные связи,...
Вых учений – юридическая наука и учебная дисциплина исторического профиля. В то же время, как и юриспруденция в целом, она относится...
Эпштейн М. Знак пробела: о будущем гуманитарных наук icon«российский университет дружбы народов» (рудн) факультет гуманитарных и социальных наук
Российского университета дружбы народов. Конференция проводится по инициативе Научного студенческого общества «шос-ес» рудн и кафедры...
Эпштейн М. Знак пробела: о будущем гуманитарных наук icon1. Теория государства и права в системе гуманитарных наук

Эпштейн М. Знак пробела: о будущем гуманитарных наук iconФилософия
Печатается по решению научно-методического Совета отделения гуманитарных наук кан
Эпштейн М. Знак пробела: о будущем гуманитарных наук iconМ. З. Закиев Происхождение тюрков и татар
Ббк 63. 3 (2Р-6Т) 094 Печатается по решению бюро Отделения гуманитарных наук ан рт
Эпштейн М. Знак пробела: о будущем гуманитарных наук iconРасписание учебных занятий на 2 полугодие 2011-2012 учебного года...

Эпштейн М. Знак пробела: о будущем гуманитарных наук iconРасписание учебных занятий на 2 полугодие 2011-2012 учебного года...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница