Бирюков П. И. Биография Л. Н. Толстого (том 3, 2-я часть)


НазваниеБирюков П. И. Биография Л. Н. Толстого (том 3, 2-я часть)
страница9/29
Дата публикации07.05.2013
Размер4.09 Mb.
ТипБиография
userdocs.ru > Литература > Биография
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   29
Глава 14. 1892 год. Продолжение деятельности Льва Николаевича среди голодающихј

30-го декабря Л. Н-ч приехал в Москву отдохнуть от трудной
продовольственной жизни и побыть с семьей, с которой был необычно долго в
разлуке. В Москве он пробыл весь январь месяц. Но уже с 15 января его
потянуло на прежнюю работу.
В это время он писал Черткову:
"Я еще в Москве и очень каюсь и тягощусь здешней жизнью. Здесь все идут
пожертвования, есть еще деньги столовых на 30 и все прибывают, а когда я
уехал оттуда, там было 70 столовых и были просьбы от деревень 20, очень
нуждающихся, которых, я думал, что нельзя удовлетворить. А теперь можно, а я
сижу здесь. А 30№ мороза, а там нет во многих близких местах ни пищи, ни
топлива. Жена обещается ехать со мной туда на неделю, она на неделю, а я
останусь после 20-го, но пока тяжело. Были Раевские молодые, а теперь Илья;
но, не говоря о том, что все-таки я там нужен, моя-то жизнь здесь не нужная.
Одно, чем могу немного утешаться, это то, что написал здесь и, кажется, что
кончил 8 главу (Царства Божия). Все это вышло не так, как я думал. То
воззвание, которое я думал и вы советовали поместить в конце, не подошло.
Но, кажется, вышло так, как должно быть. Завтра, если буду жив, поправлю по
переписанному и надеюсь, что исправлю, вычеркну, прибавлю, переставлю, но не
изменю. Нужно это - нужно. Может быть, я заблуждаюсь, но мне кажется, что,
пиша это, я делаю то, что велит Бог".
Л. Н-чу пришлось прожить в Москве до начала февраля. Софья Андреевна
проводила его в Бегичевку, пробыла там день и вернулась в Москву.
В это время над Л. Н-чем собралась гроза, не посмевшая разразиться,
ушедшая туда, откуда пришла, но все-таки наделавшая ему немало хлопот и
волнений, а особенно С. А-не. Гром грянул из редакции "Московских
ведомостей".
Поводом к этому нападению послужило следующее. В январской 1892 г. "Книжке
недели" появилась статья Л. Н-ча под названием "Помощь голодным". Она
представляла весьма сокращенный и урезанный цензурой вариант его большой
статьи, которую Л. Н-ч написал еще осенью 1891 года, основываясь на
впечатлениях из своей поездки по неурожайным местностям. Л. Н-ч дал тогда
этой статье название "Письма о голоде" и хотел поместить ее в журнале Н. Я.
Грота "Вопросы психологии и философии". Но, несмотря на все хлопоты Грота,
цензура не позволила напечатать ее в полном виде, а в урезанном печатать не
хотел Грот из уважения к автору. Тогда Л. Н-ч распорядился, чтобы в
корректурных оттисках, без всяких урезок, статья эта была передана в
распоряжение переводчиков французского, датского и английского, Диллона.
Первые два перевода прошли незамеченными, а на английский обратили внимание
в Москве.
21 января в передовой статье редакция "Московских ведомостей"
перепечатывает большой кусок этой статьи, причем комбинирует несколько фраз
с более резким осуждением современного порядка вещей и с комментариями
такого рода:
"Письмо это столь характерно, что мы приводим его целиком для того, чтобы
всем открыть глаза на истинный смысл той пропаганды, которую ведет граф
Толстой и которую многие у нас (надеемся, что по неведению) считают вполне
невинною и даже благотворною. Читайте и судите".
Рецензент заключает так:
"В другом письме граф Толстой задается "самоважнейшим вопросом", понимают
ли сами крестьяне серьезность своего положения и необходимость вовремя
проснуться и самим предпринять что-нибудь ввиду того, что никто другой им
помочь не может, ибо если они сами ничего не предпримут, "они передохнут к
весне, как пчелы без меду".
Письма графа Толстого не нуждаются в каких-либо комментариях: они являются
открытой пропагандой к ниспровержению всего существующего во всем мире
социального и экономического строя, который, с весьма понятною целью,
приписывается графом одной только России. Пропаганда графа есть пропаганда
самого разнузданного социализма, пред которым бледнеет даже наша подпольная
пропаганда.
На днях нам прислали по почте один из подпольных печатных мерзких листков,
в котором так же, как у графа Толстого, говорится, что "спасение русской
земли в ней самой, а не в министрах, генерал-губернаторах и губернаторах,
которые привели Россию к самому краю пропасти". В этом листке высказывается
та же нелепая мысль, будто "правительство довело Россию до голода", как и у
графа Толстого, который, хотя и не имеет ничего общего с подпольными
агитаторами, тем не менее тоже твердит, что "правительство является
паразитом народа", высасывающим его соки ради собственного удовольствия!
Но подпольные агитаторы стремятся к мятежу, выставляя в виде приманки
"конституцию" как средство к тому хаосу, о котором они мечтают, а граф
открыто проповедует программу социальной революции, повторяя за западными
социалистами избитые, нелепые, но всегда действующие на невежественную массу
фразы о том, как "богачи пьют пот от народа, пожирая все, что народ имеет и
производит".
Можем ли мы оставаться равнодушными при подобной пропаганде, которую могут
не замечать разве только люди совершенно слепые или не желающие видеть?".
Авторитетный еще тогда голос "Московских ведомостей", пославший упрек в
преступном равнодушии власть имущим, возымел свое действие.
"Сферы" заволновались.
О том, как отразилась эта выходка "Моск. вед." на высших сферах, хорошо
рассказывает родственница Л. Н-ча, графиня Александра Андреевна в своих
воспоминаниях:
"Когда солнце блещет слишком ярко - тучи недалеко", - так начинает свой
рассказ Александра Андреевна; это не всем известная поговорка оправдалась
как раз над нашим героем. И в его истории настали тоже смутные времена. С
одной стороны, преклонение и курение фимиама шло своим чередом, а с другой -
явились вражда и зависть.
"По-моему, - писала графиня, - нет ничего гаже и печальнее, как журнальная
война. В Москве вдруг зашевелилось целое полчище этих подпольных крыс,
которые силились во что бы то ни стало очернить Льва Николаевича не только в
настоящем, но и в прошедшем, выбрасывая на свет из своей крысиной норы давно
забытые литературные его грехи, ими же когда-то обглоданные, т. е. то, что
всякий автор и поэт позволяет себе тайком, в своей молодости, en guise
d'airs de bravoure (*). Затем самое худшее разразилось из чистой
неосторожности Льва Николаевича, который, пренебрегая мнением общим и
главное - цензурным, допустил одного английского журналиста унести с собою,
- конечно, не для печати, - статью антиправительственную; этот же сын de la
perfide Albion немедленно же напечатал ее в газете с заявлением, что Лев
Николаевич дал ему на то разрешение".

(* В духе смелости. *)

Возмущения графини Александры Андреевны коварством сына Альбиона здесь
совершенно были напрасны, так как Л. Н-ч лично распорядился передать
переводчикам для печати свою статью, хотя перевод и не был сделан с должной
корректностью.
"Можно себе представить, - продолжает графиня Александра Андреевна, - с
какой демонской радостью московские крысы ухватились за эту статью, цитируя
ее в своих "Ведомостях" со своими, конечно, комментариями и придавая мыслям
автора совершенно другой и, разумеется, еще более худший смысл... Не берусь
описывать, какой переполох последовал по всей Европе из-за этой статьи и
сколько было придумано московскими журналистами наказаний бедному Льву
Николаевичу: ему предсказывали Сибирь, крепость, изгнание из России, чуть ли
даже не виселицу...
Иностранные газеты, по обыкновению, переполнились подробностями этого
инцидента, и в продолжение двух-трех месяцев я беспрестанно получала
отовсюду, не исключая Америки, письма с просьбою уведомить их, к чему именно
приговорен известный писатель, мой родственник... В это время до меня стали
доходить петербургские слухи, что министр внутренних дел, граф Дмитрий
Андреевич Толстой, по наущению московских публицистов проектирует для Льва
Николаевича заточение в Суздальский монастырь без права писать, то есть ему
стали бы отпускать бумагу в ограниченном размере, при том непременном
условии, что новое количество он будет получать лишь по возвращении
(исписанным) того, что было отпущено ему ранее".
Пораженная, потрясенная подобными зловещими слухами и толками, Графиня
Александра Андреевна решает ехать сама к министру, чтобы лично от него
узнать все.
"Я застала его дома, - рассказывает графиня, - и в большом, по-видимому,
недоумении. Таким, по крайней мере, недоумевающим он мне представился.
- Право, не знаю, на что решиться, - сказал граф Д. А. Толстой Александре
Андреевне. - Прочтите вот все эти доносы на Льва Толстого... Первые,
полученные мною, я положил под сукно; но не могу же я всю эту историю
скрывать от государя...
- Разумеется, нет, - отвечала графиня, - но вы должны знать, что государь
очень любит Льва, et probablement que cela adouera ses impressions..." (*)

(* И, вероятно, это смягчит его впечатления. *)

И вот, - говорит графиня, - когда я узнала и увидела, какой опасности
может подвергнуться Лев Николаевич от доклада Дмитрия Андреевича государю, и
что этот доклад будет сделан на днях, я решилась употребить все свое
влияние, чтобы его спасти. Я написала государю, что мне очень нужно его
видеть, и просила назначить мне для этого время. Представьте мою радость,
когда я вдруг получила ответ, что в тот же день государь зайдет ко мне сам.
Я была сильно взволнована, ожидая его посещения, и мысленно просила Бога
помочь мне. Наконец, государь вошел. Я заметила, что лицо его утомлено и он
был чем-то расстроен. Но это не изменило моего намерения и лишь придало мне
большую решимость. На вопрос государя, что я имею сказать ему, я отвечала
прямо:
- На днях вам будет сделан доклад о заточении в монастырь самого
гениального человека в России.
Лицо государя мгновенно изменилось: оно стало строгим и глубоко
опечаленным.
- Толстого? - коротко спросил он.
- Вы угадали, государь, - ответила я.
- Значит, он злоумышляет на мою жизнь? - спросил государь.
Я изумилась, но внутренне была обрадована: я подумала, что только одно это
(преступление) могло бы склонить государя к утверждению доклада Дмитрия
Андреевича...
И действительно, как оказалось, прослушав доклад Дмитрия Андреевича о
случившемся и о сильном будто бы возбуждении публики, государь, отклоняя от
себя доклад, ответил буквально следующее:
- Прошу вас Толстого не трогать. Я нисколько не намерен сделать из него
мученика и обратить на себя всеобщее негодование. Если он виноват, тем хуже
для него.
Я узнала тогда же, что Дмитрий Андреевич вернулся из Гатчины, изображая из
себя, по его словам, "вполне счастливого человека", так как, в случае
утверждения его доклада, и на него, конечно, пало бы немало нареканий. Он
это хорошо понимал и довольно искусно входил в роль "счастливого"
человека..."
В этом рассказе, подкупающем своей искренностью и доброжелательностью ко
Л. Н-чу, есть крупное противоречие. Упоминание о кознях "Московских
ведомостей", несомненно, указывает на то, что описанный случал относится к
январю 1892 года. На это же указывает и упоминание А. А-ны о коварстве
английского переводчика, так как "разоблачения" "Московских ведомостей" были
извлечены именно из перевода английского переводчика Диллона. Но в это время
министра Толстого уже не было в живых. Он, как известно, умер в 1889 году.
И, стало быть, графиня Александра Андреевна не могла ездить к нему, и доклад
государю делал не он. Весьма вероятно, что графиня, с ослабевшей под
старость памятью (записки ее помечены 1899 годом, т. е. она их писала 82
лет, за 4 года до своей смерти), слила два происшествия в одно, так как еще
в 1886 году Л. Н-чу угрожали какими-то репрессиями за распространение его
статьи "Николай Палкин". Но тогда это не было так серьезно, и встречу ее и
разговор с государем следует отнести именно к 1892 году.
Передавались в обществе и в семье Толстых и другие варианты разговора
государя Александра III с гр. Ал. Андр. Толстой. Рассказывали, что государь,
встретив А. А., показал ей номер "Московских ведомостей" со словами:
"Посмотрите, как пишет наш с вами протеже!", и, выслушав успокоительное
замечание гр. А. А-ны, все-таки с огорчением прибавил: "Предал меня врагам
моим".
Волновалась и семья Л. Н-ча, особенно Софья Андреевна. И под влиянием ее
страха Л. Н-ч решился написать опровержение нелепых слухов. Он сделал это в
такой форме:
В середине февраля гр. С. А-на разослала по многим редакциям следующее
письмо:

"Милостивый государь!
Получив из Бегичевки, Данковского уезда, нижеследующее письмо моего мужа,
предназначенное для напечатания, покорнейше прошу поместить его в вашем
издании.

Гр. ^ Софья Толстая".

Письмо Л. Н-ча:

"Милостивый государь, господин редактор!
В ответ на получаемые мною от разных лиц письма с просьбами о том,
действительно ли написаны и посланы мною в английские газеты письма, из
которых сделаны выписки в номере 22 "Московских ведомостей", покорно прощу
поместить следующее мое заявление.
Писем никаких я в английские газеты не писал. Выписка же, напечатанная
мелким шрифтом и приписываемая мне, есть очень измененное (вследствие
двукратного - сначала на английский, потом на русский язык - слишком
вольного перевода) место из моей статьи, еще в октябре отданной в московский
журнал и не напечатанной, и после того отданной, по обыкновению моему, в
полное распоряжение иностранных переводчиков.
Место же в статье "Московских ведомостей", напечатанное вслед за выпиской
из перевода моей статьи крупным шрифтом и выдаваемое за выраженную мною
будто бы во втором письме мысль о том, как должен поступать народ для
избавления себя от голода, есть сплошной вымысел.
В этом месте составитель статьи пользуется моими словами, употребленными
совершенно в другом смысле, для выражения совершенно чуждой и противной моим
убеждениям мысли.

С совершенным уважением ^ Лев Толстой".


12 февраля 1892 г., Бегичевка.

Опровержение это было вызвано отчасти поездкой С. А-ны к великому князю
Сергею Александровичу, тогдашнему генерал-губернатору Москвы, с просьбой
заступничества. С. А. уехала от него, конечно, успокоенная, причем великий
князь сказал ей, что было бы хорошо, если бы граф поместил опровержение в
"Правительственном вестнике".
"Правительственный вестник" отказался напечатать это письмо на том
основании, что полемика не допускается на страницах официального органа.
В это время за границей в газетах уже печатались статьи под названием
"Заточение Льва Толстого", в которых приводились разные слухи об угрожающей
Л. Н-чу опасности, перепечатывались заметки "Московских ведомостей" и
"Гражданина", причем либеральная пресса возмущалась против посягательства
"на славнейшую литературную карьеру XIX века".
Все это сильно беспокоило Софью Андреевну, и она обратилась в иностранные
газеты со следующим письмом:

"Милостивый государь господин редактор!
Ежедневно получаю я письма и вырезки из иностранных газет, где говорится
об арестовании моего мужа, графа Толстого. Считаю своей обязанностью
сообщить всю правду о муже тем, кто интересуется его судьбой. Графа Толстого
правительство не только не тревожит, но администрация, напротив, деятельно
помогает ему в его работе на пользу пострадавших от неурожая. Враждебные ему
элементы, небольшая горсть, впрочем, с "Московскими ведомостями" во главе,
постарались было извратить его статью, написанную для русского журнала и
далеко не верно переданную в переводе, в таком смысле, что статья
противоречила всем взглядам графа. Случай этот и вызвал все разговоры и
толки. В особенности тяжело мне читать в иностранных газетах, что заточение
моего мужа произошло по приказанию высшей власти. Высшая власть была всегда
особенно благосклонна к нашей семье".
Это письмо в заграничную печать было написано и разослано уже без ведома
Льва Николаевича.
Л. Н-ч стал замечать, что написанное им опровержение уже начинает быть
эксплуатируемо в том смысле, что он оправдывается во взводимых на него
обвинениях, и это побудило его написать Софье Андреевне следующее письмо:
"Я по письму милой Александры Андреевны вижу, что у них тон такой, что я в
чем-то провинился, и мне надо перед кем-то оправдываться. Этот тон надо не
допускать. Я пишу то, что думаю, и то, что не может нравиться ни
правительствам, ни богатым классам, уж 12 лет, и пишу не нечаянно, а
сознательно, и не только оправдываться в этом не намерен, но надеюсь, что
те, которые желают, чтобы я оправдывался, постараются хоть не оправдаться, а
очиститься от того, в чем не я, а вся жизнь их обвиняет. В частном же этом
случае происходит следующее: правительство устраивает цензуру, нелепую и
беззаконную, мешающую проявляться мыслям людей в их настоящем свете.
Невольно происходит то, что вещи эти в искаженном виде являются за границей.
Правительство приходит в волнение, и вместо того, чтобы открыто, честно
разобрать дело, опять прячется за цензуру, и вместе чем-то обижается,
позволяет себе обвинять еще других, а не себя. То же, что я писал в статье о
голоде, есть часть того, что я 12 лет на все лады пишу и говорю, и буду
говорить до самой смерти, и что говорит со мной все, что есть просвещенного
и честного во всем мире, что говорит сердце каждого неиспорченного человека,
и что говорит христианство, которое исповедуют те, которые ужасаются.
Пожалуйста, не принимай тона обвиненной. Это совершенная перестановка
ролей. Можно молчать. Если же не молчать, то можно только обвинять - не
"Московские ведомости", которые вовсе не интересны, и не людей, а те условия
жизни, при которых возможно то, что возможно у нас. Я давно хотел тебе
написать это. И нынче рано утром, со свежей головой, высказываю то, что
думал об этом. Заметь при этом, что есть мои писания в десятках тысяч
экземплярах на разных языках, в которых изложены мои взгляды. И вдруг, по
каким-то таинственным письмам, появившимся в английских газетах, все вдруг
поняли, что я за птица. Ведь это смешно. Только те невежественные лица, из
которых самые невежественные те, что составляют двор, могут не знать того,
что я писал, и думать, что такие взгляды, как мои, могут в одни день вдруг
перемениться и сделаться революционными. Все это просто смешно и рассуждать
с такими людьми для меня и унизительно, и оскорбительно.
Боюсь, что ты будешь бранить меня за эти речи, милый друг, и обвинять в
гордости. Но это будет несправедливо. Не гордость, а те основы христианства,
которыми я живу, не могут подгибаться под требованиями нехристианских людей,
и я отстаиваю не себя и оскорбляюсь не за себя, а за те основы, которыми
живу. Пишу же заявления и подписал потому, что, как справедливо пишет милый
Грот, истину всегда надо восстанавливать, если это нужно. Те же, которые
рвут портреты, совершенно напрасно их имели".
Эта последняя фраза вызвана была тем, что до Л. Н-ча дошли слухи, что
грубая реакционная часть русского общества, возмущенная революционными
выходками Л. Н-ча, стала уничтожать имевшиеся у них портреты Толстого как
гениального писателя.
Лев Н-ч считал инцидент исчерпанным, но в обществе еще долго волновались
этим событием, которое, как камень, брошенный в воду, расходящимися кругами
захватывало все большее и большее пространство.
Особенно был задет этим делом переводчик Диллон. Опровержение Льва Н-ча
бросало тень на добросовестность его работы; вероятно, этим воспользовались
его конкуренты, чтобы подставить ему ножку, и он, расстроенный, приехал в
Бегичевку, умоляя спасти его, так как ему угрожают увольнением от должности
корреспондента, если он не доставит вновь удостоверения в правильности
перевода. Лев Н-ч, пожалев его, дал ему такое удостоверение, но в это дело
вмешалась бывшая тогда в Бегичевке С. А-на, и уничтожила удостоверение.
Задет был этим происшествием и писатель Н. С. Лесков, всегда с особенным
интересом следивший за всем, что окружало Л. Н-ча, и в то же время
протежировавший корреспонденту Диллону.
Вот его письмо ко мне, полное возмущения и жалобы, но, как всегда,
приправленное остроумием, иронией и шуткой:

"Милый друг Павел Иванович!
Письмо ваше, написанное перед выездом из Бегичевки, получил и благодарю за
него и за приложенную при нем копию с письма о Карме. Это прекрасно, но что
произошло с тех пор по "инциденту об искажениях", - все не прекрасно, и это
было причиною, что я долго не мог отвечать вам. Я был глубоко потрясен и
взволнован этим "инцидентом", в котором не было никакой надобности.
Затвердили, что есть будто "искажения", и как стали на этом, так и перли,
несмотря на все доводы друзей, что "искажений" нет, и на то, что прекратить
говор об этом во всех отношениях достойнее, чем продолжать его ввиду
очевидной невозможности доказать то, чего нет... Говорят, будто даже и вы
были за продолжение этой несчастной полемики, положившей смутительную тень
на правдивость и прямоту характера Л. Н-ча и тем исполнившую мучительными
ощущениями души превосходных людей, которые его любят и которые теперь ходят
постыжденные и молчат, чувствуя, подавляющую скорбь... Могу, по примеру
известного американца, изречь "проклятие тому гусю, который дал перо,
которым графиня имела возможность написать свой протест". Где была хоть
какая-нибудь расчетливость, когда она за это бралась и преследовала это с
настойчивостью, достойной совсем иного дела?.. и что за муки созданы бедному
Диллону, который сам бы на себе все перенес в молчании, но он не имел права
отказаться от исполнения требования "Daily Telegr." - компанейской газеты,
рисковавшей сразу потерять всю свою репутацию в глазах всего мира, и
разорить свое дело, поглотив средства всех своих капиталистов... Что было
делать бедному Диллону, когда от него потребовали, чтобы "протест графини"
был опровергнут здесь, в России? Несчастный человек был вынужден писать
против того, кого он любит и уважает, и искать средств обличить его при
посредстве таких органов, куда он не хотел бы и заглянуть... Какое терзание
создано этому человеку, всегда обнаруживавшему самую благородную и полезную
преданность Л. Н-чу!.. И, однако, мы видим, что в непостижимом решении
стоять за наличность "искажений" участвует и сам Л. Н-ч!.. Что же это такое?
Как это понимать? Где же, наконец, искажения?.. Где их видели Л. Н.,
графиня, Ч-ков и вы! Пожалуйста, покажите их! Нас ведь со всех сторон
вышучивают и выспрашивают, и мы должны бы знать, что отвечать, - где
искажения, когда нет искажений! Вы не знаете и не можете знать, как это
тяжело и больно, потому что вы стоите среди своих, а мы вертимся среди чужих
и видим смятения превосходных душ и их отпадения по сомнению в искренности
того человека, который нам дороже всех, живущих под солнцем!.. Ч-в нам
разорил центр, а теперь он же помогает поражать и "рассеяние"... Вы
говорите, что "он ведет свою линию"... Я это знаю, но я думаю, что ему бы и
довольно было "только вести свою линию". Живучи в деревнях, люди теряют
масштаб измерений, при которых идут возведения в городах. Это давно
известно, и на наших дельцах это еще раз доказано с такою чертовской
убедительностью, что я еще раз хотел бы послать "проклятие гусю, давшему
перо", которым графиня пишет свои "артиклы". Что же будет еще? Неужели еще
будут от нее новые артиклы?! Неужто вы все не видите, к чему это ведет и
кому вы играете в руку! Ему лучше бы быть немножко оболганным, чем смутить
людей, его любящих. Целую вас.

1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   29

Похожие:

Бирюков П. И. Биография Л. Н. Толстого (том 3, 2-я часть) iconБиография Л. Н. Толстого
Приступая к составлению третьего тома биографии Л. Н-ча Толстого, я останавливаюсь перед новыми трудностями. Если в 1-м томе мне...
Бирюков П. И. Биография Л. Н. Толстого (том 3, 2-я часть) iconБиография Л. Н. Толстого
К сожалению, биография писалась, когда еще не было псс, не были известны многие документы и воспоминания
Бирюков П. И. Биография Л. Н. Толстого (том 3, 2-я часть) iconО романах гр. Л. Н. Толстого анализ, стиль и веянiе
Я спрашиваю: в том ли стиле люди 12-го года мечтали, фантазировали и даже бредили и здоровые, и больные, как у гр. Толстого? — Не...
Бирюков П. И. Биография Л. Н. Толстого (том 3, 2-я часть) iconБиография Родился Толстой 9 сентября 1828 года в усадьбе Ясная Поляна...
Родители Толстого принадлежали к высшей знати, ещё при Петре I предки Толстого по отцовской линии получили графский титул. Родители...
Бирюков П. И. Биография Л. Н. Толстого (том 3, 2-я часть) iconТема: заболевания ободочной кишки
Ободочная кишка-часть толстого кишечника длиной 1-2 м,диаметром 4-6см, имеющая в своём составе восходящую часть colon ascendens,...
Бирюков П. И. Биография Л. Н. Толстого (том 3, 2-я часть) iconКаменский Дмитрий Николаевич Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов
Департамента Министерства Государственныхъ Имуществъ, 1840. — 1 часть — 314 с., 2 часть — 268 с. /// Бантыш-Каменский Д. Биография...
Бирюков П. И. Биография Л. Н. Толстого (том 3, 2-я часть) iconКаменский Дмитрий Николаевич Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов
Третьяго Департамента Министерства Государственныхъ Имуществъ, 1840. — 1 часть — 314 с., 2 часть — 268 с. /// Бантыш-Каменский Д....
Бирюков П. И. Биография Л. Н. Толстого (том 3, 2-я часть) iconН. П. Пузин. Дом-музей Л. Н. Толстого в Ясной Поляне
Дорогим для всех памятником является сохранившийся дом-музей Л. Н. Толстого. Как при первом, так и при многократном
Бирюков П. И. Биография Л. Н. Толстого (том 3, 2-я часть) iconПлан-конспект романа-эпопеи Л. Н. Толстого Война и мир План романа-эпопеи Л. Н. Толстого
Одиннадцатиклассники! На вторник, 02. 09. 2012! По литературе! Подготовить сообщение по плану! Обязательно использовать текст! Иметь...
Бирюков П. И. Биография Л. Н. Толстого (том 3, 2-я часть) icon"Принцип неделания в религиозно-нравственном учении Л. Н. Толстого"
Первая. Культурно-исторические и этико-философские основания принципа неделания в религиозно-нравственном учении л. Н. Толстого
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница