Чарльз Дэвис Мания Чарльз Дэвис Мания Посвящается, прежде всего, моим родителям и Дженнетт


НазваниеЧарльз Дэвис Мания Чарльз Дэвис Мания Посвящается, прежде всего, моим родителям и Дженнетт
страница4/9
Дата публикации22.07.2013
Размер1.08 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Литература > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9
huertas , небольших земельных участков и террас, мавр указывал на красные кресты, намалеванные на отдельных камнях во славу победы христианства и для защиты от преступлений, в коих он обвинялся. И каждый раз, указывая на крест, мавр тихонько хихикал. Его смех не был издевательским, скорее похожим на витиеватые буквы манускрипта, выделяющие текст и усиливающие его воздействие. Гора и все, что ей принадлежало, были его текстом, свитком, который он читал и по которому учился. А та прогулка в лунном свете была задумана, как некая экзегеза19 исключительно для меня.

Мы шли почти тем же путем, что и я, когда искал его несколькими днями ранее. Мы миновали Обрыв Пастуха, страшное место, которое могло бы вдохновить на историю и рассказчиков далеко не таких одаренных, как мавр. Склон, не очень крутой и легкодоступный, здесь становится отвесным, а тропа вьется под нависшими скалами вдоль самого края пропасти. Мы привыкли бродить там. Ширины тропы хватало, чтобы разминулись два навьюченных мула, но тем не менее в этом месте было некое зловещее очарование, и мы, дети, иногда сбрасывали с обрыва камни и прислушивались, когда они достигнут дна пропасти. Попадались места, где, бросив камень, вы могли вообще ничего не услышать – и не потому, что долина находилась так далеко внизу, а потому, что на дне было множество глубоких ям, подобно тем, какими пользуются собиратели льда на umbria. Если правильно рассчитать, камень падал все глубже и глубже, к самому сердцу земли. Именно мысль об этом, как казалось, бесконечном падении привлекала и устрашала меня одновременно. Мне хотелось бы думать, что моя зачарованность коренилась в некоем интуитивном сравнении падения камня и нашего собственного падения, стремительного падения с высот благодати в земной мир; как будто чем глубже падение, тем человечнее наша натура. Однако вряд ли в детстве я знал историю Адама и Евы, не говоря уж о том, чтобы применить ее к своим обстоятельствам.

Бок о бок мы поднялись к верховью Acequia Nueva, где мавр ходил по воде, и перед нами открылись величественные горные пики, отделяющие нас от Севера. По длинной горной арке мы добрались до вершины Лестницы Великана, откуда видна вся Южная Долина, отделяющая нас от побережья и от Африки, возможно различимой в ясный день, где, как я надеялся, мавр будет в безопасности. В последующие годы любые упоминания в классических текстах о загробном мире блаженства или чем то подобном вызывали перед моим мысленным взором именно такой вид, хотя, по правде говоря, мавр привел меня туда не для приобщения к понятию рая. В лучшем случае он хотел научить меня искусству компромисса, показать рай, который мы создаем на земле.

Заря подчеркнула горизонт тонким ободком розовато серого света в тот самый момент, когда мы остановились, как я полагал, на короткий отдых и сели полюбоваться развернувшейся под нами панорамой. Долины, протянувшиеся до далекого моря, морщинились зелеными и расплывчатыми черными складками. К ручьям и речкам жались огоньки оживающих в преддверии нового дня очагов хижин, маленьких хозяйств, селений и деревушек. Бледное свечение на горизонте постепенно уступало солнечной позолоте, и чем ярче становился естественный свет, тем больше расплывались очертания поселений – так постепенно исчезают светлячки в неровном ярком свете факела – и в конце концов лишь слабая дымка, стелющаяся над желтовато коричневыми полями, выдавала места, где кто то жег свежесрубленные ветви. И хотя отдельные деревни стали практически невидимыми, мавр, указывая на каждую деревеньку, каждое селение и finca 20 в поле нашего зрения, точно называл их. Завершив сей длинный список, мавр спросил, понимаю ли я значение тех названий, и я признался, что не понимаю.

– Неудивительно, – сказал он. – Это все арабские названия. Пещера Пасечника, Белые Камни, Аркады, Родники, Место к Востоку… твой народ не переименовал их. Какие то места известны по их франкскому названию, несколько хозяйств названы по именам тех, кто живет там, но деревни, реки и сама гора все еще носят свои арабские названия. Как ты думаешь, почему так случилось?

И снова я не смог предложить ничего, кроме неведения, но мне не хотелось разочаровывать мавра, и я по детски предположил, что мой народ слишком занят выживанием, чтобы давать названия своему окружению, и со временем все эти места будут называться христианскими словами.

– Может быть, – согласился мавр. – Может быть, ты и твои дети или твои внуки найдут слова для вашего мира. Впрочем, я так не думаю. Послушай. Называя какое то место, ты признаешь его своей собственностью. Мой народ прожил здесь около двенадцати поколений, научился жить в этом мире и сделал его своим. Вот почему я здесь. Я избран, так как говорю на вашем языке, но остаюсь здесь потому, что знаю этот мир и он принадлежит мне. Даже воинам пришлось признать это. Твой народ завоевал нас своими армиями, но еще не познал эту землю, не сделал ее своей. Желая утвердиться в своем праве собственности, твой народ не сумел переименовать нашу землю. Я не сбегу отсюда по одной простой причине: эта земля – моя земля. Не на деле, не по праву сильного, но по праву знания: я исходил ее вдоль и поперек, я понимаю ее названия, настроения и прихоти. Вот почему я не сбегу, хотя и благодарен тебе за проявленную ко мне любовь. Это мой дом. Я должен остаться, что бы со мной ни случилось. Другая причина, по которой я не могу спасаться бегством, состоит в том, что все названные мною места, все те, что носят арабские имена, заняты христианами, и вряд ли я найду помощь, необходимую для побега. Ты ведь видел стены с красными крестами? Скверный способ сказать: я здесь и это мое – будто зверь помечает свою территорию. Язык – вот всегда лучший путь удержать что либо, поскольку словами мы несем дух земли в наших сердцах. И все же эти кресты показывают, у кого здесь власть. Я не хочу, чтобы меня схватили при бегстве, как загнанного охотниками зверя. Я предпочитаю встретить любую опасность лицом к лицу, как подобает мужчине. Посмотри на свою тень. Видишь, какая она длинная, а такой тень человека бывает ранним утром и на заходе солнца. Пусть тень моя останется длинной; более я ничего не прошу.

Мавр не желал слушать никаких возражений. Даже мои слезы его не тронули, а если и тронули, то лишь настолько, чтобы уверить меня, мол, ничего с ним не случится, что он останется на этой горе до тех пор, пока хоть один человек будет помнить, что он бывал здесь, а это очень много для него значит. Даже тогда я догадался, что «один человек» – это я, а теперь понимаю, что за показной храбростью мавра скрывалась более глубокая правда. Существует не один рай; мы обретаем самые разные виды вечности здесь, на земле, благодаря влиянию наших деяний на других людей. Пока память о нас живет в чужих сердцах, пока хоть один человек вспоминает нас с искренней любовью, мы не умерли для этой жизни. Возможно, вы захотите воспользоваться этой сентенцией, милорды.

Однако слова мавра были слабым утешением. Мы вернулись в aldea. Я проскользнул в родительскую хижину, вернулся к жизни, от которой готов был отказаться. Думая о предстоящей порке, я испытывал отчаяние, по силе своей сравнимое с душевным подъемом минувшей ночи. Дневной свет – жестокий властитель, особенно в разгар лета, когда он отбеливает и выравнивает все живое. Во время солнцестояния силуэт человека на фоне неба кажется невыносимо хрупким, почти как лист на ветру. С той самой ночи я предпочитал лунный свет. С вашего позволения, я ночное существо. Я говорю это с вызовом, ибо нет ничего более порочного, чем деяния дьявола, бесстыдно совершаемые при ярком солнечном свете. В aldea Инквизитор сидел под старой липой и разговаривал с остальными детьми.

Быть может, несправедливо приписывать деяния Инквизитора дьяволу. Инквизитор был утонченным человеком, не склонным к упрощенным понятиям добра и зла. Поразительно, что он достиг столь высокого положения, ибо я никогда не слышал, чтобы он оперировал абсолютными нравственными понятиями, как люди, подобные вам, милорды. Однако, какими бы утонченными ни были движения ума, любой, кто делает выбор, так или иначе служит дьяволу, и Инквизитор выполнил свою миссию очень прагматично и в интересах церкви.

Предательски правдивые слова детей часто недооцениваются взрослыми, хотя эти слова весьма убедительны, когда используются в далеко не детских целях. Подозрения и обвинения завистливых соседей следовало замаскировать более невинными и беспристрастными суждениями, и в беседах с моими ровесниками Инквизитор нашел предлог (я не могу назвать это доказательством), необходимый для взятия мавра под стражу. Трюкач всегда идет по тонкой линии, отделяющей развлечение от более зловещей двуличности, и беда мавра заключалась в том, что простые фокусы, которые он показывал нам, детям, ради развлечения, с другой точки зрения можно было толковать как подтверждение дьявольского дара.

Я так и не понял, почему другие дети с такой готовностью предали человека, в котором до тех пор души не чаяли. Возможно, они, как и я, когда настал мой черед, не сознавали, что их слова – предательство. Или, может, они лучше меня чувствовали потребности общины, лучше понимали, что значит быть изгоем, и считали цену изгнания слишком высокой за толику веселья и фантазий. Не знаю, ибо мне так и не представился случай спросить их. Однако через два дня после нашей прогулки при луне и беседы Инквизитора с моими приятелями мавра взяли под стражу и обвинили в колдовстве. Он якобы общался с ночными созданиями (в некотором роде правда, хотя не в том смысле, какой вкладывал в эти слова Инквизитор), он скрывал своих фамилиаров21 на горе в одному ему известных местах (опять правда, но не в дурном смысле, как было представлено), и, возмущаясь возвращением христианских земель христианам, он околдовывал соседей и похищал их детей, дабы удовлетворить потребность дьявола в неокрепших душах. Чтобы скрыть политический характер своей миссии, Инквизитор смастерил дымовую завесу из невинных детских историй.

Впервые мы узнали эти подробности от Фактора. Я не знаю, откуда он их добыл, поскольку, как мы вскоре выяснили, Инквизитор его не жаловал. Я также не знаю, всегда ли Фактор любил приносить дурные новости, или так испортила его характер деятельность, по роду которой одно его появление неизменно предвещало неприятности. Безусловно, люди могут приохотиться к самым странным вещам. Сам я со временем стал с нетерпением ожидать исполнения своего долга в исповедальне, ибо, выслушивая покаяния и отпуская грехи, обнаружил в себе странное влечение к человеческому вероломству, нечто вроде пристрастия к отклонениям от нормального бытия, как будто непрерывный круговорот греха – история торжества непобедимой глупости человечества. В любом случае Фактор был человеком неприятным и обожал объявлять о бедах и лишениях, даже когда это не входило в его прямые обязанности. Потому не так уж удивительно, что он собирал летнюю десятину именно в день обвинения мавра. Обходя деревню, копаясь в собранном нами урожае, взвешивая и отбирая, Фактор с неприличным ликованием перечислял преступления мавра и ожидающие его ужасные пытки.

Он явно не принял в расчет Инквизитора, которому совсем не понравилось то, что его действия предопределяются слухами, особенно в сложившейся ситуации нынешнего расследования, где первостепенное значение имело поведение всех жителей aldea.

Как раз когда Фактор покидал нашу хижину, его с площади окликнул Инквизитор, снова сидевший под липой. В тот день множество людей покинули поля и вернулись в свои дома. На то были две настоятельные причины: как можно больше спрятать от Фактора и проследить, чтобы он как можно меньше взял сверх положенного. В результате свидетелями происходящего стали почти все жители деревни.

– Я слышал, ты болтаешь о предстоящем испытании веры. – Инквизитор говорил громко, громче, чем следовало, если бы его слова предназначались одному Фактору.

– Простите, ваше преосвященство. – Фактор теребил свою шапочку, словно искал спрятанную в шве монету. И улыбался. Его улыбка выглядела столь ужасно, что лучше бы он и не пытался улыбаться. Есть люди, лица которых просто не созданы для веселья. И необязательно все они безобразны. Я лично встречал красивейших людей, чья улыбка вызывала в очевидце дурные предчувствия, и в то же время многие некрасивые лица отлично подходят для выражения удовольствия. Однако Фактор, к своему несчастью, был и безобразен, и не создан для улыбок. Лучше бы он не изменял своей обычной угрюмости. Честно говоря, он был несчастным существом, пресмыкающимся перед власть предержащими и высокомерным с теми, над кем сам обладал хоть малейшей властью. Однако, несмотря на все, что случилось, я не испытываю к этому человеку ничего, кроме жалости. Он попусту растратил свою жизнь, он никому не сделал добра, и, если бы не милость Христа, можно считать, что он и не родился. Но если улыбка была ошибкой, его последующие слова стали грубейшим промахом. – Простите, – сказал Фактор заискивающе. – Говорил. Пусть все знают, что справедливость восторжествует, ваше преосвященство.

– Так ты стал знатоком справедливости?

Даже Фактор, страстно желавший угодить, понял, что Инквизитор не ожидает ответа. В тот момент барашек, скакавший среди кур, весело разогнал их и подбежал к ногам хозяина. Перепуганный Фактор подхватил его так, будто нашел подходящий ответ на вопрос Инквизитора. Вряд ли контраст между Фактором и его талисманом мог быть более резким, ибо один из них был раздражен и неуклюж, а другой счастлив и беспечен. Инквизитор смотрел на парочку с отвращением.

– А может, Святая Испанская Инквизиция призвала тебя выяснить истину и свершить правосудие в этой деревне?

Воссоздавая перед своим мысленным взором ту сцену, я не сомневаюсь, что Инквизитор сердился не только из за вмешательства Фактора, но и из за собственной роли в том деле. Если память не изменяет мне, каждый раз упоминая правосудие, он словно сплевывал это слово, будто его мучила горечь во рту. Он понимал, что прибыл не для того, чтобы вершить правосудие. Или, может, был просто оскорблен тем, что такой явно несправедливый человек, как Фактор, очерняет язык справедливости. Полагаю, даже вы, ваши преосвященства, понимаете, что люди, коих вы нанимаете для своих дел, ваши так называемые фамильяры,22 мало внимания обращают на тонкости морали. За это вы им и платите: чтобы поддерживать ваши драгоценные иллюзии о нравственной чистоте.

Затем Инквизитор сменил тактику. Хотя все понимали, что его вопросы риторические, он вдруг спросил, почему Фактор не отвечает.

– Простите, ваше преосвященство, – произнес Фактор тоном наказанного маленького мальчика. – Я не посмел…

– Однако ты посмел говорить этим людям, что и почему я должен делать. С какой целью? Какую роль ты играешь?

– Простите, ваше преосвященство… – С каждым повторением этой фразы Фактор, казалось, немного съеживался, и сельчане, стоявшие у своих хижин, неумолимо наблюдали за его унижением. Они никогда не видели ничего подобного, не надеялись на повторение и собирались насладиться представлением сполна. – Простите, ваше преосвященство, я – Фактор. – Он назвал монастырь, на который работал, и в этот момент барашек отчаянно заблеял. Не думаю, что от упоминания монастыря, в чем не было ничего необычного, а просто встревоженный Фактор слишком сильно его прижал к себе. – Я собираю здесь десятину.

– Ты собираешь зерно, не так ли?

– И другие продукты, ваше преосвященство, – сказал Фактор с явным облегчением, ведь от скользкой темы правосудия они перешли к предмету, в котором он чувствовал себя увереннее. – Оливки, ваше преосвященство, растительное масло, миндаль, каштаны, инжир, сливы, груши, немного шелка сырца, хотя здесь он довольно плохой и очень трудно обнаружить, куда они его прячут, чтобы продать на стороне, и…

– Ты собираешь зерно. Поклевал тут, поклевал там, как та курица, – повторил Инквизитор, прерывая воодушевившегося Фактора. В тот момент тощая курица, оправившаяся от нападения барашка, ковыляла по утрамбованной грязи, склевывая по пути то шелуху, то зернышко. Селяне захихикали как от удачного сравнения, так и от внезапного прозрения: важная поступь Фактора действительно походила на созерцательное продвижение курицы. Словно почувствовав себя участницей зрелища, курица закудахтала, склонила головку и смерила Фактора тусклым неодобрительным взглядом. – Советую впредь воздерживаться от размышлений на темы, тебя не касающиеся, и ограничиться обязанностями, для которых тебя сочли пригодным: продолжай клевать тут и там, – заключил Инквизитор.

Малой толикой в то утро не обошлось; хозяйства, в которых Фактор не успел еще побывать, сполна расплатились за его публичное унижение. Однако полагаю, что, даже несмотря на нищету, мало кто из его жертв нашел наказание слишком суровым. Жаль только, что позже Фактор сумел отомстить больнее, и его месть коснулась не только нас, но и Инквизитора. Отвернувшись от Инквизитора, Фактор снова нахмурился; его лицо стало еще мрачнее и отвратительнее, чем мне доводилось видеть прежде.

Едва ли необходимо напоминать вам, милорды, что, наряду с более традиционными схоластическими штудиями, я изучал веру мавра. Что бы вы ни думали, я никогда не воспринимал это изучение ни как путь к вероотступничеству, ни как источник еретических идей в моей собственной вере. Однако как два художника могут нарисовать один и тот же предмет с разных точек и каждый извлекает пользу из перспективы другого, так видение Бога одного человека может обогатить и усилить видение Бога другого. Вот во что я верю, и эта вера – среди прочего – похоже, дорого обойдется мне в грядущие дни, но я не готов от нее отречься. По крайней мере, не сейчас. Я знаю, что вы подвергаете людей жестоким испытаниям, а моя странная карьера изнежила мою плоть. Возможно, я сделаю другое признание, гораздо менее искреннее и правдивое, чем те слова, что вы читаете здесь.

Любопытное наблюдение: исторгая признания из ваших жертв, вы действуете в рамках истины, свойственных мусульманам. Их религия происходит от кочевых народов, а для кочевников вся истина заключена в языке, ибо язык есть хранилище их знания, культуры и самобытности. Вспомните, что говорил мавр о языке и важности названий. То было простым выражением его наследия. Точно так же в арабской поэзии есть произведения, в которых форма стиха и тонкое выражение чувства считаются более важными, чем содержание и идея. Я не считаю это подчеркивание внешних аспектов и символическое изображение неизменным благом. Среди мусульман и евреев они привели – с достойными внимания исключениями – к религиям, в коих изучение форм веры важнее самой веры. Внутренняя убежденность считается непоколебимой, пока соблюдаются внешние ритуалы. Подобным, но более жестоким образом вы, милорды, принуждаете людей произносить бессмысленные слова, не заботясь об искренней убежденности. Как пес, забредший в храм, вы слышите звуки, но не понимаете их значения. Тем не менее язык и его воздействие на верования и поведение тоже могут быть полезными.

Насколько я сумел выяснить, арабские слова происходят от глагола, корень которого выражает какое либо простое действие. Там, где мы сказали бы «быть», арабы, например, для описания красоты используют отвлеченный глагол. В результате их языку иногда недостает тонких переходов наших собственных, более гибких языков, но в нем всегда звучит убежденность. Убежденность всегда присутствует в мире и, по сути своей, является истинным, божественным предписанием, кое мы должны исполнять.

Я говорю об этом, поскольку понимаю теперь, что именно это своим простым, не выраженным словами способом показывал нам мавр. Когда он брал нас на горные прогулки, мы входили в мир, а рассказывая свои истории, идя и рассказывая, он давал нам урок бытия и творения, взаимодействия с окружающим нас миром. Несомненно, что вы, милорды, обремененные мрачными, навязчивыми идеями о смерти, сочтете это самой причудливой чепухой. Тем не менее я хотел бы объяснить кое что из того, что олицетворял для меня мавр, его взаимодействие с миром, живость его бытия и деятельности, ибо от них он не отказался вместе со свободой. Даже в темнице он жил с миром и в мире, хотя может показаться, что, рассказывая о его заключении, я говорю о каком то отрешенном от мира состоянии.

Мавра заперли в его собственной каменной хижине, но я называю ее темницей, ибо на самом деле она была немногим лучше темницы, а с навешенным снаружи на дверь засовом потеряла и свои скромнейшие удобства. Следует добавить, что содержание мавра в его собственном жилище не было актом милосердия. В
1   2   3   4   5   6   7   8   9

Похожие:

Чарльз Дэвис Мания Чарльз Дэвис Мания Посвящается, прежде всего, моим родителям и Дженнетт iconЧарльз Дэвис Мания 2012-04-21 jimmi33 doc2fb 2012-04-21 2
В бедном селении, где скудно живут крестьяне, время от времени пропадают маленькие дети Чтобы разобраться во всех этих преступлениях,...
Чарльз Дэвис Мания Чарльз Дэвис Мания Посвящается, прежде всего, моим родителям и Дженнетт iconРичард Дэвис Бах Чужой на Земле
Посвящается Дону Слэку и горе в центральной Франции, возвышающейся над уровнем моря на 6188 футов
Чарльз Дэвис Мания Чарльз Дэвис Мания Посвящается, прежде всего, моим родителям и Дженнетт iconЧарльз Буковски Чарльз Буковски rus
Стояла адская жара, кондиционер не работал. По моему столу ползла муха. Я протянул руку и ладонью выключил ее из игры. Вытер руку...
Чарльз Дэвис Мания Чарльз Дэвис Мания Посвящается, прежде всего, моим родителям и Дженнетт iconПосвящается Анне Лизе Линдеблад Дэвис
Все мы то и дело ошибаемся, допускаем промахи и оплошности. В основном по мелочам. Так, мы обещаем перезвонить и не перезваниваем,...
Чарльз Дэвис Мания Чарльз Дэвис Мания Посвящается, прежде всего, моим родителям и Дженнетт iconДверь его дома открыта чарльз Г. Сперджен
Известный проповедник пробуждения Чарльз Сперджен (1834-1892) оставил нам много ярких и вдохновенных проповедей. Обратившись к Богу...
Чарльз Дэвис Мания Чарльз Дэвис Мания Посвящается, прежде всего, моим родителям и Дженнетт iconЧарльз Де Линт Призраки в Сети Чарльз де Линт «Призраки в Сети»
В результате я отложил роман, который уже начал было писать, и радостно окунулся в этот, где знакомая компания персонажей из Ньюфорда...
Чарльз Дэвис Мания Чарльз Дэвис Мания Посвящается, прежде всего, моим родителям и Дженнетт iconЧарльз Буковски Фактотум Чарльз Буковски Фактотум (Factotum) Джону...
Я приехал в Новый Орлеан в пять утра. Шел дождь. Я решил посидеть на автобусной станции, но люди меня угнетали, так что я взял чемодан,...
Чарльз Дэвис Мания Чарльз Дэвис Мания Посвящается, прежде всего, моим родителям и Дженнетт iconРичард Дэвис Бах Чайка по имени Джонатан Ливингстон
Настало утро, и золотые блики молодого солнца заплясали на едва заметных волнах спокойного моря
Чарльз Дэвис Мания Чарльз Дэвис Мания Посвящается, прежде всего, моим родителям и Дженнетт iconMarc Bolan (Mark Field) крошка, я сам бы мог написать книгу о моей жизни
Особенность: Носил ботинки на 10см платформе и комбинезоны «унисекс» с 1974 г. Мания величия и нарцистизм
Чарльз Дэвис Мания Чарльз Дэвис Мания Посвящается, прежде всего, моим родителям и Дженнетт icon«Невыносимая любовь» это история одержимости, руководство для выживания...
Как удержать под контролем остатки собственного рассудка, если в схватке за твою душу сошлись темные демоны безумия и тяга к недостижимому...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница