Кристи Нильс. Борьба с преступностью как индустрия. Вперед к гулагу западного образца. М.: Роо “Центр содействия реформе уголовного правосудия”. Гл 13. Борьба с преступностью как культура. С. 186-195. Глава 13. Борьба с преступностью как культура


Скачать 137.92 Kb.
НазваниеКристи Нильс. Борьба с преступностью как индустрия. Вперед к гулагу западного образца. М.: Роо “Центр содействия реформе уголовного правосудия”. Гл 13. Борьба с преступностью как культура. С. 186-195. Глава 13. Борьба с преступностью как культура
Дата публикации18.07.2013
Размер137.92 Kb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Медицина > Документы


Кристи Нильс. Борьба с преступностью как индустрия. Вперед к ГУЛАГу западного образца. - М.: РОО “Центр содействия реформе уголовного правосудия”. - Гл 13. Борьба с преступностью как культура. - С. 186-195.
Глава 13. Борьба с преступностью как культура

13.1. Общечеловеческая сущность

«Тайвань принимает органы». Так была озаглавлена маленькая заметка, появившаяся в Соrrections Digest 27 ноября 1991 года. В ней сообщалось:

30 сентября японский специалист по трансплантации органов заявил, ссылаясь на тайваньского хирурга, что для транс­плантации было передано тридцать семь органов тел 14 каз­ненных тайваньских преступников. Масами Кизаки, предсе­датель Японского общества по трансплантации, сообщил, что эти органы были продемонстрированы профессором На­ционального Тайваньского университета Чун-Янь-Ли. Док­тор Ли заявил, что приговоренные к смертной казни преступ­ники согласились отдать свои сердца, почки и печень, чтобы «искупить свои грехи». Доноров расстреляли в респираторах, чтобы циркуляция крови и дыхание не прекратились слиш­ком быстро.

Я не поверил собственным глазам. Этого не может быть! Это невозможно! Возможно. Это было сделано.

Я оглядываюсь вокруг. Кто возмутится, кто выступит с протес­том?

Врачи?

А зачем им протестовать? Кто-то, может, и выступит против, но не потому, что он врач.

Убиенные были удовлетворены. Те, кто получили органы, были счастливы. Врачам тоже следовало бы радоваться - так было бы только горе и несчастье, а теперь люди станут здоровыми. По крайней мере, это лучше, чем воровать и убивать детей, чтобы забирать их органы, как это делается в Латинской Амери­ке, или обманом вынуждать турецких рабочих расставаться со своими почками, как это делается в Великобритании. Некоторые обыватели с трудом поймут и примут это, но врачи ценят рацио­нальные решения. Это же почти чудо. Слепец может обрести зре­ние, муж и отец с больным сердцем после трансплантации про­живет долгую жизнь в окружении жены и детей.

Правда, некоторых все равно не убедишь. Они считают, что будут возражать судьи. Неужели люди, имеющие дело с правом, позволят, чтобы казненных использовали подобным образом?

Все зависит от того, каково право. Возможно, не было зако­нов, это запрещающих, более того, могли существовать законы, одобряющие подобную практику. Если закон этой страны по­зволяет расстреливать людей, одетых в респираторы, судьи это примут, несмотря на смутное ощущение неловкости, несмотря на реакцию обывателей, несмотря на удивленные вопросы домаш­них.

У Гитлера были те же проблемы.

Обыкновенные граждане с трудом понимали и принимали его программу по оздоровлению немецкой нации. Серьезные проблемы возникли на начальной стадии. Первое из известных и одобренных властями убийств ребенка-калеки произошло по инициативе и с согласия отца. Но это все равно держалось в сек­рете. Но когда программа была разработана и критерии «жизни, которую не стоит проживать», были расширены, среди немецких граждан случились всплески недовольства. Родственники хотели знать подробности: почему и где умерли их близкие. Были также малоприятные выступления лиц, проживавших вблизи мест мас­сового уничтожения и кремации. Религиозные сообщества объе­динились. Это привело к прекращению программы - в самой Германии. Но система была отлажена, и когда разразилась вой­на, все было перенесено на оккупированные территории и приве­дено в действие заново. Как - мы знаем.

Что я хочу этим сказать?

Хочу сказать, что Чарльз X. Кули прав. Великий Кули, теперь уже почти забытый отец аме­риканской социологии, считал, что все люди схожи не только биологически, но и потому, что имеют общий человеческий опыт. Именно люди дольше других существ беспомощны после рождения и, если о них не заботятся, могут умереть. У всех нас имеется этот опыт. Иначе мы бы не были людьми. Как может быть иначе? - спрашивает Кули. В противном случае, читая древнегреческие трагедии, мы бы не находили в них того, что важно и нужно нам сегодняшним, не понимали бы, о чем идет речь. Как я понимаю Кули, он в этом, разделенном всеми опыте, находит основу общей для всего человечества сущности, основу единых для всех ценностей и правил поведения. У всех нас есть врожденное представление о добре и зле, все мы нутром чувству­ем, когда возникают неразрешимые конфликты. Все мы, простые люди и образованные, с рождения сталкиваемся с правовыми проблемами, наша память является огромной базой данных по нравственным вопросам. Норвежское слово для обозначения этого понятия - «folkevett»; есть еще и более старомодное выра­жение - «den folkeilige fornuft» («народный разум»), некий общий для всех интуитивный здравый смысл.

Это в целом оптимистическая точка зрения. Прожившим дет­ство помогли это сделать. Люди в детстве получили хотя бы ми­нимум, а в большинстве случаев максимум социальных контак­тов, усвоив, таким образом, основные правила жизни в обществе. Иначе люди бы не взрослели. Проблемы повсюду одни и те же. Равно как и накопленный опыт.

Общечеловеческая сущность удивительно неизменна. Люди имеют опыт социальных существ. Дюркгейм не без основания выделил среди прочих типов альтруистическое са­моубийство. Люди идут на смерть друг за друга. Это нормаль­но, если это обычные люди, если альтруизм необходим, если все участники событий близки друг другу и видят друг в друге лич­ностей. Этот последний пункт - о близости - важен и значим для всех нас. У большинства из нас есть предел, до которого распро­страняются наши обязательства. Это - необходимое условие вы­живания. Все мы решаем старую этическую дилемму: как я могу есть, если знаю, что где-то, всего лишь в шести часах полета от­сюда, голодают люди? Я ем, и я выживаю.

Так некоторое время поступала еврейская полиция в гетто Лодзи. Это гетто было крупнейшим на восточных оккупирован­ных территориях. Лодзь - старинный промышленный город, этакий польский Манчестер. М.Г. Рымковский, старейшина ев­рейской общины Лодзи, имевший в гетто полную власть, считал, что выжить можно лишь, сделавшись незаменимыми для немец­кой военной машины. Гетто превратилось в огромную фабрику, отлично организованную, с высокой дисциплиной. Некоторые молодые рабочие пытались возмущаться, но их быстро утихоми­рили. Но офицеры СС все время были чем-то недовольны. В гет­то, за забором с колючей проволокой, было налажено само­управление. Немцы проводили инспекцию и видели стариков, маленьких детей, ничего не производивших потребителей. Они приказали им покинуть гетто, отправиться в «более удобное место» за городом. Некоторые согласились, и только когда в гетто прибыли грузовики с поношенной одеждой, его обитатели дога­дались, что подразумевалось под «удобным местом» за городом. С тех пор становилось все труднее набрать необходимую квоту, которую СС требовала от Лодзи. Люди прятались у друзей, у родственников. Скрывавшиеся не получали пищи. Через некото­рое время в пище стали отказывать и их родственникам.

Все проявляли удивительный альтруизм. Когда людей нахо­дили, остальные члены их семей - те, кто еще могли работать, - часто отказывались от привилегии остаться в Лодзи и вместе со стариками, больными и детьми отправлялись в последнее путе­шествие. У полиции, у еврейской полиции было крайне трудное задание- найти, арестовать и депортировать тех, кто прятался. Делать это было необходимо, потому что иначе гетто перестало бы существовать. Наградой полицейским было то, что их родст­венников не депортировали до самого конца, когда выслали уже всех. Сам Рымковский и его молодая жена были отправлены из Лодзи на одном из последних поездов. Каждый день выходила в четырех экземплярах газета гетто, для внутреннего пользования. Один экземпляр сохранен, и теперь с большей частью выпусков можно ознакомиться в английском издании 1984 г. Это удивительные документы, свидетельствующие о широте че­ловеческой натуры. А также свидетельство об ее оборотной сто­роне. Это рассказ о людях, находящихся под угрозой уничтоже­ния, о голоде, холоде, об отчаянии, разрушающих все, о том, как порядочные во всем остальном люди теряли привычные установ­ки, шли на все, лишь бы избавить своих близких от депортации.

Всем нам известно из личного опыта: нет абсолютных гаран­тий, что общий для всех людей опыт проявится одинаково. Часто он срабатывает в зависимости от того, что нужно нашим близ­ким. Общечеловеческая сущность может потерять свое значение из-за отчуждения или ввиду исключительных обстоятельств, в которые человек попадает.

Или же эта сущность теряет свое значение вследствие приоб­ретенных профессиональных навыков.

Я вовсе не хочу осуждать профессионализм. Прекрасно, если мы получаем профессиональную помощь - в том случае, если мы знаем, что нам нужно, и именно это и имеем. Но дилемма неми­нуема. Профессиональное обучение подразумевает конкретную специализацию. Оттачиваются определенные навыки, но одно­временно с этим некоторые из ценностей превращаются в абст­ракцию. Долгая и сужающаяся специализация ведет к удалению от общечеловеческих сущностей. Профессионализация чаще всего га­рантирует хорошую работу в избранной области, но при этом снижается внимание к всеобщим ценностям, к распространенному здравому смыслу. В том, что случилось в нацистской Германии с медициной, нет ничего из ряда вон выходящего. Гарантий

Давайте, учитывая все вышесказанное, вновь обратимся к праву. Профессия права имеет дело с ценностями. Если нельзя доверять юристам, то кому же доверять?

Это зависит от того, с каким именно правом мы сталкиваемся.

Это зависит от того, насколько близко право к сущности об­щечеловеческого опыта. Это может быть право, порожденное данной сущностью, или же право, основанное прежде всего на нуждах народа, на нуждах правительства или же на принципах управления индустриально-экономическим комплексом. Идеаль­ные представления я бы сформулировал так: нельзя добиться ус­тановления высочайших правовых норм во всех этих областях, не учитывая общечеловеческие нормы и ценности.
^ 13.2. Что есть право?

Даг Остерберг выделяет четыре категории основных общественных институтов. Первая - институты произ­водства, где главенствует рациональная установка. Вторая - ин­ституты репродукции, где главенствуют забота и уход. К третьей категории относятся институты политики и власти, а к четвер­той - институты, координирующие основные принципы и ценно­сти общества, его образ мышления. К последней категории отно­сятся научные и культурные институты, занимающиеся распро­странением знаний, где вечно идут дискуссии о том, как воспри­нимать и оценивать мир, о том, каковы взаимоотношения чело­века и природы.

К чему же относится право? Гедда Гиертсен обсуждает эти проблемы в статье под названием «Право как вид гуманитарной деятельности». То, как она отвечает на вопрос, видно из заглавия. Она считает, что право относится не к власти или политике, а выделяет именно гуманистические аспек­ты принятия решений по правовым вопросам. Право имеет от­ношение к концептуализации и оценке, имеет дело с зачастую конфликтующими феноменами и не сводится лишь к взвешива­нию противоположных доводов.

В современном мире все изменилось. Право хотят загнать в первую из категорий, к институтам производства. Право стано­вится инструментом утилитарным, его отдаляют от культурных институтов. Вследствие этого право теряет наиболее важные качества, прежде всего - глубинную связь с сущностными областя­ми человеческого опыта.

Классификация всех имеющихся институтов по четырем ос­новным категориям дает возможность увидеть, как элементы од­ного типа интегрируются с элементами трех других. Решения, уместные для институтов одной категории, не обязательно под­ходят для других. Университетами нельзя управлять по тому же принципу, по которому управляют фабриками (хотя некоторые ректоры и пытаются это сделать), без потерь в области творче­ской. Так же суды не могут функционировать как инструменты управления, поскольку это приведет к потере их значимости как учреждений, которые защищают принятые обществом ценности и уравновешивают их. Право как гуманитарная дисциплина свя­зано с сущностью человеческой деятельности и, следовательно, с общечеловеческим опытом. С этим багажом правосудие готово к встрече с невероятным, готово реагировать инстинктивно, как реагируют в семейном кругу. Может не быть закона, запрещаю­щего казнь в респираторах, но это неправильно и это следует прекратить.

Помню, как много лет назад наш институт посетил гость из Польши. Это было время сильнейших притеснений в странах Восточной Европы. Количество заключенных, бывшее до Второй мировой войны весьма незначительным, резко возросло. Тогда эти цифры не были секретными, и мы попросили доктора Ежи Ежинского из Польской Академии наук дать объяснение этой тенденции. Он не стал делать из этого тайны. Старых судей не осталось. Новые были членами партии. Но за их стремлением давать более суровое наказание стояла не только политика пар­тии. Это было скорее связано с культурными корнями. Старые судьи были из интеллигенции, они принадлежали к известного рода культурной элите. Эту позицию можно критиковать, по­этому сейчас я не стану дальше пересказывать, что сказал нам доктор Ежинский, а дам собственную интерпретацию. Возмож­но, в этом была большая доля снобизма, но культура старых су­дей, в числе прочего, подразумевала тесную связь с теми поляка­ми, которые занимались сущностными проблемами своего вре­мени, связь с тем, что можно найти как у Софокла, так и у Дос­тоевского. Это подразумевало и связь с людьми, своим образом жизни обнажавшими те тенденции и дилеммы, которые в кругах, более близких к власти, предпочитали скрывать. Судья, по образованию и образу жизни принадлежавший к этому кругу, не стал бы так легко поддаваться убеждению, что те, кому он выносит приговор, принадлежат к другому племени.

Дабы обеспечить правовую основу, приемлемую всеми соци­альными группами, набор в судейский корпус должен произво­диться из представителей всех классов. Можно устроить так, чтобы судьями были представители всех классов, всех этнических групп, существующих в данной стране. Опасность такого уст­ройства заключается в возможной потере корней. Судья из низ­ших классов может стать по своим представлениям большим аристократом, чем истинный аристократ. Единственной реаль­ной альтернативой является сохранение общих основ путем глу­бинной интеграции права в культуру. Как в профессиональной подготовке, так и на практике эта интеграция должна означать опору на основные принципы права и отход от любой специали­зации. Это также должно означать умение осуществлять связь с сущностными ценностями и нормами и способность находить равновесие между множеством ценностей, множеством обстоя­тельств и даже многими институтами, не поддаваясь при этом искушению выбрать упрощенное решение.

Но такая деятельность требует огромной силы и судей, обла­ченных в доспехи. А это может привести к самонадеянности. В том и состоит ирония положения. Судья, избранный на основа­нии демократических принципов, равный среди равных, может в неравноправном обществе быть плохо подготовлен к тому, что­бы выказывать независимое уважение к сущностным, общечело­веческим ценностям. В обществе, где много проявлений неравен­ства, оказывается особенно важным установить как можно более тесную связь судей с теми, кто занимается символами, значением и развитием общих сущностей.

Верность общим сущностям требует также определенной свободы от других авторитетов. А судья, чьи функции сведены лишь к нажатию кнопки, весьма от этой свободы далек.

Уголовное право является той областью права, где более все­го необходимо независимое судоустройство, основанное на связи с культурой.
^ 13.3. Уместное количество страданий

Мы уже знаем, что количество страданий в обществе не опреде­ляется количеством преступлений, что наказание - это не просто кара за злодеяние, что уровень наказаний не определяет уровня преступности и что право не является орудием управления. Все это также освобождает нас от груза утилитарности. Даже тем, кто придерживается утилитарной точки зрения на наказание, ста­ло ясно, что выбор имеется. Всем остальным это было ясно с само­го начала.

Но эта свобода ставит и новые проблемы. Если наказание не является порождением преступления, как следует определять уме­стное для данного конкретного общества количество страданий? Мы свободны, но четких установок у нас нет. Может быть, в тюрьмах должно сидеть больше людей? Может быть, пятая часть мужского населения или, например, третья? Почему бы не ввести снова публичные порки? Или следует шире применять высшую меру наказания?

Ответ найти можно. Можно, если мы попытаемся сохранить близость институтов права к остальным культурным институ­там. Уместное количество страданий - это никоим образом не вопрос практической выгоды, не вопрос контроля над преступ­ностью. Это культурная проблема, проблема выработки стан­дартов, основанных на ценностях.

Существуют два основных подхода к данной проблеме. Пер­вый - создание пенитенциарных теорий, опирающихся на непре­рекаемые авторитеты. В основе утилитарных теорий лежит кон­цепция государства. А большинство неутилитарных теорий ба­зируется на заветах Господа, на книгах пророков и так далее. Согласно их концепциям, истина дана высшим авторитетом и находится где-то вовне, задача ученого - перевести эту истину на современный язык. Утилитарист провозглашает идеи государст­ва, не утилитарист - Господа. Но государство может подмять под себя даже культурные перспективы. Гитлер лично занимался вопросами искусства, в особенности музыки и живописи. Но ему были важны и другие культурные аспекты. Они должны были выражать государственные идеи, поэтому решения по ним долж­но было принимать государство, то есть он. У Франко, Муссо­лини и Сталина были те же наклонности.

Альтернативой концепции права как чего-то уже сущест­вующего, данного Господом или природой, является концепция, рассматривающая основные принципы правосудия как уже суще­ствующие, но требующие постоянной переработки конкретных установок. В этом случае правосудие не состоит из готовых принципов, которые следует извлекать с помощью методов, при­нятых в правоведении и других общественных науках, а оно осно­вано на общих представлениях, которые каждое последующее по­коление формулирует в качестве правовых принципов. По этой концепции каждый человек рассматривается как нравственная единица, и, если рассматривать это в связи с естественным правом, каждый из нас является пророком.

Наказание можно рассматривать как то, что отражает наши представления, нашу систему ценностей. Следовательно, оно ре­гулируется системой стандартов, которые люди применяют в по­вседневной жизни, решая, что можно делать с другими людьми, а что нельзя. Это стандарты, которые действительно применяются, а не только выявляются через опросы общественного мнения. Степень и способ наказания являются зеркалом, в котором отра­жены стандарты, главенствующие в обществе. Поэтому перед каждым из нас должен стоять вопрос: позволяет ли мне мой на­бор ценностей жить в государстве, представляющего меня имен­но таким образом? Национальный театр в Осло представляет меня как норвежца. Так же как Генрик Ибсен и Эдвард Григ. Так же, как и то, что после Второй мировой войны мы казнили 25 преступников. Казнь Квислинга - это тоже часть меня. Так же, как и огромное количество заключенных, называемое в нашей стране «оскорблением цивилизованного общества». Но, поскольку я являюсь представителем западного куль­турного сообщества, меня с какой-то стороны представляет и то, что происходит в США. В определенной степени частью меня яв­ляется и то, что мои культурные родственники считают возмож­ным делать со своими согражданами.

Совершенно необязательно иметь Национальный театр или деньги на финансирование художников. Аргументы в пользу это­го основываются на принятой системе ценностей. Я считаю, что их иметь нужно, хоть это и очень дорого. То же стоит и за кри­тикой некоторых форм наказания. Отрубать пальцы преступни­кам сейчас уже кажется неправильным. До 1815 года мы считали это приемлемым, но потом это наказание было исключено из уголовного кодекса. Я считаю неправильным и то, что 2800 че­ловек сидят в тюрьме. Мы вольны решать, какую степень стра­дания мы находим приемлемой. Указаний на этот счет нет, все определяется только системой ценностей.

Те из нас, кто работают в сферах, близких к пенитенциарной системе, несут определенную ответственность, но не в качестве экспертов. Будучи криминологом, я считаю, что мои функции схожи с функциями литературного или художественного крити­ка. Сценарий последовательностью не отличается. Авторы - к примеру, правовой комитет в стортинге - находятся в такой си­туации, что от них не приходится ждать приемлемого описания глубины проблемы, к которой они обратились. Правовая систе­ма, в которой нет места для маневра, создает сценарии и спектакли, схожие с теми, которые создаются в тоталитарных госу­дарствах. Все предсказуемо, все делается в угоду правителям.

Правители, а в демократических странах - политики, всегда пытаются создать впечатление, что перед ними стоят рациональ­ные задачи и утилитарность мышления важна и необходима. Мы, работники культуры, или, как сказали бы жители Восточ­ной Европы, представители интеллигенции, выдвигаем противо­положную задачу: разрушить этот миф и вернуть происходящее в сферу деятельности культуры. Возникает ряд серьезных мораль­ных проблем, связанных с тем, кого и за что следует избавлять от страданий. Единственными экспертами в этой области могут быть философы. Но они слишком часто заявляют, что проблемы эти очень сложны и возможности действовать у нас нет. Нам на­до думать. Возможно, это не худшая альтернатива, тем более, что на другой чаше весов - избавление от страданий.



Похожие:

Кристи Нильс. Борьба с преступностью как индустрия. Вперед к гулагу западного образца. М.: Роо “Центр содействия реформе уголовного правосудия”. Гл 13. Борьба с преступностью как культура. С. 186-195. Глава 13. Борьба с преступностью как культура iconКнига представляет интерес не только для специалистов, но и для широкого...
Кристи Нильс. Плотность общества. Перевод с норвежского Е. Рачинской. М.: Роо “Центр содействия реформе уголовного правосудия”, 2001....
Кристи Нильс. Борьба с преступностью как индустрия. Вперед к гулагу западного образца. М.: Роо “Центр содействия реформе уголовного правосудия”. Гл 13. Борьба с преступностью как культура. С. 186-195. Глава 13. Борьба с преступностью как культура iconК вопросу о регламент
Эффективная борьба с преступностью на совре­менном этапе развития общества во многом опре­деляется комплексным и своевременным использо­ванием...
Кристи Нильс. Борьба с преступностью как индустрия. Вперед к гулагу западного образца. М.: Роо “Центр содействия реформе уголовного правосудия”. Гл 13. Борьба с преступностью как культура. С. 186-195. Глава 13. Борьба с преступностью как культура iconАдвокатское расследование и борьба с преступностью
В издательстве иг "Юрист" в 2009 г вышла в свет книга Е. Г. Мартынчика "Адвокатское расследование в уголовном процессе". Наш журнал...
Кристи Нильс. Борьба с преступностью как индустрия. Вперед к гулагу западного образца. М.: Роо “Центр содействия реформе уголовного правосудия”. Гл 13. Борьба с преступностью как культура. С. 186-195. Глава 13. Борьба с преступностью как культура iconКонтрольная работа. Вариант третий тема: «Координация деятельности...
Понятие, цели и принципы координации деятельности правоохранительных органов по борьбе с преступностью
Кристи Нильс. Борьба с преступностью как индустрия. Вперед к гулагу западного образца. М.: Роо “Центр содействия реформе уголовного правосудия”. Гл 13. Борьба с преступностью как культура. С. 186-195. Глава 13. Борьба с преступностью как культура iconБорьба на поясах. Исторический обзор
Борьба на поясах как вид спорта имеет очень продолжительную историю и всегда играла важную роль в жизни человека
Кристи Нильс. Борьба с преступностью как индустрия. Вперед к гулагу западного образца. М.: Роо “Центр содействия реформе уголовного правосудия”. Гл 13. Борьба с преступностью как культура. С. 186-195. Глава 13. Борьба с преступностью как культура iconЕврейский синдром
Первая часть — “1999. Моя борьба” — красного цвета. Цвета Крови, которой мне стоила эта борьба
Кристи Нильс. Борьба с преступностью как индустрия. Вперед к гулагу западного образца. М.: Роо “Центр содействия реформе уголовного правосудия”. Гл 13. Борьба с преступностью как культура. С. 186-195. Глава 13. Борьба с преступностью как культура iconУчебное пособие написано в соответствии с программой по спортивным...

Кристи Нильс. Борьба с преступностью как индустрия. Вперед к гулагу западного образца. М.: Роо “Центр содействия реформе уголовного правосудия”. Гл 13. Борьба с преступностью как культура. С. 186-195. Глава 13. Борьба с преступностью как культура iconБорьба возникла в период первобытнообщинного строя. Она зародилась...
Человеку приходилось отстаивать облюбованный участок земли, реки, озера, пойманную птицу или убитого зверя. Позднее борьба утратила...
Кристи Нильс. Борьба с преступностью как индустрия. Вперед к гулагу западного образца. М.: Роо “Центр содействия реформе уголовного правосудия”. Гл 13. Борьба с преступностью как культура. С. 186-195. Глава 13. Борьба с преступностью как культура iconКонцепция программы деятельности Борьба с продажей спиртных напитков,...
Борьба с продажей спиртных напитков, пива, энергетических напитков и сигарет детям. Борьба с распространением наркотиков
Кристи Нильс. Борьба с преступностью как индустрия. Вперед к гулагу западного образца. М.: Роо “Центр содействия реформе уголовного правосудия”. Гл 13. Борьба с преступностью как культура. С. 186-195. Глава 13. Борьба с преступностью как культура icon-
Григорий Климов заставляет понять, что этот мир еще менее комфортен и что вся жизнь человека – борьба, но главная и вечная борьба...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница