Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы


НазваниеРоссийской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы
страница3/9
Дата публикации08.03.2013
Размер1.74 Mb.
ТипМонография
userdocs.ru > Право > Монография
1   2   3   4   5   6   7   8   9
^
ГЛАВА 2.
ЦЕЛИ И ПРИНЦИПЫ НАКАЗАНИЯ

Вопрос о целях есть основной предмет дискуссий в теории наказания. В литературе по этому вопросу все разнообразие точек зрения классифицируют по двум основным направлениям.

Первое направление рассматривает преступление в прошедшем и видит в наказании исключительно возмездие по принципу справедливости. Второе направление считает, что наказание должно быть обращено в будущее, так как оно есть не только вызванное, но обусловленное преступлением проявление целесообразной деятельности государства, направленное на то, чтобы в будущем это преступление не совершалось.

Спор между этими двумя направлениями есть спор между абсолютной и относительной теориями наказания. Абсолютные теории исходят из абсолютного принципа возмездности. Самым древним примером является Талион – принцип отплаты равным за равное: «...око за око, зуб за зуб...»1. Эта точка зрения рассматривает наказание как проявление присущего человеку инстинкта мести. Эта теория получила свое выражение не только в древних законодательствах, но и в концепциях многих философов более близких нам времен. И. Кант выдвинул концепцию «нравственного возмездия» или, как он сам ее назвал, абсолютную теорию наказания. Наказание есть осуществление абсолютной справедливости, и обоснование применения наказания какими-либо утилитарными целями противоречит требованиям категорического императива. Осуществляя требование категорического императива, наказание защищает прирожденные права личности преступника как разумного существа и отдает должное его достоинству. Недопустимо освобождать преступника от наказания, так как это есть дело его чести. «Карающий закон есть категорический императив, и горе тому, кто в изворотах учения о счастье пытается найти нечто такое, что по соображениям обещанной законом выгоды избавило бы его от кары или хотя бы от какой-то части ее, согласно девизу фарисеев: «Пусть лучше умрет один, чем погибнет весь народ», ведь если исчезнет справедливость, жизнь людей на земле уже не будет иметь никакой ценности»2. Рассматривая осуществление справедливости как цель, имеющую абсолютное значение, Кант решает следующую юридическую задачу: «Сохранить жизнь осужденному на смерть преступнику, если он даст согласие подвергнуть себя опасным опытам (причем все это закончится для него благополучно), с тем, чтобы врачи могли таким образом получить новые полезные для общества научные сведения?... Суд с презрением отклонил бы подобное предложение медицинской коллегии, ибо справедливость перестает быть таковой, если она продает себя за какую-то цену»1.

Нравственный императив требует, чтобы за зло было отплачено злом, поэтому меру и объем наказания определяет воздаяние по принципу равенства: грабя или убивая кого-либо, ты грабишь или убиваешь себя. «Преступник лишь в том случае не может жаловаться, что с ним поступили не по праву, когда он сам своими руками совершил преступление, и когда его постигает, если не по букве, то по духу карающего закона, то самое зло, которое он совершил против другого»2. Однако Кант понимал, что нельзя буквально провести в жизнь принцип отплаты равным за равное. Его можно и должно проводить лишь в смысле равенства между чувством страдания, нанесенного потерпевшему преступлением, и страдания, причиненного преступнику наказанием. Например, за оскорбление словом нельзя назначить денежный штраф, поскольку такое наказание не может сравниться с нанесенным оскорблением. Богатый человек может сколько угодно оскорблять ближних и у него хватит средств платить штрафы. За нанесение оскорбления следует умалить честь виновного. Кант полагает, что не надо наносить ответного оскорбления, но нельзя удовлетвориться лишь извинением обидчика. Требование карательной справедливости будет удовлетворено лишь тогда, когда обидчик по приговору суда будет вынужден поцеловать руку у потерпевшего, даже если последний относится к низшим слоям общества. Если знатный человек избил гражданина, стоящего ниже по социальной лестнице, то прежде извинения он должен быть приговорен к тяжелому тюремному заключению, так как в этом случае виновный будет страдать не только физически: будет ущемлено его тщеславие, и, следовательно, расплата будет полной. Справедливым воздаянием за кражу будет лишение имущества и средств к существованию, но так как преступник должен как-то продолжать жить, он должен за предоставляемые средства пребывать в рабстве. В случае убийства воздаяние может быть только одно – смерть, так как заменой жизни ничто иное быть не может. Справедливо на основании судебного приговора казнить убийцу – это есть требование категорического императива, справедливости, которая есть высшая ценность человеческого общества. Даже если это общество разрушается, последний из его членов должен уничтожить остающихся в тюрьме убийц, так как в противном случае вина падет на весь народ. По Канту, лишь два вида умышленных убийств не заслуживают смертной казни: убийство матерью своего незаконнорожденного ребенка и убийство противника на дуэли. Законодатель не в состоянии уничтожить «стыд» незаконного рождения, как не в состоянии уничтожить и то «пятно», которое падет на офицера, отказавшегося из страха возможной смерти собственной рукой смыть нанесенное ему оскорбление.

Кант отрицательно относится к фактам помилования преступников, так как это является ограничением абсолютного требования категорического императива осуществлять общественную справедливость. Полностью отрицается возможность помилования к преступлению, совершенному одним подданным по отношению к другому как несправедливость по отношению к потерпевшему. Допускается Кантом лишь помилование к преступлениям, совершенным против главы государства, да и то лишь в случаях, когда безнаказанность преступника не увеличивает в глазах народа угрозу общественной безопасности.

В концепции нравственного возмездия Канта главным спорным моментом является вопрос: как установить точное соотношение между вредом, причиненным потерпевшему, и воздаянием преступнику? Особенно это трудно сделать в случаях государственных преступлений и преступлений против порядка управления, то есть преступлений, где дестинатором (получателем страданий и вреда) выступает неодушевленный предмет – государство. Или как быть, если тяжесть преступления во много раз превышает все мыслимые пределы возможного наказания одного человека, например, в случаях множества изощренных убийств, совершенных маньяком, или военные преступления против человечества? Даже если возможно установить соответствие между преступлением и наказанием, то все равно воздаяние носит преимущественно однообразный характер: тюремное заключение, штраф.

Кант считал, что характер наказания должен соответствовать не только объективной значимости преступления, но и внутренним качествам преступника. Для подтверждения этой мысли он берет в качестве примера восстание против государственной власти, когда одна часть его участников считает, что они действуют во имя благой цели, а другая преследует личные интересы. Первые, безусловно, должны быть наказаны менее чем вторые. Но есть два основных наказания, сообразных важности преступления: смертная казнь и каторга. Если бы подсудимые имели возможность выбирать между смертью и каторгой, то идейные борцы, как люди чести, выбрали бы смерть (это для них менее тяжкое наказание), а корыстолюбцы выбрали бы каторгу (она для них менее тяжкое наказание). Но есть еще и общественная справедливость, которая требует карать смертью всех, посягнувших на общую безопасность, охраняемую государством. Из всего этого Кант делает вывод, что смерть – это лучшая уравнительная мера, справедливая по отношению ко всем участникам восстания.

Таким образом, теория материального возмездия, представленная Кантом, все-таки не решает до конца ею же самой провозглашенной цели наказания – осуществления абсолютной справедливости. Невозможно найти точный материальный эквивалент вреда, причиненного преступлением. Невозможно в наказании в точности воспроизвести ситуацию преступления. Поэтому более точной кажется теория наказания Гегеля, получившая название «теории диалектического возмездия». Согласно этой теории наказание не целесообразно, а логически необходимо как процесс развития идеи. Суть наказания заключается не в чувственном моменте страдания, являющегося отплатой за страдание, а в логическом отрицании и уничтожении. Поэтому Гегель назвал свою концепцию не теорией возмездия (vergeltung), а теорией восстановления (wie-derherstellung), которая вытекает из его учения о преступлении.

Не-право, неправда есть отрицание абсолютной воли. Она в своем развитии проходит три стадии. Первая – это гражданская или бессознательная неправда, когда противоположение существует только фактически, поскольку каждый из спорящих думает, что право на его стороне. Вторая – это обман, когда совершающий обман маскируется внешним подчинением, а тем временем нарушает право. Третья – это собственно уголовное преступление, когда преступник прямо восстает против права, тем самым нарушая его и объективно, и субъективно в своей воле.

Сама же абсолютная воля, воплощающаяся в законе, есть трансцедентальное понятие и поэтому она недосягаема для преступной воли. Воля преступника отрицает собственную разумную сущность. Цель и сущность наказания – отрицание отрицания права и его восстановление через обнаружение мнимого бытия преступления. Совершение нарушения права как права есть, правда, позитивное внешнее существование, но такое, которое ничтожно в себе. Проявление этой ничтожности есть также вступающее в существование уничтожение этого нарушения – действительность права как его опосредующая себя собой через снятие своего нарушения необходимость»1. Если отрицательное состояние преступной воли имеет свой количественный и качественный объем, то такой же объем должен содержаться и в наказании. Но это равенство не определяется по материальным свойствам преступного акта, это есть равноценность – соответствие меры преступной воли с мерой наказания. Таким образом, право устанавливает лишь общий принцип воздаяния, но не определяет его конкретные методы.

Положительной стороной гегелевского учения о наказании является придание последнему правового публичного характера, при котором главной целью наказания выступает осуществление абсолютной справедливости. Гегель различает месть и возмездие в наказании. «Будучи позитивным деянием особенной воли, месть становится новым нарушением; в качестве такого противоречия она оказывается внутри продвижения, уходящего в бесконечность, и передается по наследству от поколения к поколению»1. Возмездие по суду, хотя оно совершается частными лицами, является не их волей, а «всеобщей волей закона, и они не стремятся вкладывать в наказание то, чего нет в природе вещей»2. Сам же потерпевший не знает меры в возмездии, что приводит к новой неправде.

И, наконец, самая древняя и самая простейшая теория возмездия – искупление вины перед Богом. Преступление возбуждает гнев оскорбленного божества не только против преступника, но и против всего народа, среди которого этот преступник проживает. Кара преступника необходима для умиротворения и смягчения гнева Божества. «И сказал Господь Моисею и Аарону, говоря: отделитесь от общества сего, и я истреблю их во мгновение. Они же пали на лица свои и сказали: Боже, Боже духов всякой плоти! один человек согрешил, и ты гневаешься на все общество?»3. Кара преступников должна состоять в мучениях, телесных страданиях и пролитии крови, которая искупает вину и умилостивляет Божество. У всех народов в древности практиковалось принесение в жертву преступников как акт очищения, а позднее – жертвоприношение животных как очищение символическое. При таком подходе главой целью наказания является оправдание перед Божеством за нарушение данных заповедей. Предполагается, что между Божеством и народом заключается договор, оформленный в виде кодекса заповедей. Государственная власть является представителем Царства Божьего на земле (цари-помазанники в Древнем Израиле и в христианских монархиях). Преступление есть восстание против этих заповедей (в этом его отличие от гражданского правонарушения), заключающееся в сознательном их презрении. Преступление тем более тяжкое, чем важнее нарушенная заповедь и чем сильнее она нарушалась. Поэтому самым тяжелым считалось преступление против главной заповеди Богопочитания. В Соборном Уложении 1649 года, принятом в России, первой главой идет перечисление проступков против Веры и Церкви: «...будь кто иноверцем или русским человеком, если возложит хулу на Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, или на Родившую Его Пречистую Владычицу нашу Богородицу и Приснодеву Марию, или на Честный Крест, или на Святых Его угодников – про то сыскивать всякими сысками накрепко. А коль сыщется про то допрямо – того богохульника, обличив, казнить, сжечь»1.

Наказание в этом смысле есть не только отмщение за нарушение заповедей Бога, но и искупление вины преступника. Инквизиторы, сжигавшие своих жертв, искренне считали, что тем самым спасают души грешников, мучая их тела. Спорность данной концепции очевидна: каким образом несовершенный человек может быть вещателем абсолютно совершенной воли Божьей и как он может точно определить меру наказания, меру страданий.

Представленная выше точка зрения (наказание как Божественное, материальное или диалектическое возмездие) объединяет то, что все они оправдывают наказание прошлым (quia peccatum est), видят в нем последствия преступления. Строго говоря, они не преследуют особых целей, поскольку наказание понимается как логический момент преступления. Исполнитель наказания действует как бы автоматически, являясь проводником воли Бога, или голоса Совести, или непреложных требований разума. Сам факт преступления обязывает к наказанию.

Принцип отмщения берет начало в первобытном явлении кровной мести. На протяжении истории это явление проходит трансформацию от частной расплаты с обидчиком до публичного возмездия, совершенного государством. Соответственно, сама процедура отмщения рационализируется, «смягчается», но ее суть от этого не меняется. Возмездие восстанавливает формальную справедливость, абстрактное право.

Владимир Соловьев справедливо замечает, что «...Это мнимое рассуждение вращается вокруг термина «право». Но действительно право всегда есть чье-нибудь (должен быть субъект права). Речь идет о праве потерпевшего лица (частном праве), защитить которое берется государство (публичное право). Но когда государство казнит преступника за убийство, оно не восстанавливает право убитого на жизнь. Две смерти дают в итоге два трупа, а не жизнь. Восстанавливается абсолютная справедливость, но реальная злая преступная воля не упраздняется, потому что это невозможно свершить внешним воздействием. Очевидна бессмысленность возмездия в чистом виде, поэтому уже во всех древних законодательствах непосредственный талион начинает заменяться денежными эквивалентами, а если жестокие наказания и применялись, то делалось это с определенной целью, мотивом, который присоединялся к мотиву справедливости: «собаке собачья смерть» и «чтобы другим не повадно было»2.

Согласно этому подходу, наказание обращено в будущее для того, чтобы преступник больше не совершил преступлений. Наказание понимается как предупреждение. В теории наказания принято выделять предупреждение общее и предупреждение специальное.

Концепция общего предупреждения исходит из того, что незаконные действия индивида должны быть остановлены принуждением. Физическое принуждение может заставить преступника отказаться от совершаемого преступного акта или устранить уже причиненный вред. Но физическое принуждение неспособно предотвратить преступление, содержащееся в намерении. Необходимо средство, в большей степени учитывающее саму природу преступлений. Психологическая теория Анзельма Фейербаха полагает, что в корне правонарушений лежит чувственность, возбуждение желательной способности, ожидание удовольствия от цели, достигнутой с помощью преступного акта. Для того чтобы такие желания были уничтожены, каждому необходимо знать, что с совершением преступного акта связано страдание, связанное с неудовлетворенностью желания. Чтобы у индивида возникло убеждение в связи преступного акта с последующим страданием, необходим, во-первых, закон, содержащий в себе угрозу, а, во-вторых, реальный механизм неотвратимого исполнения этой угрозы. Законодательная и исполнительная деятельность по устранению потенциальных преступников составляет психологическое принуждение.

Теория общего предупреждения как психологического принуждения вызывает ряд возражений. Устрашение не является единственным мотивом, способным сдержать преступную волю. К тому же само устрашение не может быть всеобщим. Одна и та же угроза наказанием оказывает различное мотивационное влияние на разных людей, и даже на одного и того же человека в различные моменты его жизни.

Деление на общее и специальное предупреждение (речь о котором пойдет ниже) достаточно условно и присуще, главным образом, континентальным системам права. И. Анденес отмечает, что общее предупреждение действует не во всех случаях и не на все преступления. Одно и то же преступление в представлениях разных людей может иметь разное ценностное содержание, и, следовательно, угроза наказания за преступные деяния может оказывать разное воздействие.

Согласно одной из теорий мотивационного влияния наказаний на людей, выведенных Питиримом Сорокиным: «Одна и та же кара тем сильнее влияет на поведение человека, чем более совпадает требуемое ею поведение с поведением, диктуемым совестью данного человека. В случае конфликта двух поведений победа зависит от устойчивости и интенсивности «должного» поведения: это поведение может быть настолько устойчивым, что никакая кара, даже смерть, не может повлиять на него; но оно может быть и даже слабым – тогда оно уступит место поведению, требуемому карой. При их равном давлении индивид будет колебаться между двумя противоположными поведениями»1.

Нужно учитывать, что действия, квалифицируемые законодателем как преступные, по своей моральной природе могут отличаться друг от друга. Существуют действия mala per se (аморальные по своей природе) и mala quia prohibilita (запрещенные законом)2.

И если действия, просто запрещенные законом, могут быть предотвращены угрозой жестокого и неотвратимого наказания, то на лиц, готовящихся свершить аморальные, в их понимании и в понимании их социальной группы, действия, в не меньшей степени действует угроза разоблачения, боязнь потери социального лица, уважения в глазах окружающих: «...однако угроза наказания – это не только искусственное создание риска неблагоприятных последствий, но также и средство выражения общественного порицания»3. И в то же время известно множество случаев, когда угрозы самых жестких наказаний не останавливали человека, идущего на правонарушение. Даже смерть не страшна для многих, что доказывают факты самоубийства. Известны примеры случаев, когда кражи совершались в толпе, взирающей на казни воров. Вообще даже при самом жестоком устрашении у преступника остается надежда избежать наказания. У законодателя, прибегающего к общему предупреждению, остается один путь: все более и более ужесточать наказание, и тем самым опровергать «теорию устрашения» двумя основными моментами4. Во-первых, противоречием основному нравственному началу, а, во-вторых (и главным образом), тем, что противоречие, с которым они сталкиваются в реальности, заставляет сторонников устрашения становиться непоследовательными и отказываться от наиболее верных средств устрашения.

Теория устрашения противоречит нравственному положению о том, что человек не может быть только средством для достижения какой-либо цели, а затем быть целью сам по себе. По теории же устрашения наказываемый преступник является средством устрашения других. Устрашение сообразовывалось бы с нравственностью, если бы наказание оставалось только угрозой, никогда не приводимой в исполнение. Но в таком случае угроза становится бессмысленной. Полезность и нравственность в данной концепции несовместимы. Полезность требует применения изощренных мучительных пыток и казней, против чего восставали во все времена гуманистически настроенные мыслители. Теория общего предупреждения в истории правовой мысли проделала значительную эволюцию. Марк Ансель в своей книге различает старую и новую теорию социальной защиты. Старая теория во главу угла ставит охрану общества в ущерб достоинству и интересам личности. Новая идея основывается на идее карательной справедливости – талиона, осуществляя защиту общества, исходя из того, что существование этого общества обусловлено соблюдением справедливости по принципу «око за око».

Чезаре Беккариа положил начало новому подходу в концепции социальной защиты и общего предупреждения. Он отстаивал в наказании принцип равновесия между правами личности и правами общества. Цель наказания состоит не в истязаниях и мучениях преступника, а в стремлении признать свершенное преступление не свершившимся. В подобных концепциях цель наказания «в предупреждении новых деяний преступника, наносящих вред его согражданам, и в удержании других от подобных действий»1. Между преступлением и наказанием должна существовать соразмерность, наказание должно производить как можно более сильное впечатление на души людей и быть наименее мучительным для их тел. Такое наказание рассчитано на индивида, у которого предполагается наличие свободной воли и чувства социальной ответственности. «Новая» социальная защита в понимании М. Анселя базируется на принципах:

а) охрана общества от преступлений, а не преступников;

б) нейтрализация, а не кара преступника;

в) уважение основных прав человека, сохранение для него правовых гарантий, воспитание в нем чувства социальной ответственности;

г) изучение личных обстоятельств преступления.

Новая уголовная политика получила толчок к дальнейшему развитию в эпоху гуманизма после великой Французской революции, которая в области теории наказания дала такие приоритеты, как примат законности, уважение свободы индивида и светский характер наказания. Последнее позволило отказаться от понимания наказания как стремления к осуществлению абсолютной справедливости (что характерно для клерикального «инквизиторского» правосудия).

Не существует точной и всеобщей классификации преступлений и наказаний. Беккариа отмечает, что «философ, углубившийся в чтение кодексов и историй различных народов, обнаружит, что почти всегда понятия порока и добродетели законопослушного гражданина и преступника менялись с течением веков... страсти одного века часто составляют основу морали последующих веков»2. Следовательно, законодателю необходимо установить лишь основные рамки, в которых самые тяжкие преступления не карались бы легкими наказаниями. Например, в исламском карательном праве существует положение, по которому до семилетнего возраста человек не подвергается наказанию вообще, после семилетнего возраста до совершеннолетия он может быть подвергнут лишь воспитательным мерам и лишь после совершеннолетия преступник наказывается в уголовном порядке, причем смертная казнь однозначно присуждается лишь за семь наиболее тяжких преступлений. В остальных же случаях выбор вида и характер наказания отданы на усмотрение судьи.

Таким образом, постепенный отказ от всеуравнивающего устрашающего воздаяния был обусловлен двумя факторами: нравственной неприемлемостью и неэффективностью. Но, по словам В. Соловьева, «реакция нравственного чувства у многих моралистов переходит в противоположную крайность, побуждая их отрицать идею наказания как реального противодействия преступлению»1.

Концепция, согласно которой из наказания должны быть исключены все меры отмщения и принуждения, связанного со страданием, была названа Соловьевым «теорией словесного вразумления». Впервые эту концепцию попытались воплотить в жизнь американские квакеры, создав пенсильванскую (филадельфийскую) систему одиночного тюремного заключения, где преступник в одиночной камере с Библией и наедине с собой и Богом должен был осознать свою вину и раскаяться. По сути дела, в этой концепции перед наказанием ставится цель создать некие условия для того, чтобы преступник сам пришел к осознанию неприемлемости своего поступка. Здесь осуществление главной цели наказания – исправление преступника – передается в компетенцию сверхчувственного, иррационального хода вещей. Эта концепция на практике дает только один положительный эффект – относительную изоляцию преступника. Словесное же вразумление, нравственно-воспитательное влияние в достижении своих целей является вероятностным: неизвестно, когда раскается преступник и раскается ли он вообще. Полный же отказ от каких-либо принудительных мер по отношению к преступнику неприемлем полностью, в первую очередь по нравственным соображениям, так как, не обеспечивая гарантию безопасности от действий преступника, мы подвергаем опасности его новых потенциальных жертв.

Разочарование в чисто воспитательных мерах, особенно на фоне роста рецидивной преступности, привело к формированию так называемой концепции «некарательного воздействия». Согласно этой концепции, наказание должно соответствовать не преступлению, а преступнику, поведение которого детерминировано природными психофизическими дефектами или неблагоприятными социальными условиями его жизни. Целью наказания в этой концепции является изменение преступника через воздействие на его психофизическое состояние и социальное положение. Ключевым в этой концепции является понятие преступного состояния человека. Одним из наиболее ярких представителей данной концепции был Ч. Ломброзо. В вышедшей в 1876 году книге «Преступный человек» он обосновал существование некоего билогического типа преступника. Э. Ферри считал, что существуют социально-опасные индивиды, против которых необходимо применять социально-полезные санкции. Сходной позиции придерживался Ф. Грамматик, оперировавший понятием «антисоциальная личность». Главная цель наказания, согласно ему, – это не охрана общества, а его улучшение путем «социализации» личности. А. Принс, считавший главным критерием возможности применения наказания «опасное состояние» индивида, также полагал, что преступность может быть искоренена путем создания приемлемых социальных условий.

Кроме «теории некарательного воздействия» данная концепция в более широком ее понимании получила название «теории специального предупреждения». Целью наказания в этом случае, по выражению Протагороса, является «распрямление кривого дерева». Преступник уподобляется больному, которого надо лечить до полного выздоровления – исправления. Понятие справедливости в этой теории уходит на второй план, а акцент делается на целесообразности. Данная теория получила особое распространение в эпоху позитивизма. Можно сформулировать ее основные принципы:

а) отрицание «свободы личности» (но далеко не всегда в духе биологического детерминизма Ч. Ломброзо или социального дарвинизма Э. Ферри, а скорее как неких «прав человека», формальных, абстрактных прав);

б) понимание преступления не как атрибутивной юридической сущности, а как социального и психологического явления, которое надо исследовать в связи с конкретной реальностью и личностью преступника;

в) наказание решает задачу не абстрактного восстановления права, не достижения справедливости, а избавления от реального вреда, причиняемого преступлением;

г) главный критерий при выборе методов противодействия преступлению – его опасность;

д) аппеляция к чувству ответственности не только индивида перед обществом, но и общества перед индивидом;

е) опора на данные криминальной антропологии и социологии.

Теория «специального предупреждения» или «некарательного воздействия» наряду с сильными сторонами имеет и недостатки. Как показали эмпирические исследования, нет особых личностных различий между преступниками и непреступниками1, а изучение рецидива показало, что уровень преступности не снижается под воздействием изменения внешних факторов1. Абсолютизация мер «специального воздействия» ведет к неоправданному расширению власти над преступником под тем предлогом, что это ведет к его исправлению. Она тем более лицемерна, что под вывеской «гуманизма» «некарательного воздействия» может скрываться жесткое подавление личности, унижение достоинства, лишение элементарных человеческих прав, позволяющих человеку быть и развиваться как человеку. Увеличение власти над человеком в системе «некарательного воздействия» неизбежно, так как иначе данная система будет эффективно работать только тогда, когда «под нее» будет работать вся окружающая преступника среда, что сделать крайне проблематично. Наконец, эта концепция имеет тенденцию к «навешиванию ярлыка», к стигматизации индивида, совершившего преступный акт. «Стигматизация, выполняя полезную социальную функцию в процессе общего предупреждения... вредна, когда речь идет о специальном предупреждении»2. Тяжесть наказания должна соответствовать размеру виновности, а уже потом значению нарушенного интереса. У наказания есть три основные цели: исправление, устрашение и обезвреживание. Этим целям соответствуют три типа преступников:

а) преступники рецидивные, неисправимые, привычные. По отношению к ним общество должно защищать себя при помощи обезвреживающего наказания – казни или пожизненного заключения;

б) преступники, требующие исправления и совершившие преступления по склонности прирожденной или приобретенной, но преступление не стало еще их второй природой. Для них должно быть назначено исправляющее лишение свободы;

в) преступники случайные, которые вряд ли способны к рецидиву. По отношению к ним необходимо энергичное внушение, устрашительное и примерное наказание.

Таким образом, при определении цели наказания, суд навешивет стигму, основываясь на антропологическом положении – semel malus, sempertalis (однажды плохой, навсегда таким и остается). Итак, подводя итог ретроспективному обзору основных концепций наказания, имевших место в истории, сделаем вывод, что общим для всех концепций является стремление противостоять преступлению как злу – отрицательной ценности человеческого бытия. Но в само понятие преступления и наказания различные концепции вкладывают различный смысл.

С одной стороны, наказание – явление психофизической и социальной реальности, направленное на достижение реальных, эмпирически фиксируемых результатов. С другой стороны, наказание – правовое понятие, восстановление абстрактной юридической сущности, явление метафизического плана, известное как следование «абсолютной справедливости». С.И. Гессен высказывает мысль, что в наказании невозможно различить оба этих момента: «в наказании есть нечто такое, что необъяснимо эмпирией»1. Разные концепции освещают феномен наказания с разных сторон. Эти концепции могут быть условно разделены на те, что в качестве главной цели в наказании ставят восстановление справедливости (абсолютные теории), и те, что полагают целью наказания – противодействие преступлению как ненормальности в психофизическом и социальном смысле этого слова (относительные теории).

Спор абсолютных и относительных теорий наказания, по мнению С.И. Гессена, есть частный случай спора между автономной и гетерономной школами в понимании природы преступления и наказания. Спор о наказании есть спор о сущности человека и его отношении к законам. Общим между этими двумя позициями является то, что цель наказания состоит в защите ценностей человеческого бытия, отраженных и закрепленных в праве, но сами эти ценности и отношение к ним человека понимается по-разному.

Гетерономная школа исходит из того, что ценность есть продукт жизни, есть то, что обеспечивает устойчивое течение событий психофизической и социальной реальности. Существуют объективные законы этой реальности и человек в своем поведении подчинен этим законам. Отклонение от этой нормальности ведет к преступлению, что является нормальной реакцией человека на ненормальные условия его существования. Наказание же – это предупреждение и «лечение» преступления через изменение внешних условий бытия человека.

Автономная школа рассматривает преступление и наказание с точки зрения абстрактно-правовых ценностей, не задумываясь об их онтологическом обосновании. Правовые нормы должны исполняться просто потому, что они правовые нормы, как гласит римская пословица: «пусть погибнет мир, но свершится правосудие» (то есть формальное следование букве закона). Преступление понимается как правонарушение, некорректный поступок, несоответствие. Человек никак не связан с ценностью, он лишь принимает правило и сохраняет свою жизнь и благополучие, или не принимает его и подвергается наказанию.

Разногласия между этими двумя школами упираются в чисто философский вопрос: насколько свободна человеческая личность?

Гетерономная школа понимает личность либо как полностью анархическую, либо как полностью зависимую от внешних обстоятельств. Такой подход, по сути дела, отрицает возможность существования науки уголовного права. На позициях гетерономии в философии наказания стоят все те мыслители, которые видят источник преступления вне человека, вне конкретной ситуации.

Автономная школа исходит из того утверждения, что личность обладает от природы неким неотъемлемым «правом», утверждающим ее как свободное существо. Это право представляет из себя предел воздействия государства на личность, и наказание не может преступать через эти рамки даже в интересах общественной безопасности. Существуют вечные принципы наказания, базирующиеся на признании самоценности человеческой свободы, которая находит свое отражение и деятельное признание в системе права и государства.

Соответственно, автономная и гетерономная школы как необходимые методологические основы дают начало различным практическим системам наказания. Эти системы можно условно разделить на рациональные и эмпирические.

В основе рациональной системы лежит идея права как некоего абстрактного установления, которое существует объективно по отношению к человеку и его реальной жизни, и в соответствии с которым человек должен строить свою жизнь. «Автономный» человек имеет возможность к отклонению от заданной реальности, причем это отклонение (названное Кантом негативной свободой) принимается как некая фатальная реальность, обреченность. Человек склонен к преступлению. Он изначально преступен, и задача наказания заключается в том, чтобы рационально упорядочить действие его злой воли.

Наиболее ярким воплощением рационального подхода к наказанию является известный с давних пор принцип талиона: равное воздаяние за равное деяние. Но реально в жизни не удается провести декларируемый принцип равноценности. Возникает эквивалент, который замещает буквальное исполнение возмездия, например, за искалеченную руку надо заплатить штраф. Дело в том, пишет С.М. Гессен, что «нельзя воспроизвести преступление»1 по отношению к преступнику, можно воспроизвести лишь материальную форму преступления. Но каждое воспроизведение разрушающих, причиняющих страдание преступных актов не может служить делу защиты общественной безопасности, потому что это противоречит естественному чувству человеческой жалости, а самое главное – нравственному чувству, что особенно выделяет В. Соловьев. Принцип Vengelter (равного возмездия) приемлем в наказании как одно из средств, но не как цель. Недаром ветхозаветный закон воздаяния «око за око» был дополнен новозаветной евангельской заповедью о любви к своим ближним.

Слабым местом рационализма в теории наказания является материализация форм наказаний и злоупотребление понятием автономии человека как негативной свободы, нуждающейся в постоянном ограничении. Человек как разумное существо может и должен сам искать путь к ценности своего бытия.

Еще более уязвима для критики эмпирическая школа в наказании, которая понимает последнее как меру охранения с точки зрения целесообразности. Но понятие целесообразности, пользы есть понятие относительное – свое у каждого человека, каждой социальной группы, народа и целой исторической эпохи. Эта школа вырабатывает форму наказания, приспосабливая ее каждый раз к эмпирическому материалу. Но источник преступления не исчерпывается только объективными психофизическими и социальными факторами. Преступив черту, отделяющую должное поведение от недолжного, человек субъективно принимает максиму поведения, и мы можем менять эту максиму сколько угодно раз. Человек детерминируется внешними фактами своего бытия, но ими не исчерпывается. Если же считать главным отличием эмпирической школы от рациональной целесообразность и относительность целей наказания в различных ситуациях, то нельзя не увидеть, что так называемые абсолютные общечеловеческие ценности складываются как раз из таких мелких конкретных ситуационных ценностей, вырабатывая свою форму на эмпирическом материале. Интересы человека созвучны интересам его народа, интересы народа – общечеловеческим интересам.

И в эмпирическом и в рациональном понимании наказания присутствуют формальные и материальные элементы данного явления. Следовательно, сущность наказания нельзя понять, рассматривая только одну сторону: формальную или материальную. Эти две стороны являются равно определяющими в бытии человеческого субъекта как главной цели и смысла наказания. Основная проблема теории и практики наказания заключается в том, чтобы открыть реальное значение и смысл преступления и наказания для реального человека.

1   2   3   4   5   6   7   8   9

Похожие:

Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconРоссийской Федерации Уральский юридический институт
Актуальные проблемы истории, политики и права: Межвузовский сборник научных статей. Часть II – Екатеринбург: Изд-во Уральского юридического...
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconРоссийской Федерации Уральский юридический институт Международное...
Г. В. Игнатенко, заслуженный деятель науки рф, доктор юридических наук, профессор
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconРоссийской Федерации Уральский юридический институт мвд россии Актуальные...
Книга предназначена для студентов высших учебных заведений и студентов юридических институтов мвд, изучающих политологию и теорию...
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconВысшего профессионального образования
«орловский юридический институт министерства внутренних дел российской федерации»
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconНоу впо волгоградский Юридический Институт
Студенты 3, 4 и 5 курсов очного отделения приглашаются принять участие в научной конференции «Международное частное право и гражданский...
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconСибирский юридический институт
Актуальные проблемы теории государства и права. Фондовая лекция по теме: Проблемы юридической квалификации правового поведения. –...
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconЗакон Российской Федерации от 21 декабря 1994 года №68-фз «О защите...
Всеобщая декларация прав человека: Принята Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1948 г. // Действующее международное право. Т –...
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconКонкурсе эссе на тему «Миграционные проблемы в Западной Европе, Российской...
«Миграционные проблемы в странах Западной Европы, Российской Федерации и других республиках снг»
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconБелгородский юридический институт политология
Справочник предназначен для тех, кто изучает проблемы поли­тологии, интересуется вопросами и политики, власти, политического лидерства...
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconСибирский юридический институт
Актуальные проблемы теории государства и права. Фондовая лекция по теме: Общая характеристика действия права. – Красноярск: Кафедра...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница