Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы


НазваниеРоссийской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы
страница5/9
Дата публикации08.03.2013
Размер1.74 Mb.
ТипМонография
userdocs.ru > Право > Монография
1   2   3   4   5   6   7   8   9
^ ГЛАВА 4.
ОТВЕТСТВЕННОСТЬ И НАКАЗАНИЕ:

МЕТАФИЗИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ПРОБЛЕМЫ


Наказание, как принадлежащая государству карательная власть, защищает бытие отдельного индивида и всего общества от вреда, причиняемого преступлением и его последствиями. Преступление и его субъект есть то, против чего направлено наказание. Упомянутые выше эмпирическая и рациональная школы по разному понимают субъект преступного акта, подлежащий наказанию. Основа противоположения рационализма и эмпиризма в наказании – «неразличение субъекта правового и субъекта психофизического»1. Рационализм, предварительно введя в правового субъекта произвольно выхваченные материальные моменты, ограничивается ими при определении конкретных кар, касающихся конкретной психофизической личности. Эмпиризм же, наоборот, введя «контрабандным» путем в уголовную практику формальные правовые моменты, стремится вывести самого правового субъекта из субъекта психофизического, понимая его как простое обобщение различных аспектов бытия индивида.

Субъект преступления, который должен быть наказан, возникает при доказанности факта свершения преступного акта данным лицом не просто как правонарушение, а как некая целостность, в которую входят все обстоятельства, предшествующие, сопутствующие и последующие преступлению. Преступление есть результат деятельности субъекта, проявившего в нем всю свою индивидуальность. Соответственно и наказание не может быть абстрактно-универсальным.

Недостаток рационалистического подхода заключается в том, что происходит отрыв правового субъекта от психофизического субъекта, и последний становится «бесправен». Происходит разрыв материального и формального в наказании. Соединение этих двух моментов происходит в преступающем и наказывающем индивиде, субъекте преступления и объекте наказания. Данная глава призвана ответить на вопрос: каким образом это происходит? За что, как и перед кем человек несет ответственность? Наказание как явление права призвано к правоохранению, защите главных ценностей человеческого бытия, личности и общества в равной степени. Защищая интересы общества путем «социальной защиты» или воплощения некоей абсолютной справедливости, оно не может не принимать во внимание ситуационных моментов и индивидуальных особенностей преступного субъекта. В «некарательном воздействии» нельзя игнорировать интересы общности, воплощенные в праве. Очевидно, одной из главных задач «философии наказания» является не просто выведение правовых оснований наказания, а рассмотрение того, как понимает для себя цель права конкретный индивид, то есть его правосознание. Целью наказания является не столько восстановление попранного порядка, сколько предупреждение противоправного действия. Это предупреждение возможно тогда, когда преступлению будут противодействовать не в его проявлениях, а в его первоисточнике.

Исходя из этимологии слова «преступление», мы должны заключить, что оно обозначает деяние, нарушающее норму, закон. Закон, регулирующий жизнь человеческого общества, объективно значим в жизни, и поэтому получает название положительного права. Это право указывает людям объективно лучший способ внешнего поведения и связывает их внешними указаниями, которые обеспечиваются санкциями внешнего принуждения. Такое принуждающее регулирование через санкции обычно считается «наказанием». Предполагается, что существует некий предел, и человек, преступивший его, считается преступником и подлежит наказанию. Но для всякого человека, сталкивающегося с правовым регулированием, ясно, что оно охватывает лишь часть возможных действий. И первое, на что наталкивается сознание, это то, что все эти характеристики, последствия, выводы и т.д. сохраняют свое значение даже в том случае, если человек не хочет их признать, и если он будет действовать так, как будто бы он о них ничего не знал или как будто бы их вовсе не было. Оказывается, что «значение их не нуждается в его осознании, согласии или признании»1. Сталкиваясь с такой системой, человек видит, что его жизнь уже изначально оплетена «сетью» правил и предписаний, которые «рассортировали» его свойства, состояния и действия вне зависимости от его сознательных желаний и состояний.

Специфика правовых норм состоит в том, что в них говорится о «людях вообще», о «поступках вообще», о «свойствах вообще», а применяются они к человеку, способному выйти за пределы ситуации, описываемой в правовой норме. Поэтому человек понимает, что он может и не считаться с этими нормами, ускользать или «претерпевать» неприятные наказания. «Правовая «сеть», как и всякая сеть, имеет пустые промежутки, она не связывает человека по рукам и ногам»2. Право не в состоянии предусмотреть все ситуации, в которых может оказаться человек, а где оно это предусматривает – оно не может сделать наказание неотвратимо исполненным. Право не делает запретное несуществующим, обязательное – неизбежным, позволенное – доступным. Право может угрожать наказанием, но оно не может действовать как закон природы, то есть ставить человека в положение безысходности. Если рассматривать человека как часть природы, то можно увидеть, что он живет по этим законам, используя их себе на пользу или во вред. Но как правовой субъект, человек может нарушать законы, совмещая правомерные и неправомерные действия. Тождественность понятий преступления и нормонарушения лежала в основе ветхозаветной системы права, которая была присуща не только ветхозаветному народу, но и всему человечеству – «ветхому Адаму», выражаясь термином христианской теологии.

В ветхозаветном понимании Закон есть высшая абсолютная ценность, не подлежащая изменению. Этот Закон управляет абсолютно всеми сторонами жизни, исключая всякую возможность творчества в волеизъявлении. Происхождение этого Закона связано с понятием «завета», т.е. «союза» и «договора» между Богом и народом или сообществом индивидов. По сути дела, этот общественный договор подобен договору между римским народом и царем. Договор – это правоотношение, которое кладет в основу некую норму, то есть закон.

Аналогичную роль играет закон в греко-римской культуре, где этическим идеалом является государство, построенное на юридическом договоре между индивидами, образующими нацию. Государственное бытие человека единственно и самодостаточно: «...государство существует по природе и по природе предшествует каждому человеку, поскольку последний, оказавшись в изолированном состоянии, не является существом самодовлеющим, то есть его отношение к государству такое же, как отношение любой части к своему целому. А тот, кто не способен вступить в общение или считает себя существом самодовлеющим, не чувствуя потребности ни в чем, уже не составляет элемента государства, становясь либо животным, либо божеством»1. Совершенство человека определяется через принадлежность его к совершенству закона.

В дальнейшем, в эпоху разложения римского государства, возникла идея так называемого «естественного закона», который есть проявление высшего общественного порядка и который имеет универсальное значение, будучи «написанным в сердцах». Под проявлением этого закона подразумевается «голос совести», живущий в душе каждого человека.

Наказание может быть только законным, так как оно есть реакция на преступление какого-либо предела закона. Известно три вида законов – «пределов», за нарушение которых человек несет ответственность. Заповеди или нормы, определяющие весь строй нашей жизни, относятся к трем порядкам: религиозному, нравственному и правовому. Из этого следует, что мы сталкиваемся с тремя видами деяний, подлежащих осуждению: греховными, безнравственными и противоправными2. Внешне принуждающему уголовному наказанию человек подвергается за преступления, обозначенные в уголовном кодексе, праве. Уголовное право устанавливает сам факт применения наказания, которое восстанавливает нарушенное право, обеспечивая тем самым торжество закона и справедливости. Но, как было установлено в предыдущей главе, цель наказания не только восстановление справедливости, но и предупреждение дальнейших подобных актов со стороны преступника. Это возможно сделать двумя путями. Во-первых, внешне принуждающим, путем «общего» или «специального предупреждения». Общее предупреждение занимается психологическим прессингом сознания потенциальных преступников, при этом исторгая «состоявшегося» преступника из общества, называя это «социальной защитой». Специальное предупреждение пытается воздействовать на человека через детерминанты психофизического и социального бытия. Но непосредственное действие наказания – удержание, не тождественно цели наказания – «исправлению» преступника1. Что имеется в виду под словами «исправление» и «перевоспитание»? Очевидно, что эти термины не укладываются в схемы абстрактного права, а относятся к внутреннему субъективному миру человека, к непостижимому, выражаясь словами Канта, первому основанию принятия человеком максимы своего поведения. Будучи дееспособным, сознательным существом, человек осознанно, свободно творит свои поступки.

Вопрос о дееспособности (вменяемости) лица, привлекаемого к ответственности, является одним из основных в теории права. Корни его решения в основных положениях философии. Согласно формулировке Канта «Вменение (imputatio) в моральном значении это суждение, по которому кто-то рассматривается как виновник (causa libera) поступка, наказывающегося в этом случае действием (factum)»2. Кант различает правовое и моральное вменение по последствиям того и другого. Основанием же того и другого является свободная воля нарушителя закона как разумного существа. Вменение является правовым, если влечет правовые последствия, а если нет – то вменением порицающим, моральным. Вопрос о правовом вменении решает суд как уполномоченный орган социальной защиты. Ответственность лица предполагает, что нарушение закона происходит из свободно выбранной им максимы (нормы) своего поведения.

Так как правовой ответственности подлежат лишь вменяемые лица, необходимо дать определение невменяемости. Невменяемость – это такое состояние лица, когда оно признается не обладающим свободной волей. Поэтому вопрос о невменяемости есть проблема психиатрическая и психологическая. При определении степени уголовной ответственности важно учитывать не только объективную сторону, степень тяжести последствий совершенного преступления, но и субъективные моменты. Ответственность должна оцениваться и по величине тех препятствий субъективного порядка, которые лицо должно преодолеть. Поэтому, чем меньше естественных препятствий и чем больше препятствий, вытекающих из нравственных обязанностей, нужно было преодолеть преступнику, тем больше должна быть ответственность за совершенное деяние. Необходимо также учитывать и психофизическое состояние человека, его болезнь или аффект, но тем не менее решающую роль в вопросе о вменяемости Кант отводит философии и психологии. «...Если кто-нибудь преднамеренно натворил что-то и встает вопрос, виновен ли он в этом и как велика его вина, стало быть, если прежде всего надо решать вопрос, был ли он тогда в уме или нет, то суд должен направить его не на медицинский, а (ввиду некомпетентности судебных органов) на философский факультет.

Вопрос, владел ли обвиняемый при совершении проступка своей естественной способностью суждения и рассудка – вопрос всецело психологический, и хотя телесное изменение органов души, быть может, бывает иногда причиной неестественного нарушения законов долга (присущего каждому человеку), но врачи и физиологи вообще не в состоянии проникнуть в механизм человека настолько, чтобы из него объяснить внезапные побуждения к таким преступным деяниям или (без анатомического исследования тела) предвидеть их; судебная медицина (medicina forensis), если возникает вопрос, находился ли преступник в состоянии помешательства, или это было решением, принятым в здравом рассудке, есть вмешательство в чуткое дело, в котором судья ничего не понимает и которое, поскольку не принадлежит к его ведомству, должно во всяком случае быть направлено на другой факультет»1.

Вменение или невменение человеку преступления зависит в конечном счете от нескольких условий:

а) чтобы действие было квалифицировано как преступление, необходимо наличие субъекта этого действия, обладающего единоличной волей. Поэтому с этой точки зрения вряд ли можно говорить о правовой уголовной ответственности целых народов, классов, партий и других социальных групп, а уж тем более предметов и животных. Например, для первобытных и средневековых людей, современных анимистов услугой или преступлением является действие не только людей, но и животных, растений и сверхестественных существ, тогда как для современного правосознания субъектом преступления являются только люди, обладающие нормальным сознанием и волей. Это связано, прежде всего, с прогрессом научного познания, четко очерчивающего область разумного и неразумного в окружающей действительности;

б) не может квалифицироваться как преступный акт, совершенный под давлением внешних обстоятельств, по принуждению, в состоянии аффекта и т.п. Внешне запрещающий закон останавливает, ставит предел поступку, но он бессилен изменить внутреннее устремление человека. «На путях Закона невозможно то интуитивно-сердечное взаимоотношение любви, взаимоотношение Богочеловечества, которое спасает, преображает, «обожествляет» человека и создает Царство Божие сначала внутри нас, а затем и везде»1. В этом заключается смысл новозаветного преодоления закона, провозглашенного апостолом Павлом, имевшим в виду не просто ритуальный еврейский закон, а вообще любой закон, сам принцип закона, который должен быть преодолен.

Философия христианства положила начало новой парадигме в понимании закона, а, следовательно, и преступления. В ветхозаветном понимании религиозное, нравственное и правовое тождественны. Быть «добрым иудеем означает соблюдать «мицвот», жить «по Торе». Смысл ветхозаветной религии – соблюдение народом завета – договора. Смысл же христианства – «преображение сердца человека», его метанимия – «переумие», изменение максим его поступков. Приказы же и указания извне не могут подвигнуть к этому: «...плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание... на таковых нет закона»2.

Закон есть дело рук человеческих, поскольку он создается людьми и предназначен для людей. Такой закон не может быть выразителем абсолютного совершенства, так как в нем есть элемент как божественного, так и небожественного. Закон есть всегда законотворчество, законодательство, законоположение, поэтому в законе выражается не только абсолютный идеал справедливости, но и особенности тех людей, которым этот закон дается. Иисус Хрисос говорит своему народу: «Моисей по жестокосердию повелел вам отпускать жен ваших». Поэтому же, а еще и из практических соображений самосохранения ветхозавеному народу была разрешена месть «око за око».

Закон никогда не содержит в себе высших духовных ценностей непосредственно, так как конкретную правовую норму формирует несовершенный человек, с христианской точки зрения тот, чья природа повреждена грехом. Поэтому одна и та же ценность, защищаемая правовой нормой, в различных случаях и по отношению к различным людям может толковаться по-разному. Например, новозаветное установление о браке: можно разводиться – нельзя разводиться. «Закон всегда имеет в виду противоборствующие стремления, которые он связывает и упрощает; вот эти стремления могут идти с двух противоположных сторон (вытекать из противоположных пороков), и тогда норма приобретает противоположную формулировку»1. Призыв «не убий» к солдату, защищающему отечество, или к милиционеру, спасающему ребенка от убийцы и насильника, это, по всей видимости, есть преступление против установления «люби ближнего своего». Иногда же вообще сама норма бывает бессмысленна по отношению к человеку, например, норма «будь щедр» и «будь бережлив» по отношению к аскету, монаху.

Области греховного, безнравственного и противоправного находятся в сложных и взаимонесводимых отношениях. Действие может быть:

а) греховным, но не безнравственным и не противоправным. Например, в светском обществе человек, зашедший в церковь, вышел из нее во время богослужения. По религиозным понятиям этого делать нельзя. Но человек не нарушил законов страны и не сделал безнравственного поступка, так как внутренние служебные церковные установления в светском обществе не являются святыней, не выразил неуважение к традициям, не оскорбил конкретных людей и общество в целом;

б) греховным и безнравственным, но не противоправным. Жена бросает мужа-инвалида. Общественное мнение безусловно осуждает это как жестокость и предательство. Религия осудит это как нелюбовь к ближнему. Но состава уголовного преступления тут нет;

в) греховным, безнравственным и противоправным. Кража, умышленное убийство и т.д. и т.п.;

г) греховным, противоправным, но не безнравственным. Монах поднимает руку на своего брата по вере, уличенного во лжи;

д) противоправным, но не греховным и не безнравственным. Крупный руководитель отдает государственные деньги на спасение людей и обвиняется после в растрате.

В каждой области устанавливается своя ответственность, свои меры осуждения и ответственности, свои наказания. В религиозной общине – епитимия, в сфере нравственности – моральная обструкция, в праве – меры уголовного наказания.

Эти три области взаимообуславливают друг друга, поэтому одна и та же правовая норма, имеющая или не имеющая религиозно-нравственное обоснование, обладает совершенно разным «весом». Вот что говорит католический теолог епископ Джон А.Т. Робинсон о так называемой пострелигиозной эпохе (я бы назвал ее постцерковной), когда рушится легалистское, внешне правовое понимание учения Христа. «Лишив эти авторитеты сверхестественной опоры, люди обнаружили, что основанный на них кодекс общепринятых жизненных правил теперь трудно воспринимать всерьез. «Почему бы и нет?» или «что тут дурного?» – вот вопросы, на которые требует ответа наше поколение»1. Нельзя уклоняться от ответа на этот вопрос, в противном случае нравственно-этические нормы, наличествующие в обществе, «теряют свое универсальное общечеловеческое значение и остаются уделом homo religious – секты законников-ортодоксов, «религиозных церковных людей».

Нельзя понять смысл закона исходя из самого закона. Буква закона не может нам сказать, какую конкретно меру ответственности должен нести человек за его нарушение. Именно поэтому наказание в государстве назначается не по автоматическому сопоставлению вида преступления и соответствующей статьи кодекса, а по решению суда, учитывающего обстоятельства дела. Вся полнота конкретной жизни не охватывается и не может быть охвачена нормой закона. Жизнь каждого человека по-своему уникальна и неповторима, каждая ситуация несет ранее не происходившее. Норма же всякого закона есть общее универсальное правило, абстрагирующееся от отдельного конкретного случая.

Закон есть предел, двойственный в своем ценностном значении: с одной стороны он удерживает от преступления, но с другой стороны этот же предел может препятствовать аналогичному внешне действию, но уже иначе мотивированному. Внешнее позитивное право ограничивает человеческие действия, но не может изменить внутреннюю целеустремленность, а иногда может и прямо противоречить позитивной свободе человека как стремлению к реализации высших духовных ценностей. Высшая формальная справедливость может легко обернуться в высшую фактическую несправедливость. По словам Цицерона: «Противозаконие часто совершается в связи с его извращением и в связи с его не в меру тонким, но злостным толкованием». Вот почему выражение «высший закон – высшее противозаконие» уже стало избитой поговоркой»2. Евангельский сюжет показывает, что Христос часто нарушал закон, утверждая, что «...не человек для субботы, а суббота для человека» и что «Сын человеческий есть господин субботы»3. Христос противопоставляет положительный закон и любовь, отказываясь осудить женщину-блудницу, которая по закону должна быть побитой камнями4. Очевидно, есть некая высшая инстанция по отношению к положительному праву.

Весь пафос Нового завета сводится к напряженным отношениям двух систем ценностей: юридической и метаюридической, законнической и сверхзаконнической. Эта напряженная антиномия порождена тем, что закон, будучи порождением «жестокосердия» человека, онтологически необходим, неизбежен. Но закон не способствует творческому прогрессу человека и общества. Он предназначен для удержания от падения, будучи ограничителем дурной человеческой природы. Внутреннему совершенствованию закон не способствует.

Вышеприведенные положения ни в коем случае нельзя воспринимать в духе взаимоисключающего противопоставления юридической («ветхозаветной») и метаюридической («новозаветной») парадигм. Функция закона по отношению к человеку есть осуждающая, причем это относится не только к положительному праву, зафиксированному в кодексе, но и к так называемому «естественному праву», принципы которого определены моралью и этикой. Феномен правосознания не сводится к простому знанию установлений «положительного права» или принципов «права естественного».

Знание пределов делает людей более предусмотрительными. Но наказание ставит своей целью не просто регулирование межчеловеческих отношений, а преображение человека в соответствии с неким идеалом. Наказ всегда есть указание некоего пути и цели.

Закон борется с грехом, с преступлением посредством осуждения («законом познается грех»), закон произносит суждение о грехе, указывает на него. Закон есть нечто прочно установленное, неизменное во многих ситуациях и поэтому закону бесполезно возражать, как бесполезно возражать каменному столбу «законов Хаммурапи».

Где нет закона, там нет и преступления, поэтому закон не просто указывает, а гневно указывает на преступление. Этим он отличается от правила. Закон предназначен для того, чтобы вызвать, породить «...всеобще отрицательные аффекты по отношению к нарушителю: жажду отмщения, справедливое негодование»1. Этот справедливый гнев пресекает действие зла, но не способен искоренить последнее. Ветхозаветный пророк, гневно обличающий свой преступный народ, по сути дела совершает все то же самое гегелевское «отрицание отрицания». Но библейский Бог Ветхого завета – сурово карающий грешников Яхве – это лишь пролог к Богочеловеку Нового завета, спасающему самого ужасного из преступников. Новозаветная парадигма предлагает парадоксальный с первого взгляда путь борьбы со злом: испытать добрые чувства, положительные аффекты по отношению к преступнику. Этот путь не есть система новых законов, он не строит новую схему обязанностей людей в их официальном бытии. Христос говорит, что он пришел исполнить, а не нарушать законы. Значит дело не в том, что юридические законы являются косными и устаревшими. Начинать совершенствование мира надо с человеческой души. Но ошибаются и те, кто возлагает надежду на морально-нравственные заповеди. «Голос совести» может осуждать, но человек все равно будет творить преступление, грех, даже внутренне мучаясь и переживая.

Человек несет ответственность за преступление предела, означенного в законе, но решение об этой ответственности, возможность наказания возникает при наличии вины. Закон ни в коем случае не тождественен пределу, определяемому в нем, каждый закон включает в себя цель права, те ценности, которые он защищает. Нарушение нормы положительного права есть правонарушение, но еще не преступление в смысле вины. Поэтому существует разделение правоохранительных органов и судебных органов. В обязанность правоохранения входит следить за исполнением норм положительного права и предавать следствию и суду всех, кто эти нормы нарушил. А дело суда выяснять степень вины, насколько действие подсудимого было противозаконным, противоречащим самой сути права. Человек виновен «...когда он нарушил норму положительного права по недостаточной воле к праву как необходимому средству, и будет невиновен в том случае, если первый правопорядок был его целью и его мотивом»1. Таким образом, перед судом стоит двоякая задача: во-первых, доказательство самого факта преступления как правонарушения, а, во-вторых, доказательство вины подсудимого и назначение того или иного вида наказания. Виновность человека определяется через соответствие его воли к цели права, то есть к той ценности, которая защищается в данном законе.

Перед судом стоит сложная задача оценки субъективных условий виновности. В этом заключена величайшая опасность субъективного произвола со стороны личности, вершащей суд. Именно поэтому в статье уголовного кодекса, квалифицирующей вид преступления, определяется и верхняя и нижняя границы возможного наказания.

Итак, объектом преступления является правовая норма, субъектом преступления – вменяемая личность, обладающая свободой воли. Во имя справедливости нарушенное право должно быть восстановлено, должно быть высказано формальное суждение о преступлении, преступник должен быть осужден. Но поскольку преступление это не только формальный, но и материальный акт, должна быть восстановлена гармония, нарушенная преступником, он должен материально возместить ущерб в виде штрафа или определенных возмездных работ, или удовлетворить так называемый «моральный ущерб» – чувство личного раздражения потерпевшего.

Нельзя забывать, что в правовых отношениях человек состоит как правовой субъект, а наказанию подвергается как субъект психофизический. Кроме того, наказание вместе с карательной (возмездной) функцией несет и функцию предупредительную. С этой точки зрения, материализация наказания – процесс неизбежный и объективный, но специфика этой материализации в самой личности преступника и обстоятельствах преступления.

Это дает право определения минимальной и максимальной границы возможных наказаний:

– минимальное наказание – это публичное объявление человека преступником и переживание им этого унижения;

– максимальное наказание – это лишение человека всех благ и прав, кроме одного – возможности рассматривать его как правового субъекта. С этой точки зрения смертная казнь и древнее «исторжение из мира», изгнание из общества, не могут рассматриваться как правовые акты. Нарушивший закон должен быть предан суду. Но суд не может определить должное наказание просто через механическое соответствие букве закона.

В XIX веке в России складывалась система духовно-психологического подхода к определению уголовной вины. Согласно этому подходу, преступник (если доказан факт правонарушения) должен быть однозначно осужден, но неоднозначно наказан (имеется в виду само материальное содержание наказания). Присяжные заседатели могли решать, какие мотивы и основания наличествовали в поступке, они оценивали субъективные условия виновности, которые определяются внутренним состоянием души и духа свершившего преступление. Здесь фиксировался не преступный умысел подсудимого, то есть выяснялось не то, знал ли он, что нарушает норму права и хотел ли ее нарушать (это было установлено ранее), а то, что подвигло его к этому, каковы были цели и мотивы, владевшие душой подсудимого в момент преступления, и в каком отношении стоят эти цели и мотивы к целям и мотивам «нормального» правосознания. Но что такое «нормальность» правосознания об этом закон сказать не может, об этом говорит правовая совесть, но она у каждого своя – и у подсудимого, и у присяжного заседателя. Это есть экзистенциальный акт, в котором каждый человек, по словам Ильина, может выступать «художником естественной правоты». «Уголовная ответственность определяется расхождением субъективной воли, породившей правонарушение, с единой объективной целью всякого права, а степень виновности определяется степенью и сознательностью этого расхождения в данном действии подсудимого»1.

Среди тех, кто духовно болен и поэтому нуждается в наказе, всегда больше наказываемых по суду по факту свершившегося преступления, и наоборот, уголовной каре и наказанию могут подвергаться совершившие «невиновное» преступление. Но если виновность и наказание могут не совпадать, не превращается ли наказание в «дубину», применяемую по личному желанию правоисполнителя? Средневековая католическая инквизиция, ведомая субъективно благими намерениями, уничтожала людей.

Необходимым гарантом от подобного тоталитаризма является правовое понимание субъекта наказания, с одной стороны. Но, с другой стороны, гарантом от бездумного антигуманного рационализма и индивидуализма является нравственный, «совестливый и милостивый» подход, возможный тогда, когда подсудимый рассматривается не как обезличенный объект наказания, а как член одного с судьями общества, когда суд в нем «заинтересован» как в добропорядочном гражданине.

Норвежский пенолог Н. Кристи выдвигает тезис, что законы, установленные государством, есть своеобразная «грамматика»1, из которой вытекают и строятся различные «юридические диалекты». Последние могут возникать в маленькой общине, где преступник не просто карается, а воспитывается наказанием.

Согласно Н. Кристи, наказание – это причинение боли. Но эта боль должна причиняться не в целях манипуляции индивидом, а в таких социальных формах, к которым обращаются люди, когда они переживают глубокую скорбь. Скорбь не тождественна психофизической боли, а есть явление более глубинного, экзистенциального свойства. Очевидцы приводят примеры, когда заключенных в концлагерях не могли сломить никакие пытки и голод, но они плакали как дети, когда надзиратель давал им пощечину, тем самым унижая их.

Они переживали свою беспомощность и ничтожество. Но в отличие от концлагеря, где система направлена на подавление и уничтожение личности, система гуманистического наказания служит цели реабилитации личности, воспитания ее правосознания, которое представляет собой свободный самоуправляющийся духовный центр, являющийся носителем определенных идеальных ценностей. Наказание стремится сделать человека законопослушным, то есть долженствующим ценностям, защищаемым законом. В классической парадигме карательной деятельности объяснение этих ценностей происходит путем градуирования причинения боли. Роль «воспитателя» берет на себя государство, которое имеет больше возможностей градуировать боль наказания, но является менее справедливым по отношению к конкретной личности, так как трудно ожидать от обезличенного представителя сострадания и милосердия. Н. Кристи предлагает специальный термин «юстиция причастных», под которым подразумевается стремление к не просто карательной деятельности во имя справедливости, а к созданию условий, когда человек может раскрыть в себе начало, могущее помочь стать ему нравственным. «Justitia sine misericordia justitia non est, sed crudelitas; misecordia sine justitia misecordia non est, sed fatuitas» – «справедливость без сострадания не справедливость, а жестокость; сострадание без справедливости не сострадание, а глупость». Способность к нравственному долженствованию есть основа нормального правосознания. Перед нами стоит задача не просто декларировать некий абсолютный нравственный закон, а объяснить, почему этот закон может повелевать человеком и почему иногда человек не выполняет свой долг. Нравственный закон не является движущей силой механизма импульсов, управляющих человеком, иначе это будет превращением нравственности в социальную психологию и выведением методов детерминации человеческого поведения. В этом случае с индивида снимается личная ответственность, а нравственный закон превращается в прагматический.

Нравственный закон действует в пределах человеческой субъективности, в отличие от правового закона, регулирующего объективные отношения. Каким образом субъективные представления определяют объективные отношения?

Нравственный закон, реализуемый на практике, есть доброделание. Наш разум обладает способностью определять цель нашего действования: «Для морали не может быть безразличным, составляет ли она себе или нет понятие о конечной цели (согласие с которой хотя и не умножает числа ее обязанностей, но создает для них особую точку объединения всех целей), так как только этим и может быть создана объективно практическая реальность для сочетания целесообразности свободы с целесообразностью природы, без которого мы не можем обойтись»1. При совершении любого поступка человек имеет в виду в первую очередь конечный результат, то есть выбирает для себя блаженный и благой психоматериальный мир. Ценность, заключенная в абсолютном нравственном законе, представляет собой абсолютное благо. Выражаясь кантовской терминологией, легальное право, основанное на незыблемости человеческого эгоизма, действует до тех пор, пока индивид находится в рамках внешнего принуждения, когда действие человека диктуется стремлением избежать страдания и неудобства, то есть получить относительное благо за счет предоставления относительного блага другому. Легальное право – это низшее вербальное выражение принципов правосознания, которое основано на духовной свободе и способности к самообязыванию и самоуправлению, на собственном духовном достоинстве и взаимном уважении.

Корни подлинного правосознания лежат в религиозном сознании, хотя первое существует и вне последнего, но в ином случае наличествует связь между правом и духом.

С этой точки зрения любопытно посмотреть на полемику между пониманием личной ответственности и спасения человека в православии и инославных конфессиях (католицизме и протестантизме).

Архиепископ Сергий Страгородский, например, пишет в своей магистерской диссертации, что инославное богословие искажает отношения между Богом и человеком, представляя их как суть правовые в «договорном» смысле этого слова1. Но это невозможно чисто онтологически, поскольку такие отношения предполагают взаимную зависимость и заинтересованность субъектов. Но разве Бог зависим от человека и разве человек может доставлять пользу Богу?2 Богу незачем вступать в правовые отношения с человеком, так как он для него никто иной, как «податель жизни», то есть полностью зависящий. Но человек зависим от Бога не как часть некоего универсума, подчиняющегося ему через причинно-следственную связь. Человеку дана свобода, в том числе и негативного выбора: принять или отвергнуть данную Божественную духовно-онтологическую реальность. Поэтому с религиозной точки зрения главным грехом является себялюбие, гордыня. «Себялюбец... свое «Я» представляет средоточием мира, с точки зрения этого «Я» оценивает все происходящее и в своей, и в общественной жизни»3. Себялюбцу в принципе не доступно метаюридическое понимание спасения.

Не случайно в библейском древнееврейском языке применяются различные термины для обозначения юридического и метаюридического смыслов.

Если речь заходит о «законах Моисея», который давал их своему народу, исходя из его жестокосердия, и которые служат цели социального регулирования, то применяется вполне определенный ивритский термин «мицвэ» – регулировать. Такие регулятативные термины могут лишь спекулятивно объяснять мир, они носят характер указаний, за невыполнение которых положена социальная санкция, но они бессильны в ситуации свободного выбора основания своего действия. Человек всегда может обойти такие законы в своем спекулятивном мышлении. Ветхозаветные фарисеи и книжники хорошо приспособились жить в мире законов «мицве», но их действия были противоположны истинной цели права.

Истинная же цель права заключается в нравственном единстве мира, которое дает смысл практическому бытию человека среди психоматериального и социального окружения.

Действуя во имя этого смысла, человек вступает в некий умопостигаемый «...мир, поскольку он согласовался бы со всеми нравственными законами, каким он может быть согласно необходимым законам нравственности»4.

Этот мир есть идея, которая влияет на чувственный мир, чтобы сделать его адекватным идее. Объективная реальность этого мира заключается в том, что он есть предмет «чистого разума» в его практическом применении. Человек достоин или не достоин этого мира («спасения»).

Такая достойность определяется через долженствование нравственным законам, которые обладают неким другим качеством, нежели социальные законы общественного договора. В библейском тексте для них существует специальный термин «асэрэт–ха–диброт», или, в переводе на греческий язык, Декалог – десять заповедей, данных Моисеем на скрижалях и повторенных Христом в нагорной проповеди. Содержание десяти заповедей хорошо известно всем, но не надо путать метафизическую заповедь и социально-правовой закон, в котором говорится о том же, что и в заповеди (одинаковый предмет). Закон действует тогда, когда мы сознаем себя членами социальной группы и можем ожидать социальной кары, то есть когда мы социально детерминированы. Декалог же возникает в ситуации выбора, свободного от внешнего принуждения. Не случайно «диброт» происходит от корня «дибрэ» – обращаться лично, вопрошать. По словам Мартина Бубера, декалог возникает в душе человека как слова «Я», обращенные к «Ты», здесь «Я» вопрошает, а «Ты» внимает»1. Эти слова не обладают принуждающей исполнительной властью, действующей в сфере детерминации. Но, поскольку человек верит, стремясь к абсолютному благу нравственно единого мира, подразумевается, что эти слова произносит некое всемогущее Существо, способное на гораздо большее, чем возможно в мире причинности. Это существо будет судить нас после смерти, но что это будет за Суд и наказание, это описывает лишь религиозная мифология. Заповеди «диброт» столь универсальны, что во все времена всякое общество вынуждено было заботиться о соблюдении последних, пытаясь перевести их из сферы личного императива в сферу личных социальных обязанностей и законов.

Возможно внешнее сходство между заповедью и законом, но закон действует через аппарат принуждения, и он ничего не может поделать, когда мы в гуще личного опыта вдруг слышим и различаем обращенное к нему слово «Ты»2.

Согласно взгляду Канта, человек бытийствует одновременно в двух плоскостях: спекулятивно-постигаемой и нравственно-приемлемой. Перед ним с религиозно-философской точки зрения раскрываются два реальных пути: себялюбие и нравственное долженствование. Но выбор не столь легок, как это может показаться на первый взгляд.

Субъективно каждый человек стремится к счастью, понимая под этим абсолютную удовлетворенность, полноту своего бытия. Но поскольку он не самодостаточен, он стремится быть достойным этого блаженства, стремится его заслужить или «добыть». В христианской теологии история человечества начинается с метафизического акта себялюбства. Себялюбец также хочет быть «спасенным», поэтому он не восстает открыто против духовно-нравственной основы своего бытия, исполняя правовой закон из страха. Кант замечает, что «во все времена были философы (Прим. авт.: в том числе и христианского направления), которые все приписывали более или менее утонченному себялюбию»1. Таковым принуждением и является религиозная догматизированная этика, пытающаяся детерминировать человека, суля ему кары и награды по законам и специфике его психофизического и социального бытия, представляя загробное существование как «вторую серию» фильма под названием «твоя жизнь».

Но в христианском понимании бедствием считаются не сами бедствия и лишения, а грех; а величайшим благом считается следование воле Божьей, которая есть воплощение абсолютного конечного блага. Подчинение этой воле – как раз то, против чего восстает себялюбец. Он стремится наслаждаться тем, что уже знает. Ценности субъективируются, так как они уже не могут существовать независимо от субъекта, являясь относительными. Единственным принципом жизни становится стремление к самоудовлетворению. Эгоцентрическая мировоззренческая парадигма заставляет личность воспринимать цель своей жизни с индивидуалистически-правовой точки зрения.

Право, нравственность и религия формируют свои повеления одинаково – в виде законов. И человек, желающий блага, начинает думать, что его стремление к воплощению Добра есть некая уступка, которую он делает всемогущему Абсолютному Существу. Почему же заповедь объявляет Добром именно это, он объяснить не может. Даже если человек вроде бы бескорыстно исполняет законы, это не означает, что он это делает с нравственной чистотой намерения. «Субъективное сознание чистоты намерения, свободы от всего личного расчета, даже проявление жертвенности вовсе не гарантирует еще нравственного совершенства... в глубине души таких поборников добра таится гордыня; она побуждает их ценить выше живого человека выработанные ими идеалы и принципы»2. Такая сосредоточенность на формальном образе добра и называется фарисейством. Субъективная чистота стремления не есть долг нравственно-совершенного действия. Подлинное нравственное действие всегда направлено на объективное совершенство. «Вполне нравственно добр поступок, совершенный на основании любви к Богу большей, чем к себе... поступок, осуществляющий Абсолютное совершенство, абсолютные ценности Царства Божьего»1. Такое искренне-любовное стремление не возникает в результате ни внешнего, ни внутреннего императивного указания. Это стремление присуще человеческому духу как чему-то принципиально иному по отношению к окружающему психоматериальному бытию. Любой человек стремится к счастью как к всесторонней удовлетворенности, которая возможна лишь при воплощении им абсолютных ценностей. Он осознает, что психоматериальное начало противодействует этому, подменяя единую смысложизненную цель множеством частных целей, вытекающих из несовершенства психоматериальной сущности человека и мира. Эта неудовлетворенность есть следствие тотального несовершенства мира, которое имеет одно начало – нравственно-отрицательный акт отречения от «царства абсолютных ценностей». Неудовлетворенность жизнью, особенно та, когда, с «житейской» точки зрения, «все есть и всего добился», и есть непосредственная имманентная санкция абсолютного закона. Это необъяснимо с рациональной точки зрения, как иррациональное, как «вещь-в-себе», по словам Канта, в нас существуют «моральные задатки», благодаря которым мы можем возвыситься над природой наших витальных потребностей и считать себя с нашими потребностями недостойными существования, «...если мы поступаем вопреки закону, посредством которого наш разум повелевает нами, ничего, однако, при этом не обещая и ничем не грозя»2. Трансцедентально существует нечто всемогущее, что может воспринимать нас и требовать от нас ответа с такой безусловностью, что подразумевается, что это существо способно на все, но его мы познаем не по законам социальной возмездности. Это трансцедентальное существо всемогущее, всеблагое, всесправедливое. Сила этого существа проявляется в безусловном долженствовании ему. Долгом человек не детерминируется.

Детерминизм, а вернее, предетерминизм утверждает, что определяющее основание поступка человека уже не в его руках, а в руках внешней природы. Может детерминировать угроза немедленного возмездия, но никак не долг. Поступают во имя долга потому, что хотят поступать именно так, и понимают, что поступать надо именно так. Эмоционально чувство долга переживается скорее не как понуждение, а как привычка или спонтанный порыв. Совсем не обязательно присутствие жертвенности или аскетизма. Следуя долгу мы не стремимся избежать внешнего ущерба от наказания, в конце концов психофизическое страдание можно вытерпеть или попытаться не быть ему подвергнутым. Но как избежать обязательности долга, действие которого вне «пространственно-временных рамок». «Абсолютное Существо» не вне человека, оно часть его сущности. «...Человек – единое целое, включая то, что он собою представляет, и то, что он принимает»1. Отсутствует нравственное желание, подобное сексуальному. «Сама по себе структура, основанная на влечениях, никогда не может заставить другую структуру, основанную на влечениях, измениться и задать себе иные объекты и цели влечения»2 – замечает В. Франкл. Долг, нравственность, совесть – не то, что влечет человека, а то, перед чем он принимает решения.

Невозможно спекулятивно создать абсолютно точную систему получения блаженства. Иначе мы, будучи частью спекулятивно объяснимого мира, не обладали бы свободой, а были бы частью природы. Однако можно мыслить систему блаженства, пропорционально связанную с нравственностью. Если бы всякий исполнял абсолютный нравственный закон, все были бы счастливы, как если бы все их действия происходили из одной высшей воли.

Но даже если окружающие нарушат этот закон, исполняющий его может надеяться, что он приближает блаженство, становясь достойным его. «Высшая причина блаженства не может быть познана разумом, если положить в основу только природу, но должна быть лишь предметом надежды в том случае, если мы допустим, что высший разум, повелевающий согласно моральным законам, есть вместе с тем причина природы»3.

Нравственные законы рассматриваются как имеющие реальное практическое значение, потому что в результате их всеобщего исполнения может установиться целесообразное единство. Поэтому разум, рассматривая частное применение заповеди, не может уйти от мысли о том, что последует в результате ее исполнения или не исполнения. Следовательно, заповедь должна сопровождаться обетованиями и угрозами «всемогущего абсолютного нравственного существа» – Бога.

В заключении данной главы можно кратко сформулировать следующие выводы. Правовым основанием для наказания является нарушение нормы положительного права, защищающей определенную ценность. Нормонарушитель должен быть привлечен к суду во имя восстановления попранного права и справедливости, должно осуществляться «отрицание отрицания» права. Решение об ответственности преступника и назначении конкретного наказания принимается при выяснении вины, которая состоит в недостаточности человеческой воли к цели права. Правовое понимание наказания определяет минимальный и максимальный пределы наказания, позволяющие рассматривать человека как личность, обладающую свободой воли и способную страдать. Восставая против цели права, преступник восстает против собственной духовной сущности, делая себя достойным не блаженства, а несчастья. Преступное сознание делает человека неудовлетворенным, так как его разум не достигает абсолютного блага, сопряженного с долженствованием абсолютному нравственному закону. Следовательно, еще не наказанный преступник, наслаждаясь конечными благами, полученными преступно, осознает свою вневременную достойность кары, неся тем самым экзистенциальную ответственность. Но для предупреждения дальнейших преступлений сознание преступника должно измениться. Как это может быть достигнуто – тема следующей главы.

1   2   3   4   5   6   7   8   9

Похожие:

Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconРоссийской Федерации Уральский юридический институт
Актуальные проблемы истории, политики и права: Межвузовский сборник научных статей. Часть II – Екатеринбург: Изд-во Уральского юридического...
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconРоссийской Федерации Уральский юридический институт Международное...
Г. В. Игнатенко, заслуженный деятель науки рф, доктор юридических наук, профессор
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconРоссийской Федерации Уральский юридический институт мвд россии Актуальные...
Книга предназначена для студентов высших учебных заведений и студентов юридических институтов мвд, изучающих политологию и теорию...
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconВысшего профессионального образования
«орловский юридический институт министерства внутренних дел российской федерации»
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconНоу впо волгоградский Юридический Институт
Студенты 3, 4 и 5 курсов очного отделения приглашаются принять участие в научной конференции «Международное частное право и гражданский...
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconСибирский юридический институт
Актуальные проблемы теории государства и права. Фондовая лекция по теме: Проблемы юридической квалификации правового поведения. –...
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconЗакон Российской Федерации от 21 декабря 1994 года №68-фз «О защите...
Всеобщая декларация прав человека: Принята Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1948 г. // Действующее международное право. Т –...
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconКонкурсе эссе на тему «Миграционные проблемы в Западной Европе, Российской...
«Миграционные проблемы в странах Западной Европы, Российской Федерации и других республиках снг»
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconБелгородский юридический институт политология
Справочник предназначен для тех, кто изучает проблемы поли­тологии, интересуется вопросами и политики, власти, политического лидерства...
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconСибирский юридический институт
Актуальные проблемы теории государства и права. Фондовая лекция по теме: Общая характеристика действия права. – Красноярск: Кафедра...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница