Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы


НазваниеРоссийской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы
страница6/9
Дата публикации08.03.2013
Размер1.74 Mb.
ТипМонография
userdocs.ru > Право > Монография
1   2   3   4   5   6   7   8   9
^ ГЛАВА 5.
СМЫСЛ И ТЕХНОЛОГИИ НАКАЗАНИЯ


Рассуждая в предыдущей главе о практическом воплощении абсолютного нравственного закона, нельзя было уйти от мысли, что Добро, казалось бы, сотканное из чистейших идей, вынуждено прибегать к средствам принуждения, насилия, вытекающим явно не из «чистого разума». Как пишет Лев Шестов в своей «философии трагедии»: «...в чистую область идей контрабанда была пронесена – и какая контрабанда!»1.

Принцип равновозмездности, талиона предполагает воздаяние злом за зло, восстанавливая тем самым попранное право, которое, в свою очередь, защищает ценности человеческого бытия. Но если, в таком случае, отмечает Питирим Сорокин, разница между преступлением и наказанием заключается только во временной последовательности, то вполне возможно, что такое наказание будет восприниматься преступником как преступление против него, за которое он, в свою очередь, также будет мстить. Налицо бесконечная «война всех против всех», трагический разлад между носителями и защитниками «высоких и светлых идеалов» и теми, кто проклят и отвергнут как преступник. Эту тему развивает в «Записках из мертвого дома» Ф.М. Достоевский. Автор «Записок», попав на каторгу и столкнувшись с социальным «дном», интуитивно чувствует какую-то глубинную правду этих людей и фальшь общественной «чистоты и правильности». Говоря о справедливости уголовного наказания, обычно имеют в виду лишь саму правовую неотвратимость возмездия для абстрактного правового субъекта, преступившего черту. Но само уголовное наказание в большинстве случаев носит характер духовного и психофизического переживания и страдания, а не просто абстрактного «отрицания отрицания». По мнению В. Подороги, историю наказания надо рассматривать в сфере тела, а не в сфере права2.

Феномен страдания есть конфликт привычных установок человеческого сознания, его аксиоматики, с ситуацией абсурда, когда внутреннее экзистенциальное переживание ситуации не укладывается в аксиоматическую структуру сознания. Страдающий может признавать закономерность своей боли, но не может смириться с ее справедливостью. Библейский Иов в своем страдании чувствует порочность аксиоматики своего сознания. Эта аксиоматика озвучивается устами его друзей Элиафаза, Билдада и Цофара, которые отстаивают «здравый смысл», «критическую» точку зрения. Они считают, что Иов страдает все-таки за дело, так как человек перед Богом не может быть абсолютно невиновен: Элиафаз: «...вспомним-ка, кто невинный погибал, и где праведные истреблялись?»1. «Может ли человек быть праведным перед Богом, и муж – чистым перед своим творцом? ...Ведь он и слугам своим не доверяет, и в ангелах своих недостатки видит»2. Друзья советуют Иову признать себя виновным, смириться, покориться обстоятельствам. Но Иов верит в справедливость Бога. Эта вера вступает в противоречие с формальной справедливостью, по которой он виноват (с точки зрения друзей), и с отрицанием женой Иова вообще всякой справедливости со стороны Бога, которая призывает Бога проклясть. Состояние Иова сходно с состоянием «человека из подполья» Достоевского, который так же не может вписаться в некую метафизическую шкалу оценок. Для него они есть оковы: «...Достоевский вдруг увидел, что небо и каторжные стены, идеалы и кандалы вовсе не противоположны. ...Не противоположное, а одинаковое. Нет неба..., есть только низкий давящий горизонт, нет идеалов..., есть только цепи, хотя и невидимые, но связывающие еще более прочно, чем тюремные кандалы...»3.

Тема разрушения идеалов позволяет Льву Шестову сравнивать Достоевского и Ницше. Но если у Ницше идеалы – аксиомы отвергает совершенный сверхчеловек, который «спустился с гор», то у Достоевского его герой глубоко несчастен. Он забился в «подполье», которое, однако, не есть мизерная конура, где человек обречен на умирание. В этом подполье происходит освобождение от «всемства», «самоочевидностей», претендующих на абсолютный статус и требующих абсолютного подчинения. Достоевский дает в «записках из подполья» удачное название – «стена»: «...возражать нельзя: это дважды два – четыре! Природа вас не спрашивает: ей нет дела до ваших желаний и до того, нравятся ли вам ее законы или не нравятся. Вы обязаны принимать ее так, как она есть, а, следовательно, и все ее результаты. Стена значит и есть стена и т.д.»4. Человек принимает законы психоматериальности, но трудно смириться с необходимостью в мире идеалов, со «всемством».

Не «вписавшийся» в эти идеалы «подпольный человек» уничижен, но не уничтожен. Ему остается только одно – восстание против этих принципов. Но Достоевский сам признает, что у «подпольного» человека мало сил, чтобы «пробить стену». Он a priori может освободиться только отказавшись от его познания и использования. Но это означает отказ от привычной действительности и переход к какому-то великому инобытию, которое и хаосом-то не назовешь. Этот переход сопровождается безысходным страхом потери внутренней опоры в виде усвоенных норм. Достоевский, описывая этого жалкого и несчастного человека, ставит его гораздо выше живущих по принципу «золотой середины», влекомых общим потоком «всемства».

Основная идея, развиваемая Достоевским в «Записках из мертвого дома» через «Записки из подполья» к «Братьям Карамазовым» и «Преступлению и наказанию» есть идея крушения «самоочевидностей», выход из них в «ничто», ощущение себя великим, свободным и одиноким и великий ужас от этого, страдание и, наконец, воскресение из страдания и унижения.

Эта идея ярко выражена в истории Родиона Раскольникова. Но в этой истории, думается, надо четко разделить философский и криминально-уголов-ный аспекты. Собственно криминальный аспект этой истории есть как бы «внешняя оболочка», искусно прилаженная к роману. Именно такая многосложность истории «преступления и наказания» дает возможность различным исследователям давать различные интерпретации: социально-моральные, психологические, философские. Даже сам Достоевский первоначально вынашивал мысль создать роман об «униженных и оскорбленных» под названием «Пьяненькие», где главным героем должен был стать пьянчуга Мармеладов 1. В таком случае акцентировались бы социальные причины падения и страдания человека. Достоевскому же нужен был чистый духовный опыт личности, способной противостоять «всемству» и прочим внешним факторам, от которых зависит человек.

Преступление Раскольникова не есть результат внешней психофизической зависимости: зависимости или болезни. Преступление и наказание происходят в душе Раскольникова и не являются тождественными фактическим, осязаемым преступлению и наказанию ни по времени, ни по масштабам. Не случайно преступлению как фактическому криминальному происшествию посвящена лишь одна из шести глав.

В этой главе Раскольников является инициатором всех происходящих событий. Его мысль ориентирована на практическое действие. Окружающие его обстоятельства предстают перед нами статичными, низменно давящими, как «серое петербургское небо». Жизнь кажется ему не живой, не «чувствительной» в своих идеалах, нормах и законах. Все течет по раз и навсегда заведенному порядку, но этой справедливости и дела нет до того, что думает о ней и чувствует Раскольников. А ему казалось, что жизнь это большая светлая лестница, от ступеньки к ступеньке которой усиливается комфорт и ощущение собственной силы.

Но к Родиону жизнь равнодушна; она однообразна и полна неумолимых и неизменных страданий, которым не видно конца. Раскольников не видит смысла в повседневном «барахтаньи», ему нужны «не копейки, а сразу весь капитал»1. Раскольников – не законченный злодей, влекомый страстями. Он пытается совместить и примирить два мотива своих действий: негативный и позитивный2. Он по-своему хочет добра: «...Одна смерть и сто жизней взамен – да ведь тут арифметика»3. Это первый этап формирования самоапологии преступления. Второй этап связан с необходимостью быть уверенным в себе при выполнении преступного акта. Раскольников берет пример великого по историческим меркам человека – Наполеона, которому разрешено проливать кровь, потому что он велик: «...он внутри себя, по совести может, по-моему, дать себе разрешение перешагнуть через кровь»4. Раскольников прямо связывает наличие этой социальной «необыкновенности» и меру ответственности за свои поступки. Под наказанием он понимает именно возмездие, неизбежно следующее за преступлением во времени (само название романа – «Преступление и наказание»). Закономерен вопрос: а может наказанию подлежат не все и его можно избежать? Нормы современного Раскольникову общества не дают ему ясной надежды на счастье и поэтому кажутся ему бессмысленными и лживыми. Единственное, на что он может положиться, так это на собственную силу. Это последний для него способ утвердить себя как личность. «Тварь я дрожащая или право имею?» – вопрошает он себя.

В Раскольникове борются не «хорошие» и «плохие» мотивы преступления, а мотивы за и против самого преступления. Это раскол между добрым и злым принципами в одной человеческой душе. Его преступление происходит тогда, когда он создает свою теорию. При этом он колеблется между преступлением и подвигом, ведь его теория требует отречься от конкретного исполнения нравственного закона во имя счастья «общечеловечества». Но это его собственная теория, поэтому любовь в этой теории – любовь к себе. Нравственность не является верностью своим убеждениям. Может быть убеждение, что зло во имя благой цели – благо. Добро и зло не существуют на уровне убеждений. Человек совершает выбор не в начале пути к какой-то, даже благой, цели, а в каждый момент своего существования. Добро и зло – это не цели, они имманентны человеку, «...внутреннее движение личности не оставляет времени на эксперименты мысли... личность неудержимо и непрерывно стремится вперед»5. Нравственный выбор совершается каждое мгновение, Добро и зло ведут борьбу не за торжество в мире, а за человеческую душу. Преступление и наказание уже произошли в душе Раскольникова, а сам криминальный сюжет романа – это проекция данного экзистенциального акта в социальность.

В тексте мы видим параллельное протекание объективной реальности и субъективного мира. Социальность не дает какой-либо однозначной этической оценки теории Раскольникова, так как ей безразлично, каким принципом руководствуется в своих действиях человек. Ей важна пресловутая социальная, формально-юридическая справедливость, которую Лев Шестов сравнивает с богиней возмездия Адрастеей. Для нее безразлично, счастлив или страдает человек, важно, чтобы за нарушенный формальный принцип или закон кто-то нес ответственность. Потерпевший ее уже не интересует. Не случайно, что в разговорах об убийстве в романе почти не упоминается убитая старушка, и все как бы испытывают видимое облегчение, когда на горизонте появляется мнимый виновник.

Раскольников, когда понимает, что ему удается избежать юридического наказания, поначалу животно радуется этому, а затем впадает в тоску. Он ищет новые этические основания для своего существования взамен попранных, и сравнивает себя с другими, интересуясь этическими нормами социального «дна». Но и здесь он видит относительность этических норм и решает жить во что бы то ни стало («на скале»), избирая ненормативную этику сильной личности. Он ощущает отчуждение от прошлой жизни, даже от матери, чувствует, «что он как будто ножницами отрезал себя от всех и всего в эту минуту»1. Он понимает, что к этому состоянию его привело преступление, но он не раскаивается, потому что раскаяние – это удел людей с «моральными принципами», которые через совесть связаны с этической общностью. «О как бы счастлив он был, если бы мог обвинить себя. Он снес бы тогда все – даже стыд и позор. Но он строго судил себя, и ожесточенная совесть его не нашла никакой особенно ужасной вины в его прошлом, кроме разве промаха, который со всяким может случиться. ...Он не раскаивался в своем преступлении»2.

Раскольников несчастен и раздавлен, страдая неизвестно за что. У него на протяжении романа есть три возможных равнозначных исхода. Первый – самоубийство, второй – признание, что он отчасти и делает, являясь в контору с повинной, третий – убежденность в своей правоте (что тоже присутствует отчасти).

Раскольников не знает, что делать, испытывая этически неопределенные эмоции (идет на место преступления, чтобы или убедиться в своей правоте, или испытать отвращение к себе). Но Раскольникову надо не просто оправдать или осудить свое действие, ему надо вернуть себе смысл жизни. Вот почему в Евангелии, взятом им у Сони Мармеладовой, его не интересует ни Нагорная проповедь, ни притчи, а история о воскрешении Лазаря. Раскольников, как и Достоевский, интуитивно чувствует, что отдельные этические положения, вырванные из Евангелия, еще не есть истина.

Истина – не идея, а дух Евангелия, образ мысли и жизни, выраженный в словах: претерпевший до конца спасется. В чем смысл жизни великой грешницы Сони Мармеладовой, человека с ненормативной этикой? «Ведь она, – думает он, – как и я, тоже последний человек, ведь она узнала своим опытом, что значит жить такой жизнью. Может быть от нее я узнаю, что не умеет объяснить мне ученый Разумихин, чего не угадывает даже безмерно любящее, готовое на все жертвы материнское сердце»1. Соня и Родион извлекают из Евангелия понимание того, что Господь не отвергает молитв и надежд загубленного человека, позволяя высказывать ему свою даже самую страшную правду. Они и Достоевский видят в Священном Писании не проповедь этики, судящей и отвергающей грешников, а залог новой жизни через страдание и спасение. Лев Шестов приводит замечание Достоевского из «Дневника писателя»: «...а высшая идея на земле лишь одна, именно идея о бессмертии души человеческой, ибо все остальные «высшие» идеи жизни, которыми может быть жив человек, лишь из одной ее вытекают»2.

Осознание этого совмещает одновременно страх и надежду, страх перед страданием (что есть уже страдание) и надежду на спасение, даже когда все принципы рухнут. Человек страдает отнюдь не из-за того, что нарушены законы, заповеди, которые в виде совести окликают его и судят. По мнению Разумихина, страдание и боль всегда обязательны для «глубокого сердца»3.

Такое страдание не регламентировано. Раскольников, «экспериментируя», убивает «не человека, а принцип», а после признается, что «преступить-то преступил, а на этой стороне остался». Он чувствует себя вошью, которая так и не стала «сверхчеловеком», и к нему приходит понимание, что все это он предчувствовал еще до того, как убил. Состояние, бывшее до «эксперимента» неявным и приходившее лишь моментами, после стало ясным и отчетливым. Ему нисколько не жаль старушонку, даже больше – он ее ненавидит и страдает. Но страдать его заставляет не страх разоблачения и не муки совести. Он не может избежать этого страдания, так как оно неотделимо от преступления, и не есть следствие преступного акта во времени.

Преступным, а точнее злым, является образ мыслей, для которого умерли все старые моральные нормативы, которые лишь судили и воздавали, не интересуясь конкретной человеческой душой. Такой образ мысли есть проявление отрицательной свободы, отрицание бессильных принципов. Но отрицая все и вся, «Я» отрицает самое себя, так как идея бессмертного «Я» принадлежит области умопостигаемого Духа, с которым разумное «Я» связано через абсолютное нравственное долженствование.

Парадокс Раскольникова заключается в том, что, стремясь спасти свое «Я» через самоутверждение, он губит себя. Бунтуя против нравственного начала, он бунтует против самого себя. Преступление и наказание Раскольникова происходит одновременно как преображение и воскресение из тлена в «жизнь вечную». Все это явственно видно уже в первых строках романа, а остальное лишь пояснение этого. Кульминацией является признание Раскольникова Соне: «...разве я старушонку убил? Я себя убил, а не старушонку! Тут таки и ухлопал себя навеки... А старушонку эту черт убил, а не я...»1.

Раскольникова никто не судит, ни суд, ни совесть. Ему не дают оценок «плохой-хороший». За него ведут борьбу Добро и зло как образы человеческого бытия, или, говоря словами Канта, из «ветхого» человека появляется «новый». Но этот новый человек не есть что-то пришлое извне, это не идея, это сам человеческий дух и бессмертная человеческая душа, стремящаяся к своему совершенному Первообразу через долженствование Абсолютному нравственному закону. Его нельзя «отменить», нельзя избежать, так как он вытекает из идеи бессмертия души, человеческого «Я», что, по Достоевскому, есть главная идея!

Итак, это и есть страдание: не испытывать наказания психофизически, а знать свою достойность худшего удела. В образе мыслей преступление неотделимо от наказания. Пока человек мыслит зло, он наказывается тем, что приходит к мысли о своей достойности своих же обетований. Чем больше человек побеждает в чувственно-постигаемом мире, отвергая духовно-нравственный императив, тем больше он гибнет для умопостигаемого мира. Но осознание этого еще не есть спасение. «Муки угрызения совести безвыходны и бесплодны, потому что душа по своим склонностям и устремлениям остается той же, что и во время совершения поступка»2.

Чтобы спастись, надо совершить подвиг самоотречения, а разве самоотречение не есть мученичество через принятие реальной боли наказания. Наказание в этом случае уже не просто возмездие, но и единственный путь к спасению. Вот почему Достоевский замечает в «Дневнике писателя», что «счастье покупается страданием» и опредеяет это главной сутью православного христианства.

Смысл наказания, таким образом, заключается в осознании преступником абсолютной неприемлемости своего рода мыслей и вытекающих из него практических действий.

Необходимо выяснить соотношение и связь между смыслом и целями наказания. Реализация смысла наказания есть явление внутреннего субъективного мира человека, в то время как цели наказания должны получить объективное воплощение через использование определенных социальных рычагов. Является ли это непреодолимым противоречием, неразрешимым практически?

Дело в том, что процесс реализации смысла наказания и процесс осуществления целей наказания (восстановление справедливости и общее и специальное предупреждение) протекают в различных плоскостях человеческого бытия: объективной и субъективной, и поэтому осуществление целей не гарантирует реализацию смысла.

Технология наказания может создавать предпосылки к реализации смысла, решая при этом проблему целей наказания.

Традиционно наказание рассматривается как функция власти, имеющая правовое основание. Проблема преступника возникла для власти как проблема защиты интересов общности, класса или группы. Преступивший человек рассматривается однозначно как враг, на него «вешается» стигма изгоя.

Т. Болл в своей статье подчеркивает различное понимание власти «над» и власти «для». Власть «над» связывается с понятием действия, покушающегося на свободу и автономность другого. Власть «для» есть власть морально ответственная, но не тождественная угнетению, не подавляющая, а скорее организующая жизнь сообщества и тем самым предупреждающая и нейтрализующая преступления1.

Очевидность неэффективности борьбы с преступностью отмечали еще реформаторы системы уголовного наказания XVIII века, имевшие в виду карательную функцию власти. Кара подразумевает субъект правовых отношений с индивидуальной волей, которую нужно подавлять в случае нарушения нормы. Но, как мы видим, далеко не всякая норма является для преступника той чертой, которая отделяет допустимое поведение от недопустимого. Например, в условиях разрухи, царящей в стране, кража может стать единственным способом выживания. Государство далеко не всегда, по мнению В. Подороги, способно уловить смещение этой нормы. Действуя же в русле подавления, государство способно лишь породить новую преступность, так как репрессии перестают быть для преступника устрашением: «кто не преступает, тот не выживает»1.

Реализация смысла наказания затруднена и почти невозможна в рамках репрессивного подхода. Общество в принципе не может обратить личность к нравственному долженствованию, но оно способно не давать возможностей для совершения новых преступлений. Можно сказать, перефразируя известное изречение, «задача состоит не в том, чтобы обеспечить рай, а в том, чтобы не допустить ада». Разводя внешний и внутренний аспекты наказания, нельзя принимать внешнее принуждение в наказании лишь как негативную функцию. Постструктурализм в лице М. Фуко предполагает принципиально иной подход к наказанию – через обращение к дискурсу тела. Субъектом наказания в этом случае выступает не правовой индивид с сознанием правовых и нравственных норм, а дисциплинарное тело. Традиционное правовое наказание также обращено к телу, но оно заставляет его страдать психофизически, тело для него враг. Дисциплинарный подход предполагает не мучить, а контролировать тело посредством определенных технологий. Дисциплинарный подход противопоставляется абсолютистско-деспотическому, символом которого является казнь – абсолютная власть над жизнью и смертью.

Эти два подхода получили свое воплощение в двух различных пенитенциарных системах. Старая тюрьма была основана на принципах заключения, сокрытия и утаивания преступности, что являлось отражением абсолютного могущества.

Воплощением дисциплинарного подхода является проект И. Бентама: тюрьма – «паноптикум». И. Бентам известен тем, что он не просто отверг жестокость средневековых наказаний, а стремился сделать наказания наказаниями в истинном смысле. Из трех вышеуказанных функций тюрьмы в паноптикуме сохраняются лишь две: заключение и сокрытие преступника. Принцип такой тюрьмы противоположен принципу застенка. «Полный свет и взгляд надзирателя улавливают куда лучше, чем тьма (в конечном счете защищавшаяся). Видимость есть ловушка!»2. Паноптикум решает проблему большой массы заключенных, в которой легко скрыться. Заключенные разделяются между собой по одиночным камерам, каждая из которых, в свою очередь, находится под постоянным надзором. Надзиратель видит всех, его никто не видит. Преимущество такой системы в том, что наказывающая власть становится анонимной. Принцип власти заключен в определенной организации пространства. Такая система не подавляет, а контролирует поведение человека, лишая его тем самым «образа врага», который неизбежно возникает у каждого, сталкивающегося с наказывающим представителем власти: палачом, охранником, полицейским. Паноптическая система надзора позволяет отказаться от громоздких «домов безопасности» (крепостные тюремные казематы) и перейти к «домам уверенности», которые геометрией своей постройки организуют оптический режим постоянного наблюдения. Эти дома можно скорее назвать «домами неуверенности» для тех, кто в них находится, так как они знают, что постоянно пребывают в зоне наблюдения. Они самопроизвольно применяют к себе отношение власти, тем самым одновременно играя роль субъекта и объекта принуждения. Индивид вкючается во власть, самоподчиняя себя. «Вечная победа, избегающая физического столкновения и всегда обеспеченная заранее»1.

Данная система позволяет отказаться от негативных санкций внешнего принуждения, переключив свое влияние на микрофизический уровень, исходя из того, что необходимые механизмы уже заложены в самом человеке.

Фуко развивает данную тему, обосновывая необходимость распространения подобных пенитенциарных принципов на общество. Собственно пенитенциарная система – тюрьма оказывается для него одним из элементов, звеньев одной цепи организации надзора за преступностью.

Возвращаясь к рассматриваемой выше криминальной истории Родиона Раскольникова, можно на новом уровне ответить на поставленный было вопрос: кто является в этом случае объектом и субъектом наказания? Совершив преступление – бунт против принципов a priori, Родион Раскольников тем не менее чувствует себя «вошью», преступить-то преступившей, но на этой же стороне и оставшейся. Бунтуя против всеобщности a priori Раскольников объективно не способен преодолеть своей собственной субстанциальной ограниченности. Вина Раскольникова, так же как и вина библейского Иова, – «в психологической самости, в психологизме»2. С религиозной точки зрения, это главный грех, грех гордыни. Этот грех не обнаруживается в личной рефлексии собственных представлений о Добре и зле, должном и преступном. Он раскрывается в экзистенциальном акте непосредственного обращения к Богу, соотнесения себя с Ним. Но такой акт возможен, если будет отвергнуто ложное представление о Боге, как универсальном принципе осуществления необходимости. Богообщение не тождественно Богобоязненности, при которой существует утопическое представление Бога как этически справедливого всемогущего существа. Жизнь Раскольникова, а особенно Иова, разрушает эту утопию. Бог требует от человека не просто следования предписаниям этики, которая не охватывает все многообразие жизненных ситуаций. Л. Шестов приводит слова Кьеркегора о том, что противоположное понятие греху есть не добродетель, а вера: все, что происходит не от веры, есть грех1. И это принадлежит к решительнейшим определениям христианства2. Человек не может судить о справедливости или несправедливости Бога, он может только постигать Его через веру. Трагедия Раскольникова заключается в том, что структура сознания его, дерзнувшего стать Богом, осталась прежней. Раскольников включен в контекст окружающего его мира. Его самосознание и психофизичекое тело не в силах уйти от постоянного контроля со стороны окружающих. Он есть объект наблюдения, поэтому любое внимание к себе он относит на счет своего преступления и его следов. Постепенно это внимание-отношение со стороны окружающих принимает характер реальной власти. Раскольников начинает сторониться даже своих близких друзей и родных.

Реальный выход для Раскольникова в покаянии – своеобразной психотерапии со стороны Бога, заключающейся в разрушении привычной структуры сознания и вытекающей из нее самооценки. Но это возможно лишь при изменении самого положения своего тела в оптическом пространстве окружающего мира. Стремление к искупительным страданиям не есть просто стремление к психофизической боли, умертвляющей плоть, как это часто трактуется в христианском богословии. Раскольников стремится занять адекватное своему состоянию место, уйти из оптического режима, в котором он есть предмет пространственного контроля и интереса режима, где все его необычайные действия привлекут внимание. Раскольников стремится к уничижению (сцена из романа, в которой он стоит на коленях на площади) и заключению. Неслучайно, что его душевное равновесие восстанавливается в уединении от общества не преступивших черту закона.

Итак, подводя итог наших рассуждений, можно сделать следующий вывод: смысл наказания заключается в изменении структуры сознания преступника, в экзистенциальном акте неприятия собственной позиции. Преступление против цели права есть претензия на психологическую самость, вызов установленному миропорядку.

Гармоничное сочетание достижения целей наказания и осуществление его смысла достижимо при использовании всего потенциала возможностей воздействия на тело и душу преступника, причем используемые средства должны быть максимально гуманизированы, то есть должны быть задействованы микрофизические структуры власти, существующие в самом человеческом индивиде. Такая пенитенциарная система основана на отказе от жестоких методов внешнего принуждения и использует формы контроля за положением тела преступника посредством организации пространства заключения. Технологическая разработка подобной системы есть тема для отдельной работы.
1   2   3   4   5   6   7   8   9

Похожие:

Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconРоссийской Федерации Уральский юридический институт
Актуальные проблемы истории, политики и права: Межвузовский сборник научных статей. Часть II – Екатеринбург: Изд-во Уральского юридического...
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconРоссийской Федерации Уральский юридический институт Международное...
Г. В. Игнатенко, заслуженный деятель науки рф, доктор юридических наук, профессор
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconРоссийской Федерации Уральский юридический институт мвд россии Актуальные...
Книга предназначена для студентов высших учебных заведений и студентов юридических институтов мвд, изучающих политологию и теорию...
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconВысшего профессионального образования
«орловский юридический институт министерства внутренних дел российской федерации»
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconНоу впо волгоградский Юридический Институт
Студенты 3, 4 и 5 курсов очного отделения приглашаются принять участие в научной конференции «Международное частное право и гражданский...
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconСибирский юридический институт
Актуальные проблемы теории государства и права. Фондовая лекция по теме: Проблемы юридической квалификации правового поведения. –...
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconЗакон Российской Федерации от 21 декабря 1994 года №68-фз «О защите...
Всеобщая декларация прав человека: Принята Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1948 г. // Действующее международное право. Т –...
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconКонкурсе эссе на тему «Миграционные проблемы в Западной Европе, Российской...
«Миграционные проблемы в странах Западной Европы, Российской Федерации и других республиках снг»
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconБелгородский юридический институт политология
Справочник предназначен для тех, кто изучает проблемы поли­тологии, интересуется вопросами и политики, власти, политического лидерства...
Российской Федерации Уральский юридический институт П. Е. Суслонов философские аспекты проблемы iconСибирский юридический институт
Актуальные проблемы теории государства и права. Фондовая лекция по теме: Общая характеристика действия права. – Красноярск: Кафедра...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница