Московская высшая школа социальных и экономических наук центр фундаментальной социологии бенедикт


НазваниеМосковская высшая школа социальных и экономических наук центр фундаментальной социологии бенедикт
страница1/21
Дата публикации04.04.2013
Размер3.68 Mb.
ТипКнига
userdocs.ru > Право > Книга
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21
ИНСТИТУТ СОЦИОЛОГИИ РАН

МОСКОВСКАЯ ВЫСШАЯ ШКОЛА

СОЦИАЛЬНЫХ И ЭКОНОМИЧЕСКИХ НАУК

ЦЕНТР ФУНДАМЕНТАЛЬНОЙ СОЦИОЛОГИИ

БЕНЕДИКТ

АНДЕРСОН

ВООБРАЖАЕМЫЕ СООБЩЕСТВА

РАЗМЫШЛЕНИЯ

ОБ ИСТОКАХ И РАСПРОСТРАНЕНИИ

НАЦИОНАЛИЗМА

Перевод с английского В. Г. Николаева

МОСКВА

КАНОН-ПРЕСС-Ц

кучково поле

2001

BENEDICT

ANDERSON

IMAGINED COMMUNITIES

REFLECTIONS

ON THE ORIGIN AND SPREAD OF NATIONALISM

УДК 316 ББК 60.55 А65

Издание выпущено при поддержке Института «Открытое общество» (Фонд Сороса) в рамках мегапроекта «Пушкинская библиотека».

^ This edition is published with the support of the Open Society Institute within the framework of «Pushkin Library» megaproject.

Редакционный совет серии «Университетская библиотека»:

H. С. Автономова, Т. А. Алексеева, М. Л. Андреев, В. И. Бахмин,

М. А. Веденяпина, Е. Ю. Гениева, Ю. А. Кимелев, А. Я. Ливергант,

^ Б. Г. Капустин, Ф. Пинтер, А. В. Полетаев, И. М. Савельева,

Л. П. Репина, А. М. Руткевич, А. Ф. Филиппов.

«University Library» Editional Council: Natalia Avtonomova, Tatiana Alekseeva, Mikhail Andreev, Vyacheslav

Bakhmin, Maria Vedeniapina, Ekaterina Genieva, Yuri Kimelev,

^ Alexander Livergant, Boris Kapustin, Frances Pinter, Andrei Poletayev,

Irina Savelieva, Lorina Repina.Alexei Rutkevich, Alexander Filippov

Научный редактор С. П. Баньковская

Андерсон Б.

А65 Воображаемые сообщества. Размышления об исто­ках и распространении национализма / Пер. с англ. В. Николаева; Вступ. ст. С. Баньковской. — М.: «КА­НОН-пресс-Ц», «Кучково поле», 2001. — 288с. (Ма­лая серия «conditio Humana» в серии «Публикации Центра Фундаментальной Социологии»).

В очередную книгу большой серии «Публикации ЦФС» (малая серия «CONDITIO HUMANA») мы включили широко известное иссле­дование Б. Андерсона, посвященное распространению национализма в современном мире. Своеобразие трактовки автором ключевых поня­тий «нации» и «национализма» заключается в глубоком социально-антропологическом подходе к их анализу. При этом автор учитывает социально-политический и исторический контекст формирования феномена национализма.

Книга предназначена для социологов, политологов, социальных психологов, философов и всех изучающих эти дисциплины.

ISBN 5-93354-017-3 УДК 316

© Benedict Anderson, 1991 ББК 60-55

© ^ В. Г. Николаев. Перевод с английского, 2001 © С. П. Баньковская. Вступительная статья, 2001 © Название серии CONDITIO HUMANA является

зарегистрированным товарным знаком, 1998 © Ю. А. Агеносова. Знак серии «Conditio Humana», 2000 © Издательство «КАНОН-пресс-Ц». Оформление серии, 1998.

Светлана Баньковская

^ ВООБРАЖАЕМЫЕ СООБЩЕСТВА КАК СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ ФЕНОМЕН

Название знаменитой книги Бенедикта Андерсона у всех на слуху. Формулу «воображаемые сообщества» осво­или даже те, кто никогда не читал знаменитого сочине­ния. Не удивительно. Кажется, она полностью раскрыва­ет содержание, будучи полемически заострена против всех концепций нации и национализма, предполагающих не­которую объективную, независимую от социальных кон­струкций составляющую этих феноменов. Андерсон ста­новится на конструктивистскую точку зрения. И может показаться, будто формула эта — действительно исчер­пывающая, а дальше, собственно, «можно и не читать» — и так ясно, что национализм обязан своим возникнове­нием не осознанию подлинно существующей между людь­ми общности, но конструкции, воображению, чему-то, ско­рее всего, не подлинному и ошибочному. Но мало того, подобное отнесение концепции Андерсона к конструкти­визму способно также внушить мысль, будто для самой социологии здесь, в принципе, нет ничего нового, потому что, в конце концов, все сообщества, строго говоря, вооб­ражаемы. Они существуют лишь постольку, поскольку участвующие в них люди воспринимают себя именно в качестве членов таковых. Но что значит «воспринимать себя в качестве члена сообщества»? Почему именно сооб­щества, а не общества и не государства? Все эти вопросы напрашиваются здесь невольно, и пытаясь разобраться в них, по видимости столь невинных, мы понемногу начи­наем осознавать масштаб концепции Андерсона и ее по­истине фундаментальное значение.

В самом деле, что значит, скажем, для двух людей пред­ставить себя и друг друга членами одного и того же со­циального образования (малого взаимодействия, отноше­ния, группы — не будем останавливаться на столь важ­ных в принципе, но не уместных сейчас терминологиче­ских тонкостях)? Во всяком случае, мы не станем сразу же говорить о работе воображения. Потому что вообра­жение предполагает все-таки некоторое усилие, выход за пределы очевидности. В случае простейшего социально­го взаимодействия такого усилия почти не требуется. Оно дано как нечто самоочевидное, само собой разумею­щееся для тех, кто просто видит и слышит друг друга. Быть может, воображение вступает в свои права тогда, когда нам приходится с некоторым уже усилием вос­принять как свое то, что рассредоточивается, удаляется от нас в пространстве и времени, что перестает непосред­ственно — говоря языком уже другой традиции — быть нашим жизненным миром?

Но почему обязательно воображение? Почему не при­вычка, не память, не верность, наконец, которая, как про­ницательно подметил некогда Георг Зиммель, в качестве некоторого дополнительного, сопутствующего основным мотивам элемента, решающим образом способствует сохранению общества* ? Мы задаемся, следовательно, во­просом более сложным: до какой степени социальные образования, социальные взаимодействия обладают не­которым характером самоочевидности? Или еще точнее: в какой мере самоочевидность, всегда присущая соци­альным образованиям, с одной стороны, нуждается в до­полнительных мотивационных механизмах для своего поддержания, а с другой — производит, быть может, то самое дополнительное напряжение, которое мы называ­ем воображением? И можно легко представить себе, что эта очевидность будет производиться тем труднее, чем большее количество людей, разделенных в пространстве и времени, должно будет ее разделять.

* См.: Simmel G. Exkurs über Treue und Dankbarkeit // Georg Simmel. Soziologie. Untersuchungen Ober die Formen der Vergesellschaftung. Georg Simmel Gesamausgabe. Bd. 11. Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 1989. S. 652—670.

Мы подошли пока что к делу только с одной стороны, а именно, со стороны воображения. Но точно также мож­но подойти и с другой, присмотревшись к тому, что, соб­ственно, означает столь невинный по видимости термин «сообщество». Конечно, можно сказать, что прежде все­го — это термин технический. В ином случае сам Ан­дерсон не преминул бы посвятить его толкованию хотя бы несколько строк. Однако и за самой технической сто­роной дела тоже что-то стоит. Мы рискнем предполо­жить, что это не вполне отчетливо профилированная, но совершенно несомненная идея некоторой тесной общно­сти, чего-то такого, что совершенно определенно не подда­ется описанию в терминах «общество» или «обществен­ный». Здесь поневоле приходится сделать небольшое от­ступление. Русский язык, несмотря на все его богатство, не всегда позволяет передать важные оттенки чужой, не нами созданной, но нами заимствуемой терминологии. Для нас в словах «общение», «община», «общество», «со­общество», «общественный» явственен один и тот же корень. Речь идет об «общем» в том или ином виде. В европейских языках, на которых создавалась социологи­ческая терминология, это выглядит совершенно иначе. «Общество» здесь производят не от «общего», но от «об­щения», имеющего преимущественно характер (делово­го) партнерства, равноправного сотрудничества незави­симых индивидов, а не той глубокой, интимной, чуть ли не органической связи, о которой напоминает нам рус­ское слово «община». «Сообщество» — другое дело. Это именно общность, основанная на общем, а не на общении. И «воображаемое сообщество» — это не представляемая возможность общения, но представляемое общее, нечто более интенсивное, чем любого рода «общество», нечто более глубоко укорененное, нежели исторически во мно­гом случайные границы «нации-государства», какой бы смысл ни вкладывался в эти границы националистами или их противниками.

Итак, книгу Андерсона можно сразу же поместить в русло добротной, классической социологической тради­ции. Но при этом она отнюдь не теряет своей ориги­нальности и глубины. Чтобы выяснить ее значение более

подробно, сделаем еще одно отступление. Мы уже выяс­нили, что и проблематика «воображения» и проблемати­ка общности как «сообщества» относятся к области фун­даментальных интересов социологии. Посмотрим теперь, например, на то, как определялась «национальность» в классическом сочинении Макса Вебера «Хозяйство и общество». Ввиду принципиального характера рассуждений Вебера, процитируем его подробно: «С «нацио­нальностью», как и с «народом», в широко распростра­ненном «этническом» смысле, связано, по меньшей мере, нормальным образом, смутное представление, что в осно­ве того, что воспринимается как «совместное», должна лежать общность происхождения, хотя в реальности люди, которые рассматривают себя как членов одной нацио­нальности, не только иногда, но и весьма часто гораздо дальше отстоят друг от друга по своему происхождению, чем те, кто причисляет себя к различным и враждеб­ным друг другу национальностям. ... Реальные основы веры в существование «национальной» общности и вы­страивающегося на ней общностного действования весь­ма различны»*. В наши дни, продолжает Вебер, в век «языковых битв», важнейшее значение имеет «языковая общность», а помимо этого возможно, что основой и кри­терием «национального чувства» будет результат соот­ветствующего «общностного действования» (т. е. поведе­ния, основанного на эмоционально переживаемом чув­стве общности, Gemeinschaft'а) — образование «полити­ческого союза», прежде всего — государства. Мы видим здесь все достоинства и недостатки классической поста­новки вопроса. Вебер, конечно же, рассматривает «на­цию» как «воображаемое сообщество», при том, что не­мецкое «Gemeinschaft» предполагает более интенсивную, более эмоционально переживаемую общность, нежели английское «community». Но дело здесь не столько в раз­личиях терминов, сколько в вещах более принципиаль­ных. Вебер рассматривает воображение нации как дан­ное, указывая лишь на основы, но не на механизм образо­вания такого чувства. Он слишком — на наш сегодняш-

* Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. 5. Aufl. Tübingen: Mohr (Siebeck), 1985. S.242.

ний взгляд — спешит перевести дело в плоскость поли­тических властных образований, прежде всего — госу­дарств, хотя справедливо указывает на политический смысл национальных притязаний как один из важней­ших моментов. Мы не можем в полной мере удовлетво­риться классической постановкой вопроса, потому что очень много всего произошло в двадцатом столетии и даже самые изощренные классические схемы кажутся слишком простыми и слишком уютными, более описа­тельными, нежели объяснительными, во всяком случае, содержательно связанными с социально-политическими реалиями на рубеже XIX и XX веков.

Последние полвека в особенности отмечены бурным развитием разнообразных национальных, освободитель­ных, антиколониальных и прочих движений, распадом многонациональных империй и возникновением новых национальных государств. Роль национальных государств как субъектов экономической и политической активно­сти существенно изменилась в современной международ­ной системе; их суверенность становится более относи­тельной с включением в транснациональные и наднаци­ональные международные организации (которые при этом все больше используются новыми национальными государствами в роли «нотариусов», удостоверяющих их качество «наций», суверенных и равноправных в миро­вом сообществе). Новое качество современного нацио­нального государства отнюдь не снижает накала нацио­нализма, но заставляет увидеть в нем то, что в классиче­ских интерпретациях отступало на второй план. Однако многообразное теоретизирование относительно нацио­нальных процессов, представленное в обширной литера­туре по национализму*, в его характеристике неизменно отмечает (или даже акцентирует) связь с государствен­ной властью и выполнение им функций политической идеологии. Это, в общем, классическая европейская по­становка вопроса, продолжение которой мы нашли в со­циологических формулировках Вебера.

* Обзор этой литературы и сопоставление концепции Андерсона с другими теориями национализма представляется нам в рамках кратко­го послесловия невозможным. Мы намерены в ближайшее время посвя­тить этому вопросу отдельную статью.

Книга Андерсона занимает особое место в ряду иссле­дований национализма потому, что автор, учитывая со­циально-политический контекст формирования наций и различного рода национализмов, выходит за рамки тра­диционного анализа — сравнительно-политического, ис­торического, социально-экономического или антрополо­гического. Здесь нации и национализм выступают как «особые культурные артефакты», «самые универсальные ценности в политической жизни», а не как идеологии. Для Андерсона национализм — это, прежде всего, анали­тическая категория для обозначения особой констелля­ции исторических сил, «спонтанная дистилляция сложного пересечения дискретных* событий, а не резуль­тат социальной эволюции. Он подчеркивает ценностный смысл нации, ее способность мотивировать ценностно-ориентированное поведение в современном рационали­зированном обществе. Что делает нацию той ценностью, за которую можно и умереть? — вот, пожалуй, самый насущный вопрос, который не может не заинтриговать любого читателя.

Отвечая на этот вопрос, Андерсон теоретически связы­вает нации и национализм с трансформациями в уни­версальных культурных системах (религия, язык, импе­рия), с «глубинным изменением в способах восприятия мира». Аналитически эти изменения описаны с помощью универсальных же категорий пространства, времени и дви­жения. Своим существенным и особым вкладом в изу­чение национализма сам Андерсон считает именно ана­лиз изменившегося восприятия времени и пространства.

Нация в такой трактовке выступает как новый, ха­рактерный для современного общества, способ связывать воедино, в целостном восприятии, пространство, время и человеческую солидарность. Особенность этого соедине­ния и заключается в том, что оно не осуществимо без воображения, опосредующего и обосновывающего коллек­тивную связь, без унифицирующего воображения, созда­ющего культурно целостные воображаемые* сообщества, которые к тому же имеют ценностный характер.

* Наверное, грамматически более точным переводом «imagined com­munities» было бы «воображенные сообщества». Однако такой вариант

В такой трактовке этой темы нетрудно обнаружить скорее дюркгеймианские, нежели веберианские основа­ния предлагаемых Андерсоном понятий: «воображаемые сообщества» — это не просто большие группы людей, ко­торые, за невозможностью личного контакта между ними, солидаризированы унифицированным воображением (в этом смысле всякое человеческое «сообщество», как мы уже говорили, чтобы быть таковым, должно быть «вооб­ражаемо»*, будь то нации или «первичные группы»). Под­черкивая их ценностный характер, Андерсон сближает их, скорее, с дюркгеймовским «моральным сообществом», скрепленным унифицированными верованиями и обы­чаями**. Национализм, таким образом, выступает как своего рода религия современного общества, сулящая че­ловеку бессмертие в вечном существовании нации, к ко­торой он себя причисляет в своем воображении. В свою очередь, воображение не есть просто некая спонтанная, продуктивная способность в кантовском смысле, а цен­ностные представления — не просто порождения челове­ческого духа, какими они, по сути, выступают у Вебера. Человеку изначально свойственна потребность в ценно­стных ориентирах. Но каким образом он удовлетворяет ее? Сама по себе идея, говорит Дюркгейм в Заключении к «Элементарным формам», недостаточна. Дело не про­сто в том, что верующий знает некую истину, которой не знает неверующий. Дело еще и в том, что он чувствует в

предполагает определенную завершенность процесса воображения, тог­да как, чтобы сохранять свое качество целостности и реальности, такое сообщество должно «воображать себя» непрерывно, постоянно генери­ровать себя в воображении и актуализировать в действиях, направляе­мых этим воображением, поэтому содержательно более адекватным пред­ставляется вариант «воображаемые (постоянно воображаемые!) сообще­ства».

* Ср. в очень характерном контексте: «Чтобы вообще существо­вать, все сообщества должны быть воображаемы. То, что его интеллекту­альный наследник, Бенедикт Андерсон, показал столь удачно примени­тельно к обширному антиколониальному национализму XX в., относит­ся, конечно, и к любому сообществу лицом-к-лицу, и к самому малому австралийскому клану» (Fields К. Е. Translators Introduction // Durkheim Emile. The Elementary Forms of Religious Life / A New Translation by Karen E. Fields. New York etc.: The Free Press, 1995. P. XXXIII).

** См.: Durkheim É. Les formes élémentaires de la vie religieuse. Le système totèmique en Australie. Quatrième Édition. Paris: Presses Universitaires de France, 1960. Кн. первая, гл. 1 «Определение религиозных явлений и религии».

себе особую силу, позволяющую справиться, например, с жизненными невзгодами. А для этого недостаточно ду­мать. Надо действовать, действовать совместно. Именно в этом основополагающее значение культа, позволяюще­го, так сказать, «овнутрять внешнее», переводить его в ценностный план. Национализм, как его описывает Ан­дерсон, именно таков: это не идея, полученная посред­ством размышлений, но размышления, оттолкнувшиеся от практики, подкрепленные практикой, усиленные мно­гократно исторической констелляцией, «дистиллирован­ные», как говорит Андерсон, в форму самого интенсивно­го ценностного представления, граничащего с квази-ре­лигиозной верой. Национализм предлагает вместо тра­диционных религиозных верований «секуляризованную трансформацию фатальности в непрерывность, случай­ности — в смысл»*.

Каковы же необходимые для подобной трансформа­ции условия возникновения националистических кол­лективных представлений, изменяющие восприятие про­странства и времени? Их Андерсон находит в движении, которое он называет «паломничеством». Именно в пере­мещении по территории большого политического про­странства — империи — из колониальной периферии в имперские центры и обратно, «паломники» приобретают новое представление о территориальной протяженности, о качестве пространства, о пространственных идентифи­кациях. Унифицирующие возможности империи, в соче­тании с мобильностью паломников, осуществляющих эти возможности, во многом определяют и территориальные границы нации. Развитие национализма как мировоз­зрения начинается с изменяющегося восприятия прост­ранства. При этом утрата возможностей широкой само­идентификации внутри языкового сообщества на основе некоторого великого сакрального языка, а равным обра­зом и особенности имперского управления и имперской социально-бюрократической структуры, ограничивающей и узко канализирующей социальную динамику** высту-

* Anderson В. Imagined Communities. P. 19.

** Это вообще один из важнейших аспектов исследования Андерсона, потому что здесь показан в самом узком смысле слова социальный ме-

пают не столько в качестве причин, сколько в качестве конституэнт, составляющих сложной исторической кон­стелляции, в которой странствия в имперском простран­стве обрели ключевое значение для становления нацио­нализма. Однако перемещения в пределах империи сами по себе не могут произвести нации как таковой, ибо им­перское этническое многообразие не обеспечивает совпа­дения политических и культурных границ. Такой обра­зец, как явствует из андерсоновского анализа, может пред­ложить американский национализм, который создал мо­дель первого национального государства, достойную под­ражания и воспроизведения в европейских условиях.

Здесь стоит отметить одно немаловажное обстоятель­ство. Как и всякий ученый, исследуя, экспериментируя и открывая неизведанные области опыта и способы вос­приятия, Андерсон, по всей видимости, не удержался от соблазна испытать их и на себе, принимая национали­стическое видение проблемы национализма, так сказать «внутрь» своего исследования. То и дело в книге встре­чаются замечания по поводу «провинциального европей­ского понимания национализма», неоправданных «евро­поцентристских толкований национализма», «узкоевро­пейского представления о нации» и т. п. Стремление Ан­дерсона утвердить американскую модель национализма в качестве образца для последующего воспроизведения на постимперских пространствах и акцентирование роли «креольских пионеров», поддерживающих своими пере­мещениями процесс национального строительства, за­ставляет вспомнить пафос американской истории и со­циологии фронтира. Ее представители всячески подчер­кивали роль продвигаемой границы в формировании аме­риканской культуры и нации и не склонны были пре­увеличивать значение ее европейских «зачатков» . Это, конечно, не обязывает и нас следовать тем же путем — мы только должны понимать, что такое видение пробле-

ханизм, транслирующий сложное устройство имперского пространства в характерные проблемы социальной мобильности и карьерного роста боль­ших категорий людей, а отсюда — в специфическую энергетику национа­листической мотивации местных элит.

* См.: Turner F. The Frontier in American History. N. Y.: Henry Holt & Co,1920.

мы имеет как свои преимущества, так и свои издержки. Аргументом в пользу утверждения именно американ­ского национализма как наиболее «идеального» типа на­ционализма может служить его точное следование наци­оналистическому императиву совпадения культурных/ языковых и политических (бывших колониально-адми­нистративных) границ, чего нет нигде в Европе (унифи­цировать, модифицировать культурные идентичности ин­дивидов можно, лишь отрывая их от прежнего локализо­ванного культурного образца, грубо говоря, от почвы, тер­ритории, подкрепляя символическое преобразование про­странства физическим перемещением).

Европейские модели «официального национализма», формируемые «наверху» и осуществляемые проведени­ем различного рода образовательных, языковых политик или культурных революций, Андерсон рассматривает как реакцию правящих имперских элит на унифицирующее воздействие печатного капитализма и распространение родного языка как средства коммуникации*. Ключевой характеристикой «официального национализма», прини­маемой для моделирования и подражания, выступает именно его государственная форма и политические спо­собы унификации; язык, чтобы стать средством унифи­цированной коммуникации в пределах определенной по­литической территории, должен стать государственным, приобрести политический статус**. Эта модель национа­лизма, в отличие от американской, не обладает преиму­ществом «естественности» совпадения языковых и поли­тических границ, это совпадение должно быть обеспечено особого рода официальной политикой***. И хотя нацио-

* Наряду с устройством социальной структуры империй, печатный капитализм выступает у Андерсона в качестве важнейшего социального механизма, действие которого объясняет образование общностей, рассре­доточенных на большом пространстве и к тому же объединяемых в каче­стве публики, помимо всего прочего, корыстным интересом издателей. ** Ср. также с тем, что говорил М. Вебер (см. выше). *** В качестве «классического» примера такой политики Андерсон приводит уваровскую «русификацию», основанную на принципе единства «православия, самодержавия и народности». Однако здесь несколько со­мнительной представляется трактовка Андерсоном понятия «народность», всю многозначность которого в русском языке (политическую, мораль­ную, духовную) он сводит, вслед за Сетон-Уотсоном, к этничности, «наци­ональности» (р. 87).

налистический императив конгруэнтности политических и культурных границ все больше проявляет свою несо­стоятельность в эпоху «заката нации-государства», столк­нувшегося с глобальной дилеммой «супранационализма и инфранационализма»*, говорить о его скором исчезно­вении не приходится. Неустойчивость и ослабление это­го императива в уже сложившихся, «старых», нацио­нальных государствах, компенсируется его актуально­стью и воспроизведением в новообразованных, где зано­во воспроизводятся модели «официального национализ­ма» , хотя и в менее интенсивной форме. Таким образом, унификация, осуществляемая «официальным национа­лизмом», — это образец его пространственно-временного единства: он не только унифицирует культурное и поли­тическое пространство в настоящем, но и передается в качестве модели для воспроизводства в будущем, для но­вых государств.

Особое внимание в своем исследовании Андерсон уде­ляет языку как «способу воображения», опосредующему единение нации. Если изменчивые территории, с которы­ми идентифицируется сообщество, сложные траектории паломничества, подвижные, реальные и представляемые границы суть характеристика пространственная, то язы­ковое опосредование воображения есть характеристика временная. Язык делает прошлое переживаемым в на­стоящем, прошлое и настоящее сливаются в одновремен­ности. Эта одновременность фиксируется актуальным озвучением (написанием и прочтением) символических форм, тем самым осуществляя в этой непрерывности реальность существования воображаемого сообщества. Язык — это то, что придает «естественность» нации, под­черкивает ее фатальность, непроизвольность и бесконеч­ность с ее неопределенностью «начала» и «окончания». Когда появился язык? Когда появилась нация как мо­ральное сообщество? Вопросы эти — риторические, точ­нее говоря, ответы на них не предполагаются риторикой национализма. Естественность языка как бы обосновы­вает правомерность забвения (научно исторически уста-

* См.: Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 года / Пер. А. А. Васильева. СПб.: Алетейя, 1998. С. 295.

новленных) истоков нации. «Забвение — существенный фактор в формировании нации»* — дается ей в языке.

Особо следует отметить характерный для Андерсона стиль анализа: он не только выделяет основополагающие принципы и категории, направляющие логику развития наций и национализма, но стремится выявить конкрет­ные социальные механизмы их действия. Это относится и к анализу пространственных факторов, конституиру­ющих нацию и формирующих националистическое ми­ровоззрение (таких, как империи, «паломничества», оформ­ление границ и др.), и временных (выстраивание нацио­налистических нарративов, истории, формирование на­ционального языка). В этом исследовании мы находим не просто констатацию факта, например, копирования го­товых моделей «официального национализма» в полити­ке новообразованных национальных государств, но, что особенно ценно для читателя-социолога, детально опи­санную «грамматику» процесса этого воображения на­ции — на примере развития переписи, карты и музея.

Таковы основные моменты, на которые мы бы хотели обратить внимание читателя. Издавая книгу Андерсона в стране, где проблема национализма столь остра, соблаз­нительно было воспользоваться удобным случаем и вы­сказать свои соображения о «национальном вопросе на постимперском пространстве». Но, пожалуй, более уме­стным в рамках общего замысла серий Центра фунда­ментальной социологии будет другое. «Воображаемые со­общества» — при всех недостатках, которые найдет при­дирчивый критик — образцовое социологическое сочи­нение новейшего времени. Изощренный анализ, глубокое владение предметом, теоретическая состоятельность в са­мых тонких вопросах, не разъединенная, но соединенная с анализом предмета, наконец, невероятная легкость как симптом невероятной учености — все это позволяет счи­тать книгу Андерсона моделью фундаментального соци­ологического исследования.

* Renan Е. Qu'est-ce qu'une nation? // Oeuvres completes. Paris, 1947—61. Vol. 1. P. 887—906. Связывая угрозу для национализма с прогрессом истории как науки, Ренан возвращает нас к известной мысли Б. Паскаля о том, что видимость естественности происхождения основывается на произво­ле — «правде узурпации» (см., напр.: Паскаль Б. Мысли. М.: Изд-во имени Сабашниковых, 1995. С. 94.).

^ ВООБРАЖАЕМЫЕ СООБЩЕСТВА

РАЗМЫШЛЕНИЯ ОБ ИСТОКАХ

И РАСПРОСТРАНЕНИИ

НАЦИОНАЛИЗМА

Маме и Тантьетт

с любовью и благодарностью

^ ОТ АВТОРА

Как станет ясно читателю, на мои размышления о на­ционализме глубоко повлияли работы Эриха Ауэрбаха, Вальтера Беньямина и Виктора Тернера. При подготов­ке книги мне очень помогли критические замечания и со­веты моего брата Перри Андерсона, Энтони Барнетта и Стива Хедера. Неоценимую помощь оказали мне также Дж. Э. Баллард, Мохамед Чамбас, Питер Катценштайн, по­койный Рекс Мортимер, Фрэнсис Малхерн, Том Нейрн, Си­раиси Такаси, Джим Сигел, Лора Саммерс и Эста Ангар. Разумеется, их дружелюбная критика отнюдь не может считаться причиной недостатков этого текста, вся ответ­ственность за которые лежит только на мне. Следует, на­верное, добавить, что по образованию и профессии я спе­циалист по Юго-Восточной Азии. Надеюсь, это призна­ние объяснит некоторые отразившиеся в книге пристра­стия и выбор приводимых примеров, а также снизит ее мнимо глобальные претензии.

^ Он считает своей задачей гладить историю против шерсти.

Вальтер Беньямин, Истолкования

Так из скрещенья всех пород в тот век

Возникла смесь — английский человек:

В набегах дерзких, где из года в год

Сплетались с лютой страстью бритт и скотт.

Чьи дети, овладев повадкой слуг,

Впрягли своих коров в романский плуг.

С тех пор сей полукровный род возник,

Бесславен, беспороден, безъязык,

Без имени; и в венах англичан

Струилась кровь то ль саксов, то ль датчан.

Высокородных предков бурный нрав,

Все что возможно на земле поправ,

Сводил их похотливых дочерей

С людьми почти всех наций и мастей.

В сем выводке, от коего тошнит,

Кровь чистокровных англичан бежит...

Из поэмы Даниэля Дефо «Прирожденный англичанин»

^ ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

Кто бы подумал, что буря свирепствует тем сильнее, чем дальше позади остается рай?

Вооруженные конфликты 1978—1979 гг. в Индоки­тае, давшие прямой повод для написания первого вари­анта «^ Воображаемых сообществ", теперь, по прошествии всего-то двенадцати лет, кажутся уже принадлежащими другой эпохе. Тогда меня тревожила перспектива гряду­щих полномасштабных войн между социалистическими странами. Теперь половина из них отправилась в луч­ший мир, а остальные живут в опасении скоро за ними последовать. Войны, с которыми сталкиваются выжив­шие — гражданские войны. Скорее всего, к началу ново­го тысячелетия от Союза Советских Социалистических Республик не останется почти ничего, кроме... респуб­лик.

Нельзя ли было как-то все это предвидеть? В 1983 г. я писал, что Советский Союз «в такой же мере наследник донациональных династических государств XIX века, в какой и предвестник интернационалистического поряд­ка XXI века». Однако, отслеживая националистические взрывы, сокрушившие огромные многоязычные и поли­этнические государства, управляемые из Вены, Лондона, Константинополя, Парижа и Мадрида, я не смог увидеть, что маршрут уже проложен, по крайней мере для Моск­вы. Какое меланхолическое утешение наблюдать, что ис­тория, похоже, подтверждает «логику» «Воображаемых сообществ* лучше, чем это удалось сделать их автору!

За истекшие 12 лет изменился не только облик мира. Поразительные изменения произошли и в изучении на­ционализма: как качественные (в методе, масштабах, утон­ченности), так и чисто количественные. Только на анг-

лийском языке вышли в свет (если назвать лишь немно­гие ключевые тексты):

«Нация до национализма* Дж. Э. Армстронга (1982);

«Национализм и государство" Джона Брёйи (1982);

«Нации и национализм" Эрнеста Геллнера (1983);

«Социальные предпосылки национального возрожде­ния в Европе* Мирослава Хроха (1985);

«Этнические истоки наций* Энтони Смита (1986);

«Националистическая мысль и колониальный мир* П. Чаттерджи (1986);

«Нации и национализм после 1788 года* Эрика Хоб­сбаума (1990).

Эти книги, благодаря своему широкому историческо­му охвату и теоретической силе, сделали традиционную литературу по данному вопросу в значительной степени устаревшей. Благодаря в том числе и этим работам ко­лоссально возросло количество исторических, литератур­ных, антропологических, социологических, феминистских и иных исследований, в которых объекты этих областей изучения связывались с национализмом и нацией1.

Адаптировать «Воображаемые сообщества» к требо­ваниям, которые предъявляют эти обширные изменения в мире и в тексте, — задача, которая в настоящее время мне не по силам. А потому, видимо, лучше будет оставить эту книгу в значительной степени «неотреставрирован­ным» памятником того времени, с присущим ему харак­терным стилем, силуэтом и настроением. При этом меня утешают две вещи. С одной стороны, полный и оконча­тельный результат процессов, происходящих в старом социалистическом мире, пока еще остается сокрыт в не­ясности будущего. С другой стороны, идиосинкратиче­ский метод и интересы «Воображаемых сообществ* до сих пор остаются, как мне кажется, на передовых рубе­жах новейшей науки о национализме — и по крайней мере в этом смысле остаются не вполне превзойденными.

В настоящем издании я лишь попытался исправить ошибки в фактах, концепциях и интерпретациях, кото­рых мне следовало бы избежать еще при подготовке пер­воначальной версии. Эти исправления — так сказать, в духе 1983 г. — включают несколько изменений, внесен­ных в текст первого издания, а также две новые главы,

которые по существу имеют характер самостоятельных приложений.

В основном тексте я обнаружил две серьезные ошиб­ки перевода, по крайней мере одно невыполненное обеща­ние и один вводящий в заблуждение акцент. Не умея в 1983 г. читать по-испански, я неосмотрительно положился на английский перевод Noli те tangere Xoce Рисаля, вы­полненный Леоном Мария Герреро, хотя были и более ранние переводы. Только в 1990 г. я обнаружил, насколько обворожительно версия Герреро портила оригинал. При­водя большую и важную цитату из работы Отто Бауэра "Die Nationalitätenfrage und die Sozialdemokratie»*, я лениво положился на перевод Оскара Яси. Позднейшая сверка с немецким оригиналом показала мне, насколько приво­димые Яси цитаты окрашены его политическими при­страстиями. По крайней мере в двух местах я опромет­чиво пообещал объяснить, почему бразильский национа­лизм развился так поздно и своеобразно по сравнению с национализмами других стран Латинской Америки. В настоящем тексте я попытался выполнить нарушенное обещание.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21

Похожие:

Московская высшая школа социальных и экономических наук центр фундаментальной социологии бенедикт icon19 февраля 20013 года на 74-м году жизни скончался Анатолий Иванович...
Анатолий Иванович Яковлев, кандидат исторических наук, доцент кафедры социологии и социальных технологий чгу. От нас ушел очень светлый,...
Московская высшая школа социальных и экономических наук центр фундаментальной социологии бенедикт iconФакультета философии и социальных наук
М. А. Можейко, профессор кафедры социологии Белорусского государственного университета (0,5), доктор философских наук
Московская высшая школа социальных и экономических наук центр фундаментальной социологии бенедикт iconТемы рефератов по социологии Понятие предмета социологии. Объект,...
Основные этапы развития социологии в России. Основные функции социологии в обществе
Московская высшая школа социальных и экономических наук центр фундаментальной социологии бенедикт icon1. предмет и метод социологии. Структура социологического знания....
Социология наука о закономерностях становления и развития социальных систем, общностей, групп, личностей, то есть она изучает социальную...
Московская высшая школа социальных и экономических наук центр фундаментальной социологии бенедикт iconПредмет и объект социологии, основные понятия
Социология — наука о закономерностях развития, становления, функционирования общества, а также форм его организации: социальных систем,...
Московская высшая школа социальных и экономических наук центр фундаментальной социологии бенедикт iconПредмет и объект социологии, основные понятия
Социология — наука о закономерностях развития, становления, функционирования общества, а также форм его организации: социальных систем,...
Московская высшая школа социальных и экономических наук центр фундаментальной социологии бенедикт iconПервая ежегодная конференция отделения прикладной политологии ниу...
Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики» в Санкт-Петербурге
Московская высшая школа социальных и экономических наук центр фундаментальной социологии бенедикт iconПланы семинарских занятий тема Предмет и метод социологии Объект...
Структура социологии. Макросоциология и микросоциология. Теоретическое и эмпирическое в исследовании социальных явлений
Московская высшая школа социальных и экономических наук центр фундаментальной социологии бенедикт iconВопросы по социологии коммуникации
Коммуникация как объект исследования социальных наук. Соотношение понятий «коммуникация» и «общение». Предмет и объект исследования...
Московская высшая школа социальных и экономических наук центр фундаментальной социологии бенедикт icon2 Место социологии среди других научных дисциплин
Специфика социологии в том, что она изучает общество, как целостность (вся совокупность связей и отношений, которые носят название...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница