Книга первая. Плевелы


НазваниеКнига первая. Плевелы
страница14/40
Дата публикации10.06.2013
Размер5.25 Mb.
ТипКнига
userdocs.ru > Право > Книга
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   40
3


Утром его навестил на дому Кобзев.

— Прибыли первые три тысячи, — сказал он.

— Река вскрылась?

— Нет. Но старожилы утверждают, что лед скоро тронется… Вы поедете со мною на Свищево поле?

Сергей Яковлевич состроил гримасу:

— Сегодня нет. Ну их… еще насмотрюсь!

Он велел подать второй прибор к завтраку (последнее время Мышецкий кормился отдельно от семейства, чтобы не засиживаться за столом в пустопорожних разговорах).

— Я вчера выезжал в степь, — поделился он. — И посетил хутора колонистов.

— Какое же вынесли вы впечатление от немцев?

— Немцы как немцы. Ничего особенного… Но, поймите меня верно, Иван Степанович: я ощутил вдруг в них какую то скрытую угрозу.

— Угрозу? Но — для кого?

— Для себя, для вас. Для русского мужика, вообще — для России… Честно говоря, у меня даже опустились руки! Это не просто хутора, это форты, способные выдержать затяжную осаду… Кузены моей жены выписывают одну берлинскую газетенку! Вот я хочу показать вам, что пишут немцы о наших пустующих землях…

Он дал прочесть Кобзеву статейку, в которой было написано черным по белому следующее:

«Интерес нашей страны уже давно обращен на внутреннюю колонизацию мало населенных местностей, а потому наши взгляды с особенным интересом обращены на Русское государство, которое в настоящее время в гораздо большем масштабе начинает заниматься внутренней колонизацией. Что же останется для наших немцев?.. Надо спешить. Будущая судьба европейской культуры покоится на наших плечах, новое устройство Европы под германской гегемонией основано на организованном и культурном труде…»

— Жутковато, — согласился Иван Степанович. — Но уренских колонизаторов возьмет под свою защиту предводитель дворянства Атрыганьев, и вам будет не побороть их.

— Что вы! — засмеялся Мышецкий. — Господин Атрыганьев первый и забил тревогу… Он как раз на моей стороне!

— Возможно, — ответил Кобзев, — но только до тех пор, пока эти немцы не вступят в его Союз истинно русских людей.

— Это непостижимо, — возразил Сергей Яковлевич. — Немцы и вдруг… истинно русские? А где же квас, аршины, сапоги бутылкой и редька? Атрыганьев не согласится!

— Вам виднее, — скромно уклонился от разговора Кобзев. Он с аппетитом мазал рыжее масло на горячий хлеб. Сергей Яковлевич очистил для себя ярко красный, будто насыщенный кровью, «королек», нюхнул пахучую мякоть.

— По моему, — эти апельсины, — сказал он, — спринцуют фуксином. Надо предупредить Борисяка, чтобы проследил…

— Да, к слову! — вспомнил он. — Что у вас, Иван Степанович, может быть общего с этим человеком? Я имею в виду Борисяка, конечно!

Кобзев неопределенно пожал плечами:

— Борисяк, — человек мыслящий и этим меня привлекающий. Но, — добавил он, — я не обязан давать вам отчет, князь, в своих знакомствах.

— Вы напрасно сердитесь. Оставим тогда это… Некоторое время они завтракали молча, потом Кобзев спросил:

— Скажите, Сергей Яковлевич, откровенно: вы еще не успели остыть от своих планов?

— Я честный человек, — ответил Мышецкий, устыдившись.

— Влахопулов ведь тоже честный, — заметил Иван Степанович. — Честнее многих в губернии… Но переселенцев он, однако, готов затравить собаками!

Удивительно, что Кобзев угадал его настроение. Сейчас, когда стали подходить первые эшелоны и надо было не мечтать, а сразу браться за дело, — появилась некоторая растерянность.

Правда, людей жалко. Даже очень жалко, — оттого то и боязно идти на Свищево поле, глядеть в тоскливые глаза ребятишек, выслушивать вопли слезливых баб…

— Почему вы молчите? — спросил Кобзев с тревогой.

— Быть по сему, — ответил Мышецкий. — Чем они будут пахать — я не знаю. Хоть на бабах!

— На бабах и будут, наверное, — подтвердил Кобзев.

— Но земли дам… Вчера я обратил внимание: сплошь тянется жирный пласт. Так и уходит вдаль. Но от полотна дороги придется отступить, — там уже сидят немцы!

— А… Байкуль? — намекнул Иван Степанович.

Мышецкий отошел к окну, раскурил первую за день папиросу, выдохнул дым на муху, ожившую под стеклом на солнышке. Вскрывать всю хитрую подоплеку этого дела ему не хотелось, и он ответил просто:

— Байкуль уже отдан под монастырские доходы…

Далее они продолжали разговор на улице.

— Я понимаю ваши добрые желания, — предупредил Кобзев. — Однако… не устрашат ли вас осложнения с министерством Ермолова?

— Нет. Я рассчитываю на поддержку…

Хотел сказать: «сената», но вовремя сдержался, вспомнив о Мясоедове, и нервно закончил:

— Должны же быть на Руси честные люди, которые поймут и оценят меня!

Иван Степанович кликнул извозчика, чтобы ехать на Свищево поле, и на прощание напомнил:

— Не забывайте о султане!

— Султан у меня… знаете где? — Мышецкий вытянул пальцы и свел их в кулак, сверкнувший перстнем. — Вот вам султан! Этот сиятельный спекулянт только пукнет…

Прибыв на службу, Сергей Яковлевич сразу же полюбопытствовал относительно Влахопулова:

— От его превосходительства ничего не было?

— Нет. Симон Гераклович на даче.

— Ладно. Может, это и к лучшему…

Пора было приступать к делу. Он велел закрыть в кабинет двери, скинул мундир, засучил рукава и, протерев пенсне, кинулся — как голодный на еду — на ворох бумаг, подсунутых ему на подпись.

Итак, вдова Суплякова просит обратить внимание на ее племянников… Роспись — как один крючок, и угол бумаги раздирается наискосок. Бумага летит направо: это значит «возвращено с наддранием». Акцизный чиновник в отставке Пестряков знает способ, как победить Англию, — тоже с «наддранием». Девица Альбомова сообщает о себе биографические сведения и спрашивает, как жить ей далее. С «наддранием»: так ей жить, дуре! Мещанин Сурядов изобрел жидкость, которая, впитавшись в дерево, делает его несгораемым.

«Это — налево, дельное…»

Доносы… жалобы… проекты!

— На сегодня хватит. — Сергей Яковлевич снова натянул мундир и позвал Огурцова.

— Что в думе? — спросил он. — На какой час там назначено собрание сельских чинов?

— Если не ошибаюсь, уже началось, ваше сиятельство. Не смел напомнить…

Мышецкий попал на «вермишель» (так называлась тогда область побочных вопросов). В зале думы было достаточно тесновато, и князь решил остаться в дверях, чтобы иметь возможность курить. Отсюда он все видел и все слышал.

Иногда ему было просто скучно выслушивать непонятные разговоры о досках в три дюйма или о струе воды толщиной в палец, и тогда Сергей Яковлевич прохаживался по коридору думы, размышляя о своем — отвлеченном.

Чей то голос привлек его внимание: речь шла о хлебе.

Он отбросил папиросу и протиснулся к двери. Обсуждался вопрос о недопущении — через полицию — торговли хлебом, явно непригодным в пищу. Председатель собрания Бровитинов демонстрировал образцы хлебных изделий, с которыми Мышецкий был уже хорошо знаком через Чиколини.

— Господа, — сказал Боровитинов, — этта… этта… Черт знает, что этта!

Из первых рядов собрания поднялась импозантная фигура предводителя дворянства. Атрыганьев поводил над собой набалдашником трости, призывая людей к вниманию.

— Я удивляюсь вам, господа! — начал он, повернувшись лицом в глубину зала. (Мышецкого он не заметил.) Двести лет, если не больше, русский крестьянин ест весной именно такой хлеб. Квашеный бурак с макухой, конечно же, не представляет собой деликатеса. Я бы не стал его есть! Вот, я вижу, здесь улыбается господин Иконников, — он, наверное, тоже не стал бы есть макуху… Но я, господа, пробовал в своем Золотишном, имении всем вам известном, проводить опыты. Я давал мужикам белую булку. И что же? Были они сыты, вы думаете? Нет…

Атрыганьев передал кому то свою трость и цилиндр, уверенно поднялся на авансцену.

— Дайте ка мне этот… хлеб, — сказал он. Боровитинов отломил туго скрипнувший кусок суррогата.

Атрыганьев поднес к нему зажженную спичку, и хлеб вдруг ярко вспыхнул, загорелся с треском — как факел, коптя и брызгаясь искрами.

— Нет нужды, — говорил предводитель, — доказывать вам, что этот хлеб не без примесей. Но мужики едят его, и заострять внимание присутствующих здесь сельских представителей на недостатках хлеба нет смысла, господа! У нас на очереди более важный вопрос: когда же от конки мы перейдем к самому прогрессивному виду транспорта — трамваю?..

Борис Николаевич не успел погасить кусок хлеба, когда из рядов сельских представителей выступила фигура какого то мужичонки.

— Кабы и мне! — попросил он, явно робея.

Мышецкий вытянул шею, заинтересованный. Мужика пытались оттащить обратно, но он все тянул и тянул к Боровитинову свою жилистую руку:

— Дозвольте? Ваше… дозвольте?

Ему «дозволили». Не зная, как правильно встать перед собранием, мужик повернулся к залу спиной, чтобы видеть догорающий факел в руке Атрыганьева.

— Ясно горит! — выкрикнул он. — Быдто в аду горит… Хлебушко то. И верно то, господин хороший, што не под зуб нам булки с изюмом! Куды ы нам…

Голос мужика порой срывался на тонкий визг, и Мышецкий иногда не мог расслышать его слов. Но зато хорошо понял, что в Мглинском и Курбатовском уездах губернии (самых населенных) скоро не будет и такого хлеба.

Мужик плачуще бормотал о какой то кобыле, о каких то вениках, но суть его речи могли разобрать, очевидно, только близко сидевшие к нему.

Зато под конец оратор обернулся к собранию лицом.

— Митяй то помер! — сказал мужик просветленно, словно завидуя покойнику. — А уж куды как был крепчушший… Не чета нам с вами! А все отчего, я так полагаю? От евтого фитиля, стало быть. Потому как и человек горит легко. Митяй то — горд был. А вот, к примеру, Никишка Серапионов! Так он, бедный, до того измаялся с голодухи, что свою шапку овчинную съел…

И собрание грянуло хохотом. Смеялись гласные, тряслись животами купцы всех трех гильдий, тоненько взвизгивала канцелярская барышня.

— Шапку съел, — повторяли кругом. — Овчинную… Оно и понятно: великий пост был! Вот он и разговелся. Шапочкой то, сердешный…

Сергей Яковлевич был возмущен. Рядом с ним заливался какой то регистратор, и тогда Мышецкий — в злости — вытянул руку и взял регистратора прямо за скользкое, жирное ухо.

— Грешно, — сказал князь, — и стыдно, милостивый государь! Мужик плачет, а мы забаве радуемся… Ей ей, не умны мы!

Сергей Яковлевич вышел в коридор, дождался мужика, всхлипывавшего от обиды.

— Ты, насколько я понял, из Мглинского уезда будешь?

— Точно, сударь, мглинские будем.

— Вот что… Ты уезжай отсюда, тебе здесь нечего делать. А приедешь домой, скажи односельчанам, что разговаривал с самим губернатором… Со мною, то есть! Понял?

— Ыгы, — вроде не поверил мужик.

— А завтра, — продолжал Мышецкий, — я открою для вашего уезда хлебные магазины, чтобы вы могли сеять…

Мужик снова всхлипнул и, оттопырив губы, стал ловить руку Мышецкого.

— Оставь, братец! — брезгливо отодвинулся вице губернатор. — В магазинах — труха, но кое что вы сможете еще выбрать оттуда… Ступай!

Он вернулся в присутствие, где его поджидал Сущев Ракуса.

— День добрый, полковник! Я задержался… был в думе. Один мужик шапку съел с голода. И смешно и стыдно!

Жандарм отреагировал слабо: только палец руки его, положенной на эфес, слегка дрогнул.

— Ерунда! — ответил не сразу. — Урожай выпадет, так они винище курят из хлеба бочками, на базар возами везут, граммофоны себе покупают… Откуда же быть у них хлебу?

Мышецкий промолчал, и полковник доложил:

— Могу поздравить, Сергей Яковлевич: социалист Виктор Штромберг (указанные приметы подтвердились) вчера прибыл в Уренск и остановился в номерах вдовы Супляковой.

— Хорошо, Аристид Карпович. Вы установили за ним наблюдение?

— Ну, князь, — ответил жандарм, — этому учить не нужно. Он еще на перрон не вылез, как я уже двух филерков прицепил ему на хлястик. Каждый вздох слышу…

Сергей Яковлевич был сильно озабочен сегодня.

— Так дальше нельзя, — признался он. — Пора обратиться к российской общественности.

Жандарм улыбнулся, и эта улыбка не понравилась Мышецкому:

— Чему вы потешаетесь, Аристид Карпович?

— Смешно… Где же эта наша общественность? — спросил Сущев Ракуса. — Покажите вы мне ее! Не ет, милый князь. Каждый сидит в своей щели, ест свою селедку и пилит на чем может: один на пианинах, а другой на гармошке. Но единого оркестра наша общественность не составит!

Громыхнув саблей, полковник подсел ближе, спросил с участием:

— Гнетет то вас что?

— Надобно изыскивать какие то дополнительные средства, — ответил Мышецкий, снимая пенсне. — Подскажите, если можете, как опытный человек, из каких статей я могу извлечь нужную сумму?

Сущев Ракуса спросил тихонечко:

— А сколько вам требуется, Сергей Яковлевич?

— Ну, хотя бы тысяч десять… для начала.

— Так они же у вас в кармане.

— Что это значит? — вскинулся Мышецкий.

И полковник спокойно и обстоятельно рассказал, что в Уренской губернии испокон веку заведен порядок: встречать каждого начальника денежным подношением, собранным по подписке «для известных целей».

— И для вас, — закончил полковник, — тоже собрали.

— Поверьте, Аристид Карпович, что я не брал никаких подношений. Мое отношение к взятке вам известно!

— Знаю, — ответил Сущев Ракуса. — Вам и не поднесли их, ибо не успели. Вы, аки буйвол, сразу накинулись на людишек то и давай их — рогами, рогами…

Жандарм встал, натянул фуражку:

— Если не пропили еще всем миром, то денежки лежат. Раздавать то их жертвователям обратно — волокитно и кляузно! Позвольте откланяться, Сергей Яковлевич?..

Огурцов, которого Мышецкий спросил о деньгах, даже расцвел от удовольствия. Выскочил из кабинета, и вице губернатор услышал за дверью радостные возгласы чиновников:

— Неужто взял?.. Берет, берет… Взял, господа, взял! А мы то, грешные, дурственно о нем думали…

Вместе с деньгами на столе Мышецкого оказался и подписной лист, в котором первым значился Паскаль (щедрость этого прохиндея простиралась до пятнадцати рублей).

— А всего здесь сколько? — обрадованно спросил Сергей Яковлевич.

— Одиннадцать тысяч, сами изволите видеть. И двести сорок шесть рубликов с копейками! На первое обзаведение, — бормотал Огурцов, — дрова опять таки, представительство…

— Спасибо, господа! — И Мышецкий жестом хапуги загреб все деньги в ящик своего стола; щелкнул ключик.

В углу подписного листа он наложил резолюцию: «В губернскую типографию. Набрать в колонку, вслед за моим сообщением. Князь Мышецкий».

На следующий день в «Уренских губернских ведомостях», оттиснутая крупным шрифтом, появилась заметка:

«Сим объявляется, что деньги, собранные по подписке среди обывателей города для известных целей незадолго до моего прибытия в губернию, будут употреблены мною для нужд поселян, особо потерпевших от бескормицы, а также для пособия переселяющимся. Выражая искреннюю благодарность всем лицам, участвовавшим в подписке, впредь я запрещаю какие бы то ни было денежные сборы в пользу частных лиц».

Подписано: «Князь Мышецкий».

И на другой день жандарм выразил свое недоумение.

— Простите, князь, но, по сути дела, для каких же целей вам эти деньги?

— Я же объяснил через газету.

— Но этого никто не понял и не поймет!

— Я что нибудь построю, — мечтательно сказал Мышецкий.

1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   40

Похожие:

Книга первая. Плевелы iconИстория башкир
Первая книга напечатана во времена Российской империи, а вторая в советский период. Первая книга написана на общем для народов Урало-Поволжья...
Книга первая. Плевелы iconКнига первая часть первая
Охватывает; без постижения существования невозможно постичь истину
Книга первая. Плевелы iconРуководство по древнему искусству исцеления «софия»
Для получивших настройки эта книга руководство для практикующих и обучающих Рейки. Это первая книга, в которой для западных целителей...
Книга первая. Плевелы iconРуководство по древнему искусству исцеления «софия»
Для получивших настройки эта книга руководство для практикующих и обучающих Рейки. Это первая книга, в которой для западных целителей...
Книга первая. Плевелы iconКнига первая (А) глава первая
И дети первое время называют всех мужчин отцами, а женщин матерями и лишь потом различают каждого в отдельности
Книга первая. Плевелы iconКнига первая глава первая
И дети первое время называют всех мужчин отцами, а женщин матерями и лишь потом различают каждого в отдельности
Книга первая. Плевелы iconМетафизика книга первая глава первая
И причина этого в том, что зрение больше всех других чувств содействует нашему познанию и обнаруживает много различий [в вещах]
Книга первая. Плевелы iconКнига первая. Общее введение в чистую феноменологию От редактора...
Э. Гуссерля. Одновременно в издательстве Макса Нимейера вышло отдельное издание работы, которая затем — практически без изменений...
Книга первая. Плевелы iconКнига первая. Книга о счастье и несчастьях 1 «Николай Амосов. Книга о счастье и несчастьях.»
Известный хирург, ученый, писатель, Николай Михайлович Амосов рассказывает о работе хирурга, оперирующего на сердце, делится своими...
Книга первая. Плевелы iconКнига первая. Падение хаджибея часть первая I. Издательство художествнной литературы «дніпро»
Ясновельможный пан Тышевский в этот день так и не заглянул во флигелек усадьбы, где жили особо приглянув­шиеся ему девки-крепачки....
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница