Книга первая. Плевелы


НазваниеКнига первая. Плевелы
страница16/40
Дата публикации10.06.2013
Размер5.25 Mb.
ТипКнига
userdocs.ru > Право > Книга
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   40
^

ГЛАВА ШЕСТАЯ



1


К тому времени мутная волна доносов, кляуз и слухов от Уренска докатилась до центра страны, и в печати стали встречаться нелестные для Мышецкого отзывы. Вот некоторые из названий этих фельетонов: «Камер юнкер на распутье», «Тащи и не пущай!», «О соловьях разбойниках в Уренской губернии».

Особенно нападали на него за изгнание из приюта для сирот приснопамятной Б. Б. Людинскгаузен фон Шульц. «Эта почтенная дама, — писалось в одной газете, — более тридцати лет прослужившая на ниве народного образования, презревшая удобства и блеск светской жизни, вдруг выкидывается на улицу нашим Держимордой. Редакция, стоя на страже справедливости, не побоится назвать его имя читателю: это — князь М.».

Потом эта волна отразилась от границ России и перекатилась даже в иностранную прессу. Турецкие газеты, откликаясь по поводу курдо армянской резни, писали тогда, что турки не понимают тревоги русских по случаю расправы с армянами, если у них в России есть некий Мышец паша, который творит в своем уренском пашалыке неслыханные зверства…

Министерство внутренних дел оштрафовало издателей газет на крупные суммы, одну из газет закрыли вовсе. «Вы не должны обращать внимание на подобные дрязги, — успокаивали князя из Петербурга, — правительство всегда будет поддерживать на местах власть имущих».

«Благодарю! — сказал Мышецкий. — Но я уже изгажен!»

Впрочем, это он сказал только себе. Никогда еще не служил он с таким упоением, как именно сейчас, когда изо дня в день его обливали помоями. Задуманный им план постепенно отливался в законченные формы.

Не был до конца выяснен только вопрос с султаном Самсырбаем: откажет он или уступит в земле, которою владеет от щедрот мифического аллаха?

Главный же козырь в руках Мышецкого — спекуляция землей с колонистами — был сильно побит «Особым мнением» сенатора Мясоедова. Но (с волками жить — по волчьи выть) Сергей Яковлевич спрятал это «мнение» под сукно.

Навестив Влахопулова на его даче в Заклинье, Мышецкий многое утаил от губернатора, сказал только одно:

— Симон Гераклович, пришло время сажать киргизов на землю — хватит им по степи болтаться!

— Что вы, батенька мой, — рассмеялся Влахопулов. — Да никогда киргиз не сядет на землю. Попробуй посадить — так он в Китай удерет. А они ведь подданные его величества! С вас же и взыщется…

— Сядет, — ответил Сергей Яковлевич. — Сядет киргиз на землю, как миленький. И не садится он потому только, что земли то у него много, но своей нету. Дайте ему кусок, закрепите права — сядет!

— Ну, и что же он делать будет?

— Хлопок, садоводчество и шерсть — вот удел, как мне видится, будущего киргизского племени…

Горло Влахопулова, в оправдание болезни, было обмотано косынками, говорил он нарочито хрипло, часто откашливался в бумажку и, скомкав, швырял эти бумажки вокруг себя.

— Прожектер вы, батенька, — сказал он, клокоча ожиревшими бронхами. — Помню, и я вот, как вы, был еще молоденек. И так уж мне хотелось проекты писать! Два сочинил даже. На гербовую бумагу истратился…

— Ну, и как же?

Симон Гераклович тускло посмотрел на своего помощника.

— Взгрели, — ответил просто. — Каждому сверчку — по своему шестку. И правильно! Что вы на киргизят то смотрите? Любите вы их, что ли? Нет… Ну и плюньте! Жена есть? Вот и любите ее, пока она молода и красива. А остальное… тьфу, яйца выеденного не стоит!

Возвращаясь от губернатора, Мышецкий раздумывал об усыплении старости. Нет, конечно, он тоже не избежит познания этих недугов — застоя мысли, ожирения интеллекта, затвердения сердца. И потому именно сейчас, пока он молод, надо сделать как можно больше хорошего, честного, полезного для людей.

И ему вспомнилось неожиданно — забытое, давнее:
И уж отечества призванье

Гремит нам: «Шествуйте, сыны!..»
Коляска, пронырнув под воротами, вкатилась в город. Вытянулся городовой у первого кабака, и под копытами гарцующих лошадей застучали булыжники новенькой мостовой. Стало на миг почему то печально: сколько было истрачено пылу и слов только на то, чтобы заставить людей уложить один к одному булыжники.

Ну, вот он и проехал, — ничего не скажешь, гладко, спокойно, как по маслу, а дальше — что?

«Боже, — вздохнул Мышецкий печально, — а что великого я смогу вспомнить под старость?»

— Тпррру у, — ответил кучер. — Приехали…

Едва он шагнул из коляски, как его сразу же оглушил рев голосов, визги баб, детский плач. Мышецкий заткнул уши мизинцами, и два пристанских жандарма, размахивая кулачищами, пробили перед губернатором тесный коридор, быстро сомкнувшийся за его полусогнутой спиной.

В конторе пароходной пристани Сергей Яковлевич не сразу отыскал Кобзева, зажатого у стола толпою переселенческих старост, которые умоляюще прижимали к груди свои переломленные шапки.

Иван Степанович при появлении Мышецкого спрятал платок — весь в пятнах крови.

— Да нет же пароходов, — расслабленно убеждал он. — Сверху еще не спустились… Вывезем, здесь не оставим!

Мышецкий велел старостам убираться и спросил у Кобзева:

— Кажется, грузите? Какая партия?

— Читинские только.

— А больных много?

— Там отбирают. Прямо на трапе. Студенты.

Сергеи Яковлевич вышел из конторы, и старосты, затоптав ногами цигарки, сразу же обступили его, галдя:

— Ваше благородье, нас кагды? Эвон, поистрепались… Детишек хороним, деньжата усе исхарчили… Помираем!

Мышецкий прошел через них — глухо и слепо, выдрав полы своего пальто из грязных армяков и чуек.

А на пристани творилось что то невообразимое. Лохматая, трясущая своими пожитками, яростная толпа ломила по сходням на баржи. Под напором тел хрустели поручни, рискованно прогибались над водой доски сходен, орали поднятые над толпой младенцы.

— Андрюха а, — взлетел чей то вопль, — не выдавай!

— Не пущають…

— Кто не пущает?

— Флотский держит…

— Ванька, где ты? Ванюша!

— Господи, спаси нас, царица небесная…

Мышецкий остолбенело наблюдал эту картину издали.

Люди, ослепленные стародавней мечтой, готовы были проломить каменные стены. Где то за лесами, за горами, в дымке золотых надежд, лежала счастливая землица: мужик получит там целых пятнадцать десятин, три года не будет страдать от налогов, оттуда его не возьмут в солдаты, там нет станового и помещика…

— Ломи! — кричали читинские. — Гуртом, родимые…

И толпа наседала, медленно заполняя собой трюмы баржи; старухи тянули внуков, болтались головенки детишек; расправив груди, перли вперед раскрасневшиеся мужики и парни.

И — как сверкающее знамя будущего уюта и благополучия — проплывал над головами чей то ярко начищенный самовар.

Сергей Яковлевич с трудом перебрался на палубу. Полупьяный матрос, щелкая на счетах, пропускал мимо себя переселенцев. Люди, как мешки, сваливались в черную утробу баржи, а матрос — знай себе — звонко отбивал на костяшках:

— Двести пятнадцатый… двести шашнадцатый… Эй, баба! Не напирай, а то сейчас в воде заиграешь!

Два студента медика, стоя у входа на трап, хватали детей. Один привычно задирал голову ребенка, жестко стискивал ему челюсти. От боли ребенок раскрывал рот, и тогда второй студент лез ему в горло деревянной дранкой.

— К свету! — орали медики. — Шире, шире…

Ребенка, если он оказывался здоров, тут же отбрасывали в сторону трюма, и тут же хватали за голову другого:

— Шире, шире… Так, следующего!

Но иногда, расцарапав дранкой горло, кричали:

— Эй, чья девчонка? Твоя? Сходи обратно — скарлатина! Следующего… шире, шире!

Мужицкое барахло летело обратно на берег. Толпа сминала под ногами ватрушки, купленные на последние гроши, хрустела позолота иконки, взятой в дорогу. И тогда костлявая баба, уже близкая к безумию, впивалась когтями в голову девочки, выла истошно:

— Проклятая! И на што ж эта мука такая? У сех дети как дети, а ты… Куды же нам теперича то?… Кака така скарлатина? Пошто у других — эвон — нетути?.. Ы ы ы… ы ы ы!

Хозяин семейства (под ударами матросских кулаков) остервенело пробивался к Мышецкому, бухнулся перед ним враскорячку, смотрел снизу — так, что разрывалось сердце от жалости:

— Ваш скородь! Смилуйтесь… Мы же читинские! От самого Курску путь держим… Не сумлевайтесь: я девку то уж подправлю… Или уж так и пропадать нам?

— Не могу, братец, — отстранялся Мышецкий. — Что поделаешь? Я же не врач. А если помрет в дороге?

— И пущай сдохнет, — сатанел от горя мужик. — Я ее, хворобу, здеся и придушу… Только пустите… Податься то боле нам некуда! Погиба а ем…

Подходили матросы, брали мужика за шиворот и, ни слова не говоря, выкидывали его на пристань. И подбирал мужик свое помятое барахлишко, мрачно матерился и плакал…

Но вот матрос отбил последнюю костяшку и заорал, выпучивая глаза, словно баржа тонула под ним:

— Закрой трюмы! Дале местов нету… Другие — жди! Силком вышибли из под ног людей сходни и сразу отплыли на середину реки. Только из трюмной ямы еще долго надрывался чей то пронзительный голос:

— Ванька! Где ты, родимый?.. Ванюша!

А на берегу с мешком на плечах метался мужик:

— Здеся! Куды т, твою мать… Стой, холява! Это што же выходит? Меня то, главного, и не взяли… Дуняшка, здеся я, здеся… Останови машину!

И смех и горе. Сергей Яковлевич велел подобрать мужика на баржу, а сам съехал на берег. Вернулся он в контору потрясенный и взмокший от пота. Увиденное превзошло все его ожидания.

Он так и сказал об этом:

— Ну с, Иван Степанович, за подобное можно вешать!

Тут же оказался и Ениколопов, который не отказал себе в удовольствии съязвить.

— Кого прикажете повесить первым? — спросил он.

— Этого я не знаю, но люди…

— Панургово стадо! — снова клином вошел в разговор Ениколопов. — Разве же это люди?.. К осени это стадо двинется обратно, уже побывав на тех местах, к которым оно сейчас так стремится!

Кобзев смотрел на реку, невкусно жевал бутерброд и не вмешивался в разговор. Сергей Яковлевич дольше обычного протирал стеклышки пенсне. Следовало бы ответить этому зарвавшемуся эсеру похлеще, но он решил сдержать себя:

— Знаете, господин Ениколопов, иногда я удивляюсь вам… Мои взгляды на русский народ, хотя и не осмеливаюсь я причислять себя к революционерам, все таки выше и чище ваших. И вы не должны позволять себе сравнивать этих несчастных с панурговым стадом!

Ответ Ениколопова прозвучал несколько неожиданно.

— А я, — сказал он спокойно, — совсем не считаю, что нашему народу нужна революция. Дайте ему только набить брюхо кашей, и он будет доволен любой властью!

Мышецкий пожал плечами:

— Тем более непонятно. С такими то взглядами… Как же вас угораздило попасть в мою губернию на правах ссыльного и поднадзорного?

— Революция нужна только для остро мыслящих, — огрызнулся Ениколопов. — Только эта категория людей способна оценить в полной мере сладостное состояние внутреннего раскрепощения…

Сергей Яковлевич, наконец то, кончил протирать пенсне:

— Тогда, простите, зачем же устраивать эту кутерьму? Для кучки мыслящих? А куда же — мужик?

— А мужику, — весело ответил Ениколопов, — мы насильно впрыснем в задницу прививку свободолюбия и демократии! Мы, социалисты революционеры, знаем секрет одной вакцины…

Кобзев завернул в газету остатки недоеденного бутерброда.

— И держите в тайне? — вдруг усмехнулся он.

— Нет, — резко повернулся к нему Ениколопов. — Почему же в тайне? «Земля и воля» — вот магические слова, способные перевернуть Россию…

Сергей Яковлевич не спеша натянул перчатки. Отогнутым за плечо большим пальцем он указал на реку, где качалась, вправленная в синеву, баржа с переселенцами.

— Вот эти люди, — произнес он, — знают лучше вас, чего они хотят… И я, господин Ениколопов, отказываю вам в своем уважении!

— Впрочем… — нахмурился Ениколопов.

Но Мышецкий не дал ему договорить.

— Впрочем, — досказал он, — вы и не нуждаетесь в моем уважении. Ведь ваша специальность как раз — губернаторы!

1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   40

Похожие:

Книга первая. Плевелы iconИстория башкир
Первая книга напечатана во времена Российской империи, а вторая в советский период. Первая книга написана на общем для народов Урало-Поволжья...
Книга первая. Плевелы iconКнига первая часть первая
Охватывает; без постижения существования невозможно постичь истину
Книга первая. Плевелы iconРуководство по древнему искусству исцеления «софия»
Для получивших настройки эта книга руководство для практикующих и обучающих Рейки. Это первая книга, в которой для западных целителей...
Книга первая. Плевелы iconРуководство по древнему искусству исцеления «софия»
Для получивших настройки эта книга руководство для практикующих и обучающих Рейки. Это первая книга, в которой для западных целителей...
Книга первая. Плевелы iconКнига первая (А) глава первая
И дети первое время называют всех мужчин отцами, а женщин матерями и лишь потом различают каждого в отдельности
Книга первая. Плевелы iconКнига первая глава первая
И дети первое время называют всех мужчин отцами, а женщин матерями и лишь потом различают каждого в отдельности
Книга первая. Плевелы iconМетафизика книга первая глава первая
И причина этого в том, что зрение больше всех других чувств содействует нашему познанию и обнаруживает много различий [в вещах]
Книга первая. Плевелы iconКнига первая. Общее введение в чистую феноменологию От редактора...
Э. Гуссерля. Одновременно в издательстве Макса Нимейера вышло отдельное издание работы, которая затем — практически без изменений...
Книга первая. Плевелы iconКнига первая. Книга о счастье и несчастьях 1 «Николай Амосов. Книга о счастье и несчастьях.»
Известный хирург, ученый, писатель, Николай Михайлович Амосов рассказывает о работе хирурга, оперирующего на сердце, делится своими...
Книга первая. Плевелы iconКнига первая. Падение хаджибея часть первая I. Издательство художествнной литературы «дніпро»
Ясновельможный пан Тышевский в этот день так и не заглянул во флигелек усадьбы, где жили особо приглянув­шиеся ему девки-крепачки....
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница