Книга первая. Плевелы


НазваниеКнига первая. Плевелы
страница33/40
Дата публикации10.06.2013
Размер5.25 Mb.
ТипКнига
userdocs.ru > Право > Книга
1   ...   29   30   31   32   33   34   35   36   ...   40
^

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ



1


Сергей Яковлевич присел, подставляя плечо, и гроб с телом губернатора сразу же навалился на него — даже хрустнуло что то в ключице. Лицо невольно перекосилось от боли, и Мышецкий заметил в толпе испуганные глаза Алисы.

Слева от него занял почетное место предводитель дворянства, и Мышецкий шепнул ему:

— Заносите, Борис Николаевич, свой край… Вот так!

Молодой Иконников подскочил сбоку, чтобы помочь, Сергей Яковлевич сказал ему:

— Уже легче… Спасибо, Геннадий Лукич!

Полицмейстер выбивал каблуком защелки в дверях, чтобы расширить парадный выход. С улицы наплывала музыка траурного марша.

— Господа, господа, — суетился Чиколини. — Дорогу… я пра ашу вас!

Гроб вынесли из дверей Дворянского собрания. В последний раз вышел Симон Гераклович из этого дома, где столько им было съедено, выпито, сыграно и станцовано. На солнце, среди цветов, блестела томпаковая голова покойного, вся в порезах от осколков бомбы; глазные впадины Влахопулова залепили пластырем. Обезображенные взрывом руки были обмотаны бинтами.

— Пра ашу, господа… пра ашу! — Бруно Иванович, орудуя концами ножен, раздвигал толпу, стоявшую возле крыльца.

Мышецкий в свободной руке нес шляпу, перевитую траурной лентой. Нащупывал ногой ступеньки подъезда. Прямо в лицо ему ударило вспышками магния, и уренские фотографы спешно убрали перед процессией треноги с аппаратами.

Зазвенели колокола, соборный архидиакон распахнул волосатую пасть, в которой ярко вспыхивал на солнце золотой зуб:

— При и ити има ать сын человеческий!..

Казаки на лошадях замкнули кортеж в кольцо, блестели трубы военного оркестра, выдувавшие в пыльное небо печальные завывания смерти.

— Кто назначен в герольды? — суетился Чиколини. — Господа герольды — вперед!

Впереди процессии выстроились «герольды», чтобы нести ордена покойного, возложенные на черные бархатные подушки. Боровитинов гордо пронес перед толпой знаки Анны второй степени. Отребухов — Владимира с бантами. Тенишев — орден Белого орла. Замыкал эту цепочку Василий Иванович Куцый, удостоенный чести прошествовать со значком «XXX лет беспорочной службы».

Гроб установили на траурной колеснице, и она тронулась в путь, ведомая шталмейстерами, избранными из купеческой курии. Сущев Ракуса пристроился возле Мышецкого, вытер глаза платочком.

— Горе то какое, — сказал он, — горе… Будь я тогда в городе, и они, уверяю вас, князь, не осмелились бы на это безмерное злодейство!

Он сунул в руку Мышецкому свежую листовку в четвертушку бумажного листа, отпечатанную на гектографе — с тусклым оттиском, — видно, под конец тиража. Сергей Яковлевич прочел:

«Уренская организация большевиков сим объявляет, что она не имеет никакого отношения к неоправданно жестокому и подлому убийству из за угла губернатора статского советника С. Влахопулова. Это дело рук отщепенцев Революции Грядущего, политических недоучек и обанкротившихся авантюристов. Большевики изберут для себя разумный способ борьбы для обретения прав трудящихся».

— Не будем выискивать виноватых, — сказал Сергей Яковлевич. — Покойный (вы сами знаете) менее всех нас заслужил такую смерть. Мы с вами, полковник, более его повинны в подписании того приговора…

Всю дорогу до кладбища гроб с телом Влахопулова провожали обыватели: торговцы, нищие, мясники, солдаты, кожемяки, дворники, булочники. Многие даже плакали, и Мышецкий вдруг подумал, что Симон Гераклович — не в пример ему — был отлично хорош для этих мещан: он никогда не мешался в их сытенькую, гаденькую жизнь — оттого то и не мог быть плохим…

Сергей Яковлевич отыскал Алису в толпе, стиснул руку жены в своей руке.

— Уедем отсюда, — попросила она его.

— Некуда, дорогая, — ответил Мышецкий. — Теперь в России всюду одинаково, моя любовь…

Активного участия в погребении он не принимал. Велел только выгнать из могилы лягушек и отошел к ограде, тихо заплакав. Запомнились ему эти лягушки да полковник Сущев Ракуса — с гвоздями в зубах и с молотком в руке. Словно не доверяя никому, губернский жандарм самолично заколотил гвозди в крышку губернаторского гроба, махнул могильщикам:

— С богом… опускайте! — И тоже отошел в сторонку…

Стал накрапывать дождь. Торжественная церемония была скомкана. С кладбища многие вернулись в Дворянское собрание, где был накрыт стол для поминок. Смотрели со стен почерневшие от старости лики былых уренских губернаторов.

Сергей Яковлевич глотал рюмку за рюмкой, и скоро — в его пьяном представлении — предшественники выступили из бронзовых рам, что то знакомое просветлело в древности красок, и совсем неожиданно прозвучал над столом тризны смешок Мышецкого.

«Да это же — Баклан Иван Матвеич, что переломлен был пополам во время бури. А вот тот — головастик в паричке набок? Ба, да это же сам Брудастый, который привел недоимки в порядок. А вот и князь Микеладзе, Ксаверий Георгиевич, столь охочий до женского полу, что увеличил население Уренской губернии почти вдвое. Рядом с ним — Беневоленский, товарищ Сперанского, переводчик Фомы Кемпийского, который ввел в употребление, яко полезные, горчицу и лавровый лист. И, наконец, Угрюм Бурчеев, прохвост бывый, разрушил старый Уренск и построил его на новом месте!»

Ожили его предтечи, залоснились щеками, запахло от них ламушем и прованским маслом, зашелестели листы недоимок, собранных на буженину и гуся с капустой.

«А где же я сам?.. Меня пока здесь еще нет. Но тоже б уду!..»

— Буду, — хихикнул князь.

— Воздержитесь, — шепнули ему доброжелательно.

А за столом говорили глупости. И распинался Атрыганьев.

— Смерть вырвала из рядов российского дворянства верного слугу царя и народа!

Ему тоже предложили сказать что либо в память покойного, и Сергей Яковлевич поднялся над столом, оглядел чавкающие сладкую кутью лица.

— Господа, — начал он, — мне думается, что Россия устала жертвовать. Я не говорю уже об этой глупой войне, уносящей тысячи жизней… Сегодня в скорбный синодик имен, павших на кровавом пиру общественных раздоров, вписано еще одно имя — имя нашего незабвенного Симона Геракловича!

Мышецкий и не заметил, как его пьяно повело в сторону. Конкордия Ивановна осторожно поддержала его по старой дружбе:

— Что вы, князь!

Но говорил Сергей Яковлевич гладко:

— Скажите, есть ли предел злодейству? Доколе же, господа, несчастную Россию будут потрясать взрывы и выстрелы? Кровь разлагает вширь и вглубь. Вчера в Одессе гимназист Гольштейн подорвал бомбой учителя латыни, который поставил ему двойку. Агонизировать далее — преступно… Пора уже нашему правительству одуматься! Пора дать права конституции, которая очистит нас от дурной крови… Которая примирит вековечную вражду между обществом и правительством!

Кто то сильно дернул его за фалду фрака, но Мышецкий даже не обернулся, чтобы посмотреть на дерзкого.

— Конституция! — выкрикнул он, расплескивая вино. — Вот, господа, единственная панацея ото всех бед России — страны, народ которой заслуживает лучшей доли!.. Прости нас, дорогой Симон Гераклович, мы склоняем свои головы над твоим прахом.

Это была первая политическая речь, которую он произнес в своей жизни. Мышецкий снова заплакал, и Сущев Ракуса вытащил его из за стола, как неисправимого ребенка, опять напакостившего в присутствии гостей.

— Пойдемте, князь, — дружески уговаривал его жандарм. — Нехорошо получается. И не надо пить больше… А то ведь вы уже до конституции договорились! Слава богу, что люди то мы все свои, да и я вас знаю. Не дам в обиду… А случись здесь капитан Дремлюга — так ходить бы вам, князь, в красных либералах!..

В парадном зале стоял под хорами подтянутый, как солдат, Ениколопов, дымил в одиночестве папиросой. И спьяна Мышецкого сразу же понесло.

— А а, — закричал он, — и вы здесь?! Не ваших ли рук это черное дело? Как вы осмелились явиться сюда, на эту скорбную тризну?

Ениколопов выступил вперед — из тени под хорами:

— Я дворянин, как и вы, князь! Извольте не забываться…

Сущев Ракуса встал между ними, раскинув руки:

— Господа, прошу вас — без скандала… Вадим Аркадьевич, вы мне очень нужны: пройдите в боскетную! Сергей Яковлевич, а вы лишку выпили… Нельзя же так, господа!

Полковник провел Мышецкого в читальную комнату, где не было ни души. Бережно усадил князя на диванчик, откупорил перед ним бутылку зельтерской, выгнал из бокала сонную муху…

— Отдохните, — сказал жандарм. — Я навещу вас…

Между тем Ениколопов прошел в боскетную, со злостью растер в пепельнице окурок. Вынув браунинг из заднего кармана, он переложил его в карман наружный, потом отодвинул защелку на окне, перекинул ноги через подоконник и спрыгнул в сад.

Затрещали раздвигаемые кусты, и перед Ениколоповым выросла массивная фигура Дремлюга.

— Какая приятная встреча, Вадим Аркадьевич! — расцвел в улыбке жандарм. — Куда это вы так спешите?.. Нехорошо, нехорошо! Аристид Карпыч ведь ждет вас…

Ениколопов метнулся к дверям, но Дремлюга уничтожил его словами:

— Нет, нет, Вадим Аркадьевич, окно еще открыто. Если угодно, я вас подсажу…

Униженный донельзя, Ениколопов с руганью влез обратно в окно. Сущев Ракуса уже поджидал его, сидя за круглым столиком для шахмат, и выговорил с неудовольствием:

— Вадим Аркадьевич, что вы школьничаете? Казалось бы — серьезный человек… Ай я яй! Да вот, кстати, оружие — на стол, — тихо, но грозно закончил полковник.

Браунинг тупо ткнулся в шахматную доску. Тогда Аристид Карпович брякнул с ним рядом свой здоровенный «бульдог» медвежьего калибра. Но оружие недолго лежало между ними. Один замах руки — и «бульдог», и браунинг полетели в угол, кувыркаясь по полу.

— Вот так, — сказал жандарм. — Садитесь напротив меня. Будем говорить начистоту, как молочные братья.

Ениколопов сел — он медленно покрывался холодным потом.

— Это не мы убили Влахопулова, — заговорил он первым, не выдержав такой гонки событий.

— А я, голубчик, знаю, что не вы… Но — кто?

— Мы… — затравленно огляделся эсер. — Мы… не мы…

Жандарм раскурил папиросу и дал спичке сгореть до конца:

— Пардон, но кто же это — «вы»?

— Вы, полковник, знаете, что я социалист революционер.

— Допустим. Так. Дальше.

— Мы, эсеры, все таки достаточно разумны…

— Да не топчитесь! Дальше.

— И мы не рубим сучья налево и направо…

— Кто убил Влахопулова? — повторил Сущев Ракуса.

— Только не мы…

Аристид Карпович встал, перегнулся через стол и влепил эсеру звонкую пощечину:

— Дворянину тамбовскому — от дворянина виленского!

Ениколопов густо покраснел вспылил.

— Свинья ты! — сказал он. — Свинья… Погоди: еще придет день…

— Верно, — улыбнулся жандарм. — В прошлом году в Чернигове завелась одна свинья, которая провалила боевую организацию эсеров. Я даже знаком с этой свиньей, которую сослали в Уренск под мой надзор… Дальше!

Ениколопов посмотрел в угол, где валялись револьверы.

— Ладно, — вдруг выпрямился он. — Мне их беречь нечего. А вам жрать тоже ведь надобно, я понимаю…

— Дальше!

— Ну и жрите себе на здоровье, — заключил Ениколопов. — Бомбу подкинули ультра…

— Какие?

— Ультраанархисты. Мы программы этой не признаем, и мне их не жалко. Они только путаются под ногами…

— Однако угрозы исходили от вашей уважаемой партии?

— Липа! — ответил Ениколопов. — Мы тоже не дураки, чтобы рвать бомбу под каждым… Что вы так смотрите на меня? — выкрикнул эсер. — Я тоже могу ответить на пощечину!

— Смотрю… верно! А ты здесь зажрался, Вадим Аркадьевич. Неплохо тебе в нашем Уренске… А?

Ениколопов двумя нервными щелчками пальцев убрал под рукава белоснежные манжеты, гремящие от крахмала:

— Слушайте, Аристид Карпович, что вам угодно?

— Давай вываливай, — грубо ответил Сущев Ракуса. — Я тебя слишком хорошо знаю… Ультра, говоришь? Ну черт с ними, пусть ультраанархисты! Не скажешь — я тебе устрою барскую жизнь.

— Бездоказательно, — огрызнулся Ениколопов…

— Что? — засмеялся жандарм. — Ты не финти… Отправлю вот прямо из этой комнаты! Топай…

— Не посмеете, — возразил Ениколопов.

Аристид Карпович прижал его своим тяжелым взглядом.

— Слушай! — сказал он. — Я закую тебя в кандалы на пять… Нет, даже на четыре звена! Ты пройдешь у меня по этапу до самой Вологды шажками мелкими мелкими… А в Вологде у меня старый друг, жандармский полковник Уланов, черкну ему словечко — и тебя погонят до Красноярска. А из Красноярска я выпишу тебя обратно в Уренск… Вот будет прогулочка! Заодно посмотришь, чем живет и дышит вольнолюбивая Россия…

— Отстань ты от меня, — не выдержал Ениколопов. — Что тебе надо… сволочь? Чего пристал, голубая шкура?

— Листок бумаги, — велел жандарм. — У тебя найдется?

Врач достал из нагрудного карманчика рецептурную книжицу, вырвал чистый бланк. Швырнул его жандарму.

— Давай, — сказал полковник. — Быстренько… А потом пойдем вместе на поминки и напьемся, как старые добрые свиньи!

— Но я могу быть уверен…

— Да хватит уже! — ответил жандарм. — Что ты гувернантку то из себя строишь? Будто я тебя не знаю… Или тебе пилу напомнить?

— Но вы обещаете мне…

— Ничего я тебе не обещал и не обещаю! Вот назови сначала бомбистов, а потом проси, что хочешь… Или — в четыре звена, подкандальник в правую ручку, и — пошел по канату!

— Мерзость! — выругался Ениколопов. — Ладно, пиши… Пиши, мне их не жалко. Я не могу разделять их программы… Совсем осатанели! Им бы рвануть сначала тебя, а потом уже Влахопулова. Дураки, молокососы!

— Время не ждет, — торопил жандарм. — Да и выпить хочется. Давай…

— Пиши: Остапчук Герасим, без определенных занятий, проживает в номерах вдовы Супляковой…

— Валяй дальше, — подстегнул жандарм, наслаждаясь.

— Зудельман Исайка, портной, свое дело на Пушкинской…

— Давно догадываюсь. Дальше!

— Гимназист Борис Ляцкий, сын инспектора…

— Сопляк, — заметил жандарм. — Отца жалко, уважаемый человек. Мать достойная женщина… Все?

В лице Ениколопова что то изменилось:

— Нет, еще один.

— Кто?

— Санитарный инспектор… Борисяк!

Аристид Карпович отбросил от себя карандашик.

— А вот это уже неблагородно, — сказал он с упреком. — Чтобы разрешить партийные разногласия и убрать своего противника, совсем незачем прибегать к помощи корпуса жандармов его императорского величества. Борисяк со своими марксистскими кружками далеко от меня не ускачет. Придет время! Но сейчас то он — тихий. Книжки читает… Стыдитесь, дорогой Вадим Аркадьевич! Нехорошо с. Все таки — дворянин…

Они снова перешли на «вы».

Ениколопов поднял с пола оружие, уверенно сунул в карман свой браунинг.

— Обычно, господин полковник, — сказал он с усмешкой, — такие вещи оплачиваются. И — неплохо!

— Идите вы, сударь, к такой то матери, — ответил жандарм вежливо. — Есть люди, которых я покупаю за кусок хлеба Ну а вы то и так хорошо живете!..

Мышецкий успел уже вздремнуть, когда чья то прохладная рука легла на его воспаленный лоб. Он поднял голову — перед ним стояла Конкордия Ивановна (тоже не последнее лицо в этой картине «глуповского междоусобия»).

— Что вам, дорогая? — тихо спросил Мышецкий.

— Вы уже вступили, князь, в новую должность?

— Да, вступил. Временно.

— А кто же теперь будет «вице»?

— Атрыганьев. Тоже — временно.

— Все временные. Одна я здесь — вечная, — ответила женщина и, нагнувшись, поцеловала его долгим, стонущим поцелуем…

Разморенный от вина и слез, Сергей Яковлевич даже не заметил, как Монахтина удалилась. А когда снова открыл глаза — перед ним сидел уже Сущев Ракуса. Жандарм был пьян в стельку, но язык у него был подвязан по прежнему крепко.

— Ениколопов то, — сказал он, — отомстить мне возжаждал за что то. Решил споить меня! Бутылки по четыре вылили. Теперь он там под столом валяется, как свинья, а я здесь, дорогой князь, перед вами… Аки голубь!

Он набулькал себе зельтерской, посмотрел на бегущие со дна бокала веселые пузырьки.

— А здорово бабахнуло! — вдруг сказал полковник. — В целом квартале — стекол как не бывало… Это не динамит и не «гремучка». Видать, немецкая химия… Дремлюга то здорово прокакал!.. Вы, князь, протрезвели, душа моя?

— Да, ничего. Но что мог сделать ваш Дремлюга?

— Что? Да он, подлец, никого вдогонку не послал.

Сергей Яковлевич посмотрел на жандарма с удивлением:

— А разве…

— Только так, — опередил его жандарм. — Вы думаете, князь, за вами никто не едет? Оглянитесь!

— Ну, я оборачивался! И не один раз.

— И никого не видели?

— Никого.

— Вот и отлично. Значит, ваш покорный слуга наладил охрану, которой вы даже не замечаете…

Аристид Карпович отхлебнул зельтерской, замурлыкал:
Эта песня без конца,

начинай сначала:

лавров ждешь ты для венца.

Лавры — в суп,

тебе — мочала…
Сергей Яковлевич окончательно протрезвел:

— Хватит, полковник. Лучше скажите, что будет дальше?

— Дальше? Смею заверить ваше сиятельство, что впереди нас ожидают великие события!..

1   ...   29   30   31   32   33   34   35   36   ...   40

Похожие:

Книга первая. Плевелы iconИстория башкир
Первая книга напечатана во времена Российской империи, а вторая в советский период. Первая книга написана на общем для народов Урало-Поволжья...
Книга первая. Плевелы iconКнига первая часть первая
Охватывает; без постижения существования невозможно постичь истину
Книга первая. Плевелы iconРуководство по древнему искусству исцеления «софия»
Для получивших настройки эта книга руководство для практикующих и обучающих Рейки. Это первая книга, в которой для западных целителей...
Книга первая. Плевелы iconРуководство по древнему искусству исцеления «софия»
Для получивших настройки эта книга руководство для практикующих и обучающих Рейки. Это первая книга, в которой для западных целителей...
Книга первая. Плевелы iconКнига первая (А) глава первая
И дети первое время называют всех мужчин отцами, а женщин матерями и лишь потом различают каждого в отдельности
Книга первая. Плевелы iconКнига первая глава первая
И дети первое время называют всех мужчин отцами, а женщин матерями и лишь потом различают каждого в отдельности
Книга первая. Плевелы iconМетафизика книга первая глава первая
И причина этого в том, что зрение больше всех других чувств содействует нашему познанию и обнаруживает много различий [в вещах]
Книга первая. Плевелы iconКнига первая. Общее введение в чистую феноменологию От редактора...
Э. Гуссерля. Одновременно в издательстве Макса Нимейера вышло отдельное издание работы, которая затем — практически без изменений...
Книга первая. Плевелы iconКнига первая. Книга о счастье и несчастьях 1 «Николай Амосов. Книга о счастье и несчастьях.»
Известный хирург, ученый, писатель, Николай Михайлович Амосов рассказывает о работе хирурга, оперирующего на сердце, делится своими...
Книга первая. Плевелы iconКнига первая. Падение хаджибея часть первая I. Издательство художествнной литературы «дніпро»
Ясновельможный пан Тышевский в этот день так и не заглянул во флигелек усадьбы, где жили особо приглянув­шиеся ему девки-крепачки....
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница