Книга первая. Плевелы


НазваниеКнига первая. Плевелы
страница40/40
Дата публикации10.06.2013
Размер5.25 Mb.
ТипКнига
userdocs.ru > Право > Книга
1   ...   32   33   34   35   36   37   38   39   40
8


Рано утром этого же дня, когда в городе еще все было спокойно, Огурцов надел чистую рубашку, затеплил свечу перед иконой и тронулся в героический путь.

По мере приближения к заставе все чаще стали встречаться люди, вступившие на стезю народной трезвости. За городом примкнули к толпе мужики из соседних деревень, плакали бабы, надеясь на чудо. Шли как на праздник — с песнями и гармошками.

И палило над извечным русским горем великолепное, щедрое русское солнце…

А вот и первый кабак. Народ куражился возле приветливо раскинутых дверей, ломался и кочевряжился перед собственной слабостью:

— А вот и выпью… А вот и нет! А што мне? Я человек слободный!

И выли бабы. Рыбкой заскакивали пьяницы в «монопольку», выходили, посоловев, вытирая губы подолами чистых рубах.

— Дальше… Трогай, паря! За дубками ишо причастимся. Покедова то зарок не даден. Ей пра, и согрешим…

Огурцов тоже не устоял — выпил, закусил ватрушечкой. Шли далее, сбиваясь с стадо, баламутя дорожную пыль. И вязли в этой пыли неумные песни. Ослабших по дороге, после неоднократных «причастий», кидали в телеги навалом, как поленья. Дребезжали по каменюгам колеса, болтались головы, как подсолнухи.

Огурцов пристроился в ногу с одним оборванцем, который неожиданно поцеловал старого пьяницу и признался, что он последователь Шопенгауэра.

— Вы можете презирать меня, — сказал он, заплакав, — но я ничего не могу с собой поделать. Как хотите, но у меня чисто индуктивный метод мышления!

— Ничего, — ответил Огурцов, — это пройдет. С кем не бывает?.. Только бы до заимки дотянуть. Там, говорят, еще не берут зарока!

И до самых монастырских ворот не брали зарока. А потому, когда прибыла толпа жаждущих исцеления, монахи часа два трудились в поте лица своего, сортируя мертвецки пьяных… Поклали на лужайке рядами, перекрестили и оставили с богом.

— До завтра отойдут… Готовь бланку писать!

Огурцов проснулся среди ночи от собачьего холода. Встал, огляделся. Не сразу и понял, где находится. Какие то фитили горят, рядом храпит «последователь Шопенгауэра». Блестят под луной гладкие плиты монастырских дорожек.

— Похмелиться бы… — зябко вздрогнул старик.

— А эвона, — подсказали ему. — Иди к монахам. Только постучись в просвирную тишком. Поднесут, коли деньги имеешь…

Побрел Огурцов в просвирную. Мати дорогая! Вот где рай то: почти трактир, только подают не половые, а сами монахи.

— Цыц цыц, — говорят. — Не проговорись…

И берут за полсобаки, вестимо, в два раза дороже, чем в «монопольке». Ладно, делать нечего. Так уж на роду написано. Только бы рубль не пропить — иначе зарока не дадут.

Хлебнул Огурцов и определил:

— Разбавлена у вас святой водицей… Рази ж это по божески? Гляди ка, и пробка не та!

Кончилось это тем, что утром, когда погнали на зарок первую партию, дюжий монашек мстительно и грубо отставил Огурцова в сторону:

— Ты еще не тверез. Опохмелись маленько — и приходи во святости…

А деньги то идут. То калачей прикупишь, то в просвирню заглянешь. Монахи и это учли: бойко торговали «заездами». Пьющему человеку обеда не надобно — ему бы только куснуть чего либо, и ладно, сыт по горло.

Мелхисидек был мужик с башкой, сам из мужиков вышел, сам крепко попивал смолоду, — он душу пьяницы на ладони держал. Знал он, что надобно просить за хлеб с Мышецкого, — пьяные люди, как дети малые, — себя не помнят. Зарок не пить лишь обостряет тягу к вину. Да и зарок то ведь не на всю жизнь берется: иной и до города не сбережется — согрешит. Глядь, жена поедом жрет:

— Опять бельма налил! Пошто мне мука дана? Эвона Пантелей то Киковский — дал зарок, как обрезал… А ты?

У у у…

Только на третий день Огурцова допустили до зарока. Впускали в молитвенную партиями — по двадцать человек сразу, чтобы не чикаться с каждым. Читали отходную молитву. Иные плакали: им страшно было.

— …и разрешаются! — закончил монах, стоя на крылечке. «Разрешенных» построили в очередь:

— Тебя как?

— Петров буду. Иван, значит.

— Впервой?

— Чево?

— Впервой подвижничаешь?

— До этого пили с…

— Гони рубль!

— Пожалте.

— Так. Дуй за бланкой!

Каждому выдали по бланку, в котором все было перечислено по порядку: кто такой и прочее. Монастырь выпускал их из своих стен — они спешили по дороге, рассуждая:

— Теперича — домой!

— Баба ждет. Извелась, чай?

— Ей то што, бабе? Нам то вот…

— Тяжело, брат. Сосет, проклятая!

— И чего это в ней есть — в водке то?

— Не говори, милок!..

— Ой, выпить бы!

Сидельцы винных лавок встречали их еще издали:

— Ну, как? Разговляться не желательно? Иные тут же и разговлялись. Иные терпели. Огурцов мужественно дошел до города.

В присутствии его встретил Осип Донатович Паскаль.

— А а, сударь, — сказал он, — это вы на меня доносили?

И он больно ущипнул старика. Подскочили другие:

— Шпыняйте его, господа, шпыняйте!..

Ничего не понимая, Огурцов вышел на улицу. Добрел до первого трактира, придвинулся к стойке.

— Федька, — сказал он, — плесни…

И запил горькую.

9


Накануне этого дня Сергей Яковлевич Мышецкий сидел в своем кабинете, дверь растворилась, и на пороге появился лощеный франт Пшездзецкий, когда то встречавший его на въезде в Уренскую губернию.

«Секретарь сенатора Мясоедова, он, кажется, сделал неплохую карьеру?..»

— Витольд Брониславович? — сказал Мышецкий, напрягая память и поднялся навстречу новой бюрократической звезде.

Пшездзецкий небрежно уронил на стол свой ярко зеленый портфель, на котором блестела платиновая дощечка с надписью: «От благодарных сослуживцев».

— Что вы тут натворили, князь? — спросил чиновник.

— Это ревизия?

— Пока еще нет. Только предварительная комиссия…

Со стороны депо простучало двумя выстрелами подряд.

— Стреляют? — поежился Пшездзецкий.

— Иногда, — мягко улыбнулся Сергей Яковлевич. Витольд Брониславович был строго официален. Покопался в своем портфеле, сказал:

— Знаете, сколько накопилось на вас доносов в министерстве со дня вступления вами в должность?

— Догадываюсь, что немало.

— Сорок восемь…

— О о, — сказал Мышецкий и потер заболевший висок.

— Что с вами?

— Болит. Вот здесь.

— Ваше положение серьезно, — продолжал Пшездзецкий.

— Я хотел лучше. Только лучше…

— Князь! — пресек его чиновник. — От вас никто не требовал делать лучше. Вам было предоставлено лишь право строго следовать букве законности и порядка! Полюбуйтесь…

Пшездзецкий предъявил ему состав обвинений. Как и следовало ожидать, ничего не забыли, от изгнания Паскаля со службы до последней забастовки — все было учтено и взвешено.

— Я даже не буду читать, — отмахнулся князь. — Здесь восемнадцать пунктов, и мне в любом случае не оправдаться.

— Что это у вас за коммуны в степи? — вдруг спросил Пшездзецкий. — Ваши неуместные поселения особенно взволновали министерство!

— Было бы глупо, — ответил Сергей Яковлевич, — подозревать меня, будто я исходил из каких то социальных учений. Просто я учитывал местные условия.

— Почему у вас такие ненормальные отношения с предводителем дворянства Атрыганьевым? Борис Николаевич — человек вполне умеренных взглядов, служил в лейб гвардии…

Сергей Яковлевич, ничего не ответив, отошел к окну, за которым пролетел однажды мужик, словно приколоченный к распятью.

— Я не виноват, — сказал он тихо. — Если кто и виновен, так это бывший губернатор Влахопулов и губернский жандарм Сущев Ракуса… Оба они, к сожалению, покойники!

Стало на миг тошно от собственной низости, и он махнул рукою, словно открещиваясь ото всего на свете:

— Без працы не бенды кололацы!

Брови Пшездзецкого круто взлетели кверху:

— Князь, вы знаете польский?

— Нет, — повернулся к нему Мышецкий лицом.

— Но сейчас вы что то сказали…

Сергей Яковлевич прошелся вдоль кабинета, задумчиво поправил носком ботинка вздернутый краешек ковра.

— Знаете, — сказал он, улыбнувшись, — был такой юродивый на Руси — некий Корейша, Иван Яковлевич… Грязный, выживший из ума старик. Годами лежал он в собственном навозе и выдавал себя за святого. Так вот, когда его спрашивали о чем то, на что он не мог ответить, тогда он отвечал: «Без працы не бенды кололацы». И люди выискивали в этой фразе потаенный великий смысл!

Пшездзецкий слушал его с большим вниманием, застегнув портфель и отложив его подальше в сторону.

Сергей Яковлевич помолчал немного и продолжил:

— С тех пор прошло немало лет. Это выражение «кололацы» обошло всю русскую журналистику, начиная от Чернышевского и кончая Салтыковым Щедриным и Курочкиным. Об этой фразе существует на Руси целая литература. Эта фраза не выражает никаких определенных понятий, и в этом именно ее отличительное свойство, ее исключительное значение. И когда я сталкиваюсь с этой ужасной бессмыслицей русской жизни, такой несуразной и путаной, я всегда утешаюсь тарабарщиной: «Без працы не бенды кололацы!»

Пшездзецкий посмотрел на свои нежно молочные надушенные руки, пошевелил пальцами.

— Вы ошибаетесь, — сказал он внятно. — В этой фразе есть смысл. И не малый смысл!

— Какой же?

— Это искаженная польская фраза. Ее исказил, очевидно, ваш грязный юродивый.

— И что же говорит эта фраза?

Витольд Брониславович вскинул на князя серые красивые глаза.

— Без труда не будет калача, — ответил он.

После этого в лице Пшездзецкого что то просветлело по человечески, помягчал его голос. Он не поленился встать, положил свою узкую, как у женщины, ладонь на локоть уренского губернатора:

— Ваше сиятельство, я не имею права советовать вам. Но… передо мною вам действительно не оправдаться. Поезжайте в Петербург, скажитесь больным. Найдите связи…

— И бросить все? — спросил Мышецкий.

— И спасти карьеру, — ответил чиновник.

Поздний вечер застал его на вокзале. Вагон первого класса, обитый плюшем, был пуст и темен, как дорогая гробовина богатого покойника. И — никто («Ну, хоть бы одна собака!») не пришел проводить опального губернатора.

Только с третьим ударом колокола заскочил в вагон человек, при виде которого Мышецкий — в ярости и ознобе — оторопел. Тот самый человек, что сначала преследовал его взглядами в «Аквариуме», а потом догонял в пролетке по дороге в цирк. Совсем недавно, на этих днях — перед той постыдной облавой, его позором и срамом…

— Отстаньте от меня! — закричал Сергей Яковлевич в неуемном бешенстве. — Я уже не губернатор! Что вам от меня надобно?

Незнакомец спокойно поставил перед собой чемоданчик, и котелок на его голове вдруг сам собою подскочил над румяной плешью.

— Видите ли, я… клоун, — ответил он, шепелявя. — Вернее, если вы не губернатор, то и я не клоун. Вы же сами, сударь, и изгнали меня из губернии… Не так ли?

«О ужас…»

В пустом вагоне — два человека. Клоун и губернатор.

Сначала губернатор изгнал из губернии клоуна, а теперь и самого губернатора изгнали…

«Как клоуна… как клоуна…» — мучительно переживал Мышецкий, и тело его, большое и сытое, становилось от стыда сугорбым и жалким…

Поезд, наконец, отошел от перрона. Плавно разъехались стрелки перед паровозом, освобождая дорогу на далекий и чиновный север России.

Глухая острожная стена бежала и бежала за окном вагона, дымно пыхнули растворенные арки депо. И вот уже оно — Свищево поле, будь оно трижды проклято!

Но что это? Бродят какие то тени возле могил и бараков. Неужели опять собираются люди, вяжут возы, пеленают детей, чтобы двинуться дальше?..

От земли к земле, от земли к земле.

Мышецкий опустил раму окна, посмотрел назад. Вдалеке оставался Уренск, рассыпавший тусклые огоньки по овражинам. Но вот прояснело небо над городом — рассыпались яркие звезды и потекли вниз, неслышно сгорая.

Жгли фейерверк!

«Где же это? — подумал он и наконец догадался: — Наверное, в „Аквариуме“…»

Бежали притемненные поля. Думалось хорошо и ясно.

Что он сделал за это время? Ничего…

Нет, он не хотел, видит бог, как не хотел, но получилась глупость. Глупость и пошлость.

Кого же обогатил он? Конкордию Ивановну — султана Самсырбая — архиепископа Мелхисидека — чиновника Паскаля — и даже фон Гувениусы, мерзавцы, и те набили себе брюшко.

Думать так думать. Пока думается. Вот так: хорошо и ясно. До конца думать!

Мужикам то ведь он ничего его не дал. Вот разве что по куску земли, которую не сегодня, так завтра выдернут у них из под ног решением сената! И как были они нищими — так нищими и остались.

Зато он имел власть. Много власти…

На горизонте — там, где пропал в потемках Уренск, — еще догорали звезды фейерверка. Кто то пировал в уренской берлоге, хвастал, рассуждал, прикидывал. И, наверное, Конкордия Ивановна спешит сейчас по темным улицам — заплетает паутину.

— Черт с вами, — сказал Мышецкий. — Живите без меня, господа…

Первая остановка от Уренска, и он узнал ее: шелестят голые прутья акаций, тот же самый «холерный» мужик продает колбасу, стоя на перроне.

— А ты, брат, все здесь?

— Я то? А што мне…

Поезд плавно тронулся. Мышецкий захлопнул окно. И замелькала перед ним Россия — как бесконечное Свищево поле.

Пни, кресты, пески, буераки, церквушки.

^ Доколе же?..

Ленинград, 1959 1962


1 Так называемый «третий пункт» — пункт устава чиновной службы, по которому начальник мог уволить подчиненного без объяснения причин его отставки. — Здесь и далее прим. автора.

2 Тюра — обращение киргизов к царским чиновникам.

3 Фонды губернских типографий находились в личном ведении вице губернатора и не были подотчетны.

4 Никитенко обратился к Мышецкому с приветствием римских гладиаторов перед боем: «Да здравствует Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!», на что Мышецкий ответил ему: «Закон суров, но это есть закон».

5 Судьба этого героя схожа с судьбой некоего князя Волконского, жившего тогда под различными именами.
1   ...   32   33   34   35   36   37   38   39   40

Похожие:

Книга первая. Плевелы iconИстория башкир
Первая книга напечатана во времена Российской империи, а вторая в советский период. Первая книга написана на общем для народов Урало-Поволжья...
Книга первая. Плевелы iconКнига первая часть первая
Охватывает; без постижения существования невозможно постичь истину
Книга первая. Плевелы iconРуководство по древнему искусству исцеления «софия»
Для получивших настройки эта книга руководство для практикующих и обучающих Рейки. Это первая книга, в которой для западных целителей...
Книга первая. Плевелы iconРуководство по древнему искусству исцеления «софия»
Для получивших настройки эта книга руководство для практикующих и обучающих Рейки. Это первая книга, в которой для западных целителей...
Книга первая. Плевелы iconКнига первая (А) глава первая
И дети первое время называют всех мужчин отцами, а женщин матерями и лишь потом различают каждого в отдельности
Книга первая. Плевелы iconКнига первая глава первая
И дети первое время называют всех мужчин отцами, а женщин матерями и лишь потом различают каждого в отдельности
Книга первая. Плевелы iconМетафизика книга первая глава первая
И причина этого в том, что зрение больше всех других чувств содействует нашему познанию и обнаруживает много различий [в вещах]
Книга первая. Плевелы iconКнига первая. Общее введение в чистую феноменологию От редактора...
Э. Гуссерля. Одновременно в издательстве Макса Нимейера вышло отдельное издание работы, которая затем — практически без изменений...
Книга первая. Плевелы iconКнига первая. Книга о счастье и несчастьях 1 «Николай Амосов. Книга о счастье и несчастьях.»
Известный хирург, ученый, писатель, Николай Михайлович Амосов рассказывает о работе хирурга, оперирующего на сердце, делится своими...
Книга первая. Плевелы iconКнига первая. Падение хаджибея часть первая I. Издательство художествнной литературы «дніпро»
Ясновельможный пан Тышевский в этот день так и не заглянул во флигелек усадьбы, где жили особо приглянув­шиеся ему девки-крепачки....
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница