Книга первая. Плевелы


НазваниеКнига первая. Плевелы
страница6/40
Дата публикации10.06.2013
Размер5.25 Mb.
ТипКнига
userdocs.ru > Право > Книга
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   40
4


— Смотритель дома призрения, коллежский секретарь Сютаев, Хрисанф Ульянович! Честь имею…

Перед Мышецким стояла, переломленная в низком поклоне, фигура чиновника, и князь смотрел на его бурую шею, покрытую следами незаживавших чирьев. Сергей Яковлевич долго молчал, испытывая терпение Сютаева, но тот все кланялся и кланялся.

Наконец Мышецкому это надоело, и он прикрикнул:

— Ну, хватит! Где у вас тут нужник?

Сютаев оторопел от неожиданного вопроса.

— Нужник, нужник, — повторил князь.

Остерегаясь забегать впереди высокого гостя, с шипящей вежливостью ему показали нужник. Извинились за то, что еще не убрано. Стали звать какого то Митрофана:

— Митрофа ан! Где он, проклятый?.. Чего же он не убрал?

— Сютаев, — позвал Сергей Яковлевич спокойно.

— Туточки, ваше сиятельство.

— Ну, Сютаев, скажите честно: продолжать мне осмотр богадельни или ограничиться выводом на основании той мрази, которую я наблюдал в нужнике?

Снова стали звать легендарного Митрофана:

— Митрофан, Митрофа анушко! Иди сюда, милок… Где же он? Без ножа режет…

Мышецкий остановил ретивость чиновника:

— Митрофан здесь ни при чем. Ладно, так и быть, проведите по комнатам…

Сютаев рассыпался мелким бесом, запричитал речитативом:

— Извольте, князь, извольте. Ваше высокое посещение… Мышецкий шел по лестнице, а его бережно придерживали за локотки.

— Сюда, сюда, ваше сиятельство! В этой комнатке старушки. Есть и дворянки. Благородные люди с…

Вице губернатор осмотрел убогий уют жалкого старушечьего мирка, в котором скорбно увядали напоминания о прошлом — высохшие цветы, семейные альбомчики. Быстро сновали спицы в руках старух, довязывая последнюю пряжу в жизни. Сергей Яковлевич старался смотреть поверх старушечьих голов, чтобы не встречаться с ними глазами, и заметил щели в стенах, залепленные жеваным хлебом.

— Клопы? — спросил он, не желая уйти отсюда молча.

— Что вы, — ворковал Сютаев, — у нас клопов не полагается… Потому как мы строгие. Увидим — и давим с!..

В следующей палате ютились мужчины. Сютаев сразу разлетелся к одному старому солдату на костылях.

— Ваше сиятельство, извольте обратить внимание… Заслуженный ветеран! Еще при Паскевиче, так сказать, пострадал за отечество. Покажи, Степаныч, покажи сиятельству, сколько ты крестов от царя заслужил!

Старик поднялся с койки, уперся в костыли.

— Зачем, — сказал он горько, — зачем кресты мои барину? У него, видать, и своих хватает!

— А ты покажи, покажи, — канючил Сютаев. — Ну, достань свою шинельку из сундучка… Тебя его сиятельство, глядишь, и отблагодарит чем нибудь!

Он кинулся к сундучку, чтобы извлечь оттуда шинель с крестами, но старый ветеран прижал костылем крышку:

— Вот заслужи свои кресты, тогда и показывай… Чего ты ко мне липнешь то?

Мышецкий раскрыл портсигар и протянул его инвалиду:

— Берите, отец… Как вы живете здесь? Мягко ли спится? Вот я смотрю — костыли у вас уж больно старые. Проволочкой то вы их сами перевязали?

— Будут костыльки новые, будут, — не унимался Сютаев. Старик вдруг махнул на него:

— Отойди ты от меня… гнида! В кои веки человек зашел поговорить со мною. Двадцать три года сиротствую здесь и впервой слово людское услышал…

Закончив осмотр «призреваемых по ведомству императрицы Марии Федоровны», князь Мышецкий, почти уже от самого крыльца, вдруг резко повернул обратно — на кухню.

— Стоп! — схитрил он. — А ну ка, пройдем…

Следом за ним вприпрыжку бежал Сютаев:

— Ваше сиятельство, ваше… позволю заметить…

Животом, не совсем вежливо, он пытался оттереть князя от дверей, откуда парило разварным духом пшенной каши.

— Кухонька, — убеждал он, — так себе. А вот здесь, ваше сиятельство, прошу покорнейше… Музей у нас! Ничто выдающееся не пропало… Ложки резные, иконки, крестики…

Но Мышецкий уже распахнул дверь и шагнул на кухню. Возле громадной печи, в которую были вмазаны котлы, возился повар с дерюжинкой на поясе. Сергей Яковлевич успел заметить, что повар растерян, но тут подскочил Сютаев:

— А ты — мешай, мешай кашу то… Ведь густа небось и подгореть может!

— Ой, не провернуть… — крякнул повар.

«Что они, — подумал Мышецкий, — за дурака меня, что ли, принимают?..»

— А что у вас здесь варится?

Сергей Яковлевич подошел к другому котлу и с грохотом отворил дощатую крышку. В пустом котле, свернувшись клубком, сидел на поджаренных пятках какой то благородный старец. Сидел он там, и — ни гу гу!

— Это и есть ваш Митрофан? — сказал Мышецкий. Сютаев открыл рот, даже язык выпал. Со лба повара скатилась в кашу капля пота.

Мышецкий снял пенсне и отчетливо произнес:

— Сезам, отворись!

Старик пробкой выскочил из котла и кинулся бежать, роняя из под зипуна тяжелые свертки. Но его все таки поймали и вернули обратно (вместе с куском сала фунтов на пять, головой сахара и чулочком с сечкой).

— Кто вы, сударь? — спросил Сергей Яковлевич помягче.

Старик взмолился:

— Отпустите с миром… На што я вам?

— Эй, — распорядился Мышецкий, — зовите сюда полицейского чиновника… Он сидит в моей коляске!

Старик бухнулся в ноги, сложил перед Сютаевым ладони:

— Сынок, скажи…

Мышецкий уставился на Сютаева:

— О чем он просит вас?

— Вот крест святой — не знаю…

— Кто вы? — спросил Сергей Яковлевич.

— Да я ж отец его… отец родной!

Сютаев замахал руками, подмигивая рыбьим глазом:

— Что вы, папаша, говорите такое? Какой же отец вы мне?

— Это правда? — спросил Мышецкий.

— Да у меня и отца нет, — возмутился Сютаев. Старик, не вставая с колен, заплакал:

— Да я же вскормил тебя, вспоил. В люди вывел…

— Ваш отец? — строго спросил Мышецкий. Сютаев пожал плечами.

— Впервые вижу, — сказал он.

— Признай! — вопил старик. — Не позорь меня… Господин хороший, — хватал он Мышецкого за полы одежды, — смилуйтесь! Ну, семья… ну, сахарок! Ну, сальца шматочек…

— Вывести его надоть, — засуетился Сютаев. — Где же Митрофан?.. Эй, зовите Митрофана!

— Да оставьте вы своего Митрофана в покое! — взбеленился Сергей Яковлевич.

Теперь он вцепился взглядом в повара:

— Ну, говори!

— Да уж что греха таить… Точно, ихний папашка!

Теперь и Сютаев бухнулся в нога:

— Ваше сиятельство, не погубите. Христом богом прошу. Два годочка осталось до пенсии… пять дочек на выданье. Кормилец вы наш! Сорок два года служу у у…

Старик (отец его) поднялся.

— А а, шукин шын, — прошипел он злорадно. — Зажгло тебе! То то! Господин хороший, плюйте в рожу ему… Доставьте мне удовольствие: плюйте, я один буду в ответе!

Мышецкий поднял ногу и с силой погрузил каблук в дряблое, как тесто, лицо Сютаева. Потом, испытывая почти блаженство, он стучал и стучал каблуком в эту отвратительную мякоть чужого лица, пока на нем совсем не потухли бесстыжие воровские глаза.

— Сорок два года, — сказал, задыхаясь. — Ну и хватит с тебя. Сегодня же — по «третьему пункту». Без прошения!

И — вышел, так что разлетелись полы крылатки. «Семья… пять дочерей на выданье», — машинально пожалел он, но того ветерана на костылях, обвешанного крестами, ему было жаль во сто крат больше…

Не оглядываясь, пригнув голову, он шагал к лошадям.

5


Губернская больница поразила его видом величественного здания — роскошный полупортик, колоннада с капителями, широкая мраморная лестница. На фронтоне, обсиженная голубями, была вылеплена латинская формула:

^ «БОГАМИ СМЕРТИ ВХОД ВОСПРЕЩЕН»

В гипсовых барельефах чеканно выступали почтенные профили — от курчавого Гиппократа до лысенького Пирогова. Не хватало только сказочных герольдов, которые выйдут сейчас из дверей и, вскинув горны, торжественно протрубят о полном исцелении уренских обывателей.

— Даже не верится, — признался Мышецкий.

Однако с парадного подъезда Сергея Яковлевича — увы — не пропустили. Оказывается, двери были заколочены и приперты для вящей внушительности еще ломом.

Какой то служитель, неслышно разевая рот, долго объяснял князю дорогу. Но и во флигелях двери были забиты досками — крест накрест. Пришлось обогнуть всю больницу. Среди помойных отбросов, телег с больными мужиками, поленниц дров князь едва отыскал лазейку.

— Что же вы закрыли парадный ход? — спросил недовольно.

— А на што? — рассудил сторож. — Оно же и больным здесь больше нравится. Потому как с параду они не привыкшие — и пужаются!..

Изнанка больницы не имела ничего общего с ее фасадом (так и С. Петербург, во всю красу и мощь развернутый перед Европой, отличался от своего испода — Уренской губернии). Сергея Яковлевича ошеломили битком набитые палаты, в гулких коридорах болящие лежали на полу, в проходах, на примитивных топчанах. А одна старуха, свернувшись в калачик, лежала даже на круглом «пятачке» стола.

Вот к ней то и направил свои стопы князь Мышецкий:

— Чем болеешь, старая?

— А лист у меня, родимый, лист завелся… Одного, кашись, вышибли, а второй, бают, сам должон выйтить! Вот и жду… С самого вербного воскресения листа жду, мил человек.

— Как же тебя кормят здесь?

— А как кормят?.. Перво в десятом часу чай, а потом обед в чашку штей да яблочное драчёно. Хлебца по косячку малому и прибавки нетути. А по закат солнышка — чай вдругорядь. И сахарку дадут. А шти то больше с собачкой варят…

— Как это — с собачкой? — удивился Мышецкий.

— А так, родимый, — поставь миску штей перед собакой, она себя в ней разглядит и жрать не станет…

Сергей Яковлевич попросил сестру, сопровождавшую его по палатам, провести его к главному врачу. Сестра была особа странная: куколь с крестиком до самых бровей, глаза — иголками, а рот сцепила в тонкую нитку — вся замкнулась, словно похоронила себя навеки где то внутри.

— Главного врача, — ответила резко, — вы найдете в Гостином дворе. Он больше занят лавками… Если угодно, князь, я проведу вас к хирургу Ениколопову: он как раз заканчивает операцию.

— Хорошо, — согласился Мышецкий, — ведите к хирургу!..

Ждать пришлось недолго: вошел крупный красивый мужчина и стянул скрипящую резину перчаток таким жестом, что Мышецкий сразу определил в нем барина. Не обращая вроде никакого внимания на вице губернатора, Вадим Аркадьевич Ениколопов повелительно крикнул:

— Даша! Где мое зеленое мыло?

Засученные до локтей руки его были мускулисты, чем то приятны (даже для мужского глаза); из под халата выглядывал краешек ослепительного воротничка. Отбросив от себя полотенце, Ениколопов прошел за стол, уселся напротив князя.

Спросил независимо:

— Как вам понравилась наша губерния?

— Боюсь, — ответил Мышецкий, — что здесь мне придется быть не столько губернатором, сколько командиром арестантских рот!

Задрав халат, Ениколопов извлек из панталон изящный золотой портсигар, в крышку которого был вправлен изумруд в виде подковы. Протянул его через стол Мышецкому:

— Что вас больше всего поразило?

— Даже не люди… Но эта ужасная грязь, эти нечистоты! О чем думает санитарный инспектор?

Ениколопов покопался в столе, достал какую то бумажку:

— Санитарный инспектор Борисяк… Он попал в инспекторы согласно вот этому диплому! Удостоверьтесь…

Мышецкий с удивлением прочел, усеянный значками вопроса, документ — шедевр безграмотности:

«…был адъюнкт профессором материи, по увольнении же был переименован из студентов в лекари, откуда и поступил в штат полиции Бердичева, после чего получить степень доктора, но вскорости был отставлен за нетрезвость».

Вадим Аркадьевич с явным удовольствием проследил за впечатлением, произведенным на вице губернатора этим «дипломом», и сразу же заговорил — с апломбом, напористо, авторитетно:

— Прежде ведь — как? Врач был для мужика вроде карателя: приедет к больному, высечет его, даст лекарство и потребует денег за лечение. Теперь же мы — просто рядовые убийцы великой армии Медицины, но уже облеченные доверием общественности…

— Я не совсем понимаю вас, — прервал его Мышецкий.

— Объясню! — четко выговорил Ениколопов. — Лечение человека — это когда врач использовал все достижения медицины, идущей ноздря в ноздрю с другими науками… Мало того! Ужас врачевания в том, что от больных нет отбою, а я трачу на каждого не более десяти минут. Я выписываю рецепт, заведомо зная, что нужного лекарства в аптеке все равно не имеется! Так скажите же мне — разве я не убийца?

— Каков же выход? — спросил Сергей Яковлевич.

— Выход? А кто вам сказал, что медицина область чисто научная?.. Нет, князь, эта область не столько научная, сколько социальная.

— Я с вами не согласен, — ответил Мышецкий.

— А я вас заставлю согласиться… Вы мне сейчас сказали, что вас поразил вид нечистот и грязи. У меня уже стены в больнице пропитаны миазмами. Это, наверное, и есть тот сказочный русский дух, которому так умиляются чистоплюи и про который в народе говорят: «Ну, братцы, хоть топор вешай!»

Мышецкий невольно рассмеялся:

— Остро, остро… Прошу вас, продолжайте!

— Я повторяю, — заключил Ениколопов, — что медицина наука социальная, ибо она пытается излечить не болезни, — нет! Она лечит лишь последствия нищеты, дурной пищи, издевательского отношения к людям и той кубатуры жилья, когда человек только единожды в жизни может растянуться свободно, да и то — в гробу!

Ениколопов с треском положил на стол браунинг.

— Вот, — добавил он внушительно, — без этой погремушки я не смею входить в холерный барак. Ибо на меня, на врачевателя, смотрят как на заведомого убийцу, которого хлебом не корми — только дай поковыряться в кишках. Будто бы мне это столь интересно! Вот плоды нашей культуры. Почему на просвещенном Западе…

— Ну, то Европа, — отмахнулся Мышецкий, улыбаясь.

— В Европе, — ответил Ениколопов, — и самое слово «Европа» рифмуется иначе. А у нас, князь, к нему найдена очень точная рифма, что хорошо заметил даже стыдливый Тургенев…

Они помолчали. Ениколопов остыл — убрал со стола оружие. Сунул его куда то, но куда — Мышецкий так и не заметил.

— Вы зарегистрировали браунинг в полиции?

Ениколопов резко ответил:

— Я и сам хорошо известен русской полиции…

— А что главный врач? — уклонился в сторону Сергей Яковлевич. — Я слышал, он держит лавку?

— Его винить нельзя, — ответил Ениколопов. — Не дают лечить людей, так лучше аршинить ситцы!

Мышецкий поднялся:

— Хорошо. Вы были столь энергичны в критике губернской медицины, что, надеюсь, у вас хватит энергии и на то, чтобы навести порядок в своей больнице.

— Э, князь! Дело не в том, чтобы покрасить стены.

— Что же касается санитарного инспектора… Как его?

— Борисяк, — подсказал врач охотно. — Савва Кириллович!

— Да, вот именно! Борисяку более не служить вместе с нами. Найдем другого. В губернии должен быть отменный дух…

— Дух я вам обещаю. Вот наступит весна, подпалит солнце, прибудут «самоходы», как их называют, и дух будет крепкий!

— Ничего, Вадим Аркадьевич, мы еще молоды…

— И, выходит, у нас впереди много времени, чтобы успеть принюхаться?

Сергей Яковлевич тихонько постучал пальцем по темлячку своей шпаги.

— Не надо дерзить мне, — попросил он мягко. — Я, как и вы, Вадим Аркадьевич, принадлежу к числу людей, настроенных прогрессивно… Сейчас в Москве, если не ошибаюсь, готовится очередной съезд врачей по вопросам гигиены, — вы не желали бы на нем присутствовать?

— Я слышал об этом, князь, — почтительно ответил Ениколопов. — Но, к сожалению, въезд в столичные города мне воспрещен

— Как?

— Видите ли (Ениколопов смотрел на Мышецкого, не мигая), я член социал революционной партии…

— За что же вы сосланы?

— А разве этого недостаточно?

— Но…

— Да, — подхватил Ениколопов, — были и причины! Я принимал участие в покушении на витебского губернатора.

Сергей Яковлевич закинул руки назад, покачался с носков на пятки, вздернул подбородок.

— Вот как?

Почему то он даже не был удивлен; ему только не нравилась улыбка на лице Ениколопова — почти издевательская, с наглецою в глазах.

— Именно, князь, — продолжал эсер (иногда врачующий, а иногда убивающий). — У нас ведь как? Одни — типография, другие — экспроприации, а мне… губернаторы! Губернаторы, ваше сиятельство, — заключил он цинично, — это моя партийная специальность!

— Вы довольно… откровенны, — вспыхнул Мышецкий.

— Но вы же довольно… прогрессивны! — ответил врач. Сергей Яковлевич дал понять, что он собирается уходить.

Немного замялся, ожидая поклона. Но поклона не было, и он повернул на выход, также не поклонившись. Возле дверей, однако, задержался.

— У меня просьба, — сказал он. — Велите открыть парадный подъезд. Терпеть не могу задворок.

И только тогда Ениколопов ему поклонился:

— Вот это я обещаю вам, князь…

6


Вечером он почти выпал из коляски — разбитый, усталый и отупевший от обилия впечатлений. Чиновники (в тугих мундирах, запаренные, голодные) из присутствия не уходили — ждали его с душевным содроганием.

Сергей Яковлевич поднялся к себе, впервые скинул крылатку. Размял пальцы, сведенные за день в тесных перчатках. Огурцов затеплил перед ним ароматную свечу, чтобы освежить в кабинете воздух.

— Спасибо, — не сразу заметил услугу Мышецкий. — Пусть же господа чиновники приготовятся… Сейчас я выйду!

Огурцов шагнул, и его тут же швырнуло через три половицы.

— Вы — что, пьяны? С утра вы ходили ровнее.

— Годы, ваше сиятельство… — ответил старый чиновник. Сергей Яковлевич еще раз пробежал глазами «брульон», данный ему Мясоедовым; возле фамилий чиновников, заподозренных при ревизии, стояли отметки: «подл… берет… растленен… низок!»

— Ну, ладно. — Мышецкий поднялся. — Проведите меня…

Электрическая станция работала скверно, лампы мигали, и в полумраке парадного зала безлико застыли уренские заправилы. Коротко приветствовав своих будущих сослуживцев, князь прошел вдоль шеренги выпуклых животов, впалых грудей, опущенных плеч и согнутых спин.

Лиц он почти не различал в потемках громадного зала, да, впрочем, и не желал их видеть, — слишком свежи были впечатления дня: ночлежка, казарма для сирот, тюремный частокол, трущобы Обираловки, старуха на круглом столе и прочее…

— Господа, — обратился Мышецкий, — кто из вас губернский предводитель дворянства?

Ему объяснили, что господин Атрыганьев не присутствует здесь, ибо еще вчера соизволил выехать из города в имение.

— Вчера? — переспросил Сергей Яковлевич. — Однако ему должно бы знать, что я приезжаю сегодня… Ну, хорошо!

Мимо него потянулся ряд советников правления, Сергей Яковлевич миновал его без вопросов и пожеланий. Задержался лишь возле губернского прокурора.

— Сударь, — сказал он ему, — сегодня я посетил вашу Бастилию… Там я видел несчастных, которые (если можно им верить) не знают, за что сидят.

— Да знают они, ваше сиятельство всё знают, — добродушно пояснил прокурор, — Притворяются только…

— Вот как? Во всяком случае я советую вам наведываться в тюрьму почаще… Разберитесь!

Прокурор забубнил что то о тяготах своего положения, но Сергей Яковлевич уже походил к губернскому статистику:

— Как вы организуете работу комитета?

— Очень просто, ваше сиятельство. У меня есть графы: баранов — в одну графу, коров — в другую. Для людей заведена у нас особая ведомость: баб — в левую, мужиков — в правую. А ежели, скажем, вот бревна или кирпич…

На груди статиста покоился значок «XXX лет беспорочной службы», и Мышецкий остановил его:

— Довольно!

Он вспомнил о Кобзеве — статистик нужен; но решил не спешить: Ивана Степановича он прибережет. Всегда найдется более нужное. Более важное.

И махнул рукой, открещиваясь:

— Бог с вами, можете продолжать… Баранов — в одну, баб — в другую. А а, вот и вы, сударь!

Перед ним стоял, улыбаясь, как старому знакомцу, титулярный советник Осип Донатович Паскаль — тот самый, что первым засвидетельствовал сегодня свое почтение.

Мышецкий подвытянул из за обшлага «брульон» сенатора: напротив фамилии Паскаля стояла жирная отметка — «главный вор, но не уловляется».

— Вы продовольственный инспектор?

— Именно так, ваше сиятельство.

Паскаль склонился перед ним, но Мышецкий выговорил:

— Спешу предварить ваше усердие. Со мною вы служить не будете.

— Позвольте, ваше… Верой и правдой…

— Не просите. Уже отставлены. По «третьему пункту!» Осип Донатович Паскаль покинул шеренгу, бормоча вслух что то о правосудии и о том, что он проживет и без службы. Да, он проживет и так, — ничуть не хуже…

Еще одна фигура — мужчина в соку, только слабоват на ноги, даже штаны трясутся от страха.

— Ваше место по службе, сударь?

— Губернский инженер и архитектор Ползищев… поклонник Ренессанса в титулярном чине!

— Весьма приятно, господин Ползищев.

Глядя на него, Мышецкий вдруг вспомнил стихи Козьмы Пруткова: «Раз архитектор с птичницей спознался!» — и не мог сдержать нечаянной улыбки. Так и отошел, ничего не сказав, чтобы не прыснуть.

— Тюремный инспектор Уренской губернии. «Ага, голубчик, попался».

— Вон отсюда! — гаркнул Мышецкий. — Я не желаю видеть вас даже… Прокурор! Выставьте его самолично за двери. Вы также повинны в том безобразии, которое сообща развели в остроге. Под суд отдавать буду!

В рядах чиновников кто то прочел молитву: «Спаси, господи, люди твоея…»

Следующая фигура — так себе, ничего особенного:

— Советник казенной палаты — Такжин, Гаврило Эрастович.

Заглянул в «брульон»: об этом господине ни дурного, ни хорошего. И тогда Мышецкий брякнул наугад:

— Какие изобретены вами конкретные формы для пропитания голодающих в случае недорода?

Полная растерянность — его даже не поняли:

— Питание, ваше сиятельство?

— Ну да. Питание…

Он повернулся к другому чиновнику.

— Потулов, — проскрипел тот. — Многосемейный…

— Тоже по казенной палате? — спросил Сергей Яковлевич.

— Смолоду терплю, ваше сиятельство.

— Очень хорошо. Вот вы мне и отвечайте!

— Питания… Ваше сиятельство, питания…

— Я слышал, — солгал князь тут же, — что вы отстроили для голодающих отличную столовую?

Даже в потемках было видно, что чиновнику стало худо: он посерел, как солдатское сукно.

— Питания? — спросил он, и в воздухе вдруг сильно запахло.

— Вы что? — заорал Мышецкий. — Сдержаться не можете? Извольте оставить присутствие.

Повернулся к следующему:

— Что вы машете руками? Кто вы такой, сударь? И тот вдруг выпалил скороговоркой:

— Федор Арсакид, князь Аргутинский, князь Персии, Армении, Грузии, Всероссийской и Византийской империй, Храмский, Лорисский и Синаинский, князь Рюриковой крови!

Без передышки, даже не запнулся, окаянный. Сергей Яковлевич снова извлек «брульон». Про этого господина было сказано, что он уроженец Уренска, куда был сослан его родитель за участие в великосветском бандитизме (знаменитая шайка князей и графов «Бубновый валет», ограбление ювелиров). Сам же он с явными признаками мании величия.

— Выведите его! — распорядился Мышецкий. — Мне дураков не нужно. Дураков, да еще титулованных. Надо же так спятить.

Заключал собрание этого зверинца здоровенный детина. Еще молодой. Без мундира, в сюртучишке, в смазных сапожищах. Из под ворота его выглядывала косоворотка. В руке же он держал палку, обожженную на костре, и Мышецкий произнес язвительно:

— С каких это пор чиновники представляются начальству, имея вместо шпаги дубину?

Ответ был таков:

— Я живу на окраине, ваше сиятельство. И мне шпагою от собак не отмахаться. Дубина то — сподручнее.

«Что он — издевается?» — обозлился Мышецкий.

— При будничной форме, — начал князь, — следует носить мундирный фрак или же двубортный сюртук, под цвет коего и брюки. А вы…

— У меня нет формы, — ответил чиновник.

— Надобно завести.

— Но я беден, ваше сиятельство. А с обоза золотарей не наживешь чинов и палат каменных.

Сергей Яковлевич догадался, что перед ним тот самый санитарный инспектор, о котором говорил Ениколопов в больнице.

— Так вы и есть Борисяк?

— Да, князь. Честный сын честных родителей.

Мышецкий подался в сторону, говоря:

— Придется мне огорчить ваших честных родителей: вы уволены мною от службы.

— На основании?

— Третьего пункта…

И вдруг — впервые — раздался голос протеста:

— Не имеете права! Почему вы так лихо распоряжаетесь людскими судьбами? Как вам не стыдно, князь, а еще образованный человек. Носите на груди значок кандидата правоведения!..

— Не спорьте со мною!

— Нет, — уперся Борисяк, — я буду спорить. И я никуда не уйду отсюда. Почему вы меня выкидываете со службы? Разве вы успели узнать меня?.. Я буду стоять здесь до тех пор, пока справедливость не восторжествует!

— Тогда и стойте. — Мышецкий повернулся к чиновникам: — Уважаемые господа, вы остаетесь служить со мною. Отставленные уволены мною на основании третьего параграфа статьи восемьсот тридцать восьмой гражданского устава…

Борисяк громко выкрикнул:

— Не старайтесь прикрыться законностью!

— Надеюсь, господа, — будто не слыша, продолжал Мышецкий, — что совместными усилиями мы приведем губернию в должный порядок…

Чиновники расходились. Борисяк оставался один в пустом зале. Его зычный голос еще долго слышался Мышецкому, пока он спускался по лестнице. Губернский архитектор, стоя на крыльце, поджидал вице губернатора.

— У меня вопрос к вашему сиятельству, — сказал он. — Как вы относитесь к Ренессансу?

Мышецкий сел в коляску, закинул над собою кожаный верх.

— Это очень печально, — ответил он, — но с сегодняшнего дня мне нет никакого дела до Ренессанса!..

Дома, раздеваясь в передней, Мышецкий заметил большой ящик, туго набитый чаем. Внутри лежали цибики, обтянутые шкурой, шерстью внутрь (китайская упаковка). По диагонали ящика шла броская надпись: «Иконниковы — отец и сын».

— Кто принес?

Ему ответили, что вот, мол, старик Иконников оказался столь любезен, что сразу же поздравил его с приездом.

— Запаковать обратно! Кто смел принимать подарки? И отнести Иконникову на дом — немедля, сейчас же!..

Прошел в отведенную для него комнату, с трудом разделся. Уже засыпал, когда в стенку осторожно постучали и он услышал голос Саны:

— Сергей Яковлевич, а мы с вами соседи!

Так закончился для него первый день, проведенный в Уренской губернии. Всю ночь ему снилась игра в рулетку.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   40

Похожие:

Книга первая. Плевелы iconИстория башкир
Первая книга напечатана во времена Российской империи, а вторая в советский период. Первая книга написана на общем для народов Урало-Поволжья...
Книга первая. Плевелы iconКнига первая часть первая
Охватывает; без постижения существования невозможно постичь истину
Книга первая. Плевелы iconРуководство по древнему искусству исцеления «софия»
Для получивших настройки эта книга руководство для практикующих и обучающих Рейки. Это первая книга, в которой для западных целителей...
Книга первая. Плевелы iconРуководство по древнему искусству исцеления «софия»
Для получивших настройки эта книга руководство для практикующих и обучающих Рейки. Это первая книга, в которой для западных целителей...
Книга первая. Плевелы iconКнига первая (А) глава первая
И дети первое время называют всех мужчин отцами, а женщин матерями и лишь потом различают каждого в отдельности
Книга первая. Плевелы iconКнига первая глава первая
И дети первое время называют всех мужчин отцами, а женщин матерями и лишь потом различают каждого в отдельности
Книга первая. Плевелы iconМетафизика книга первая глава первая
И причина этого в том, что зрение больше всех других чувств содействует нашему познанию и обнаруживает много различий [в вещах]
Книга первая. Плевелы iconКнига первая. Общее введение в чистую феноменологию От редактора...
Э. Гуссерля. Одновременно в издательстве Макса Нимейера вышло отдельное издание работы, которая затем — практически без изменений...
Книга первая. Плевелы iconКнига первая. Книга о счастье и несчастьях 1 «Николай Амосов. Книга о счастье и несчастьях.»
Известный хирург, ученый, писатель, Николай Михайлович Амосов рассказывает о работе хирурга, оперирующего на сердце, делится своими...
Книга первая. Плевелы iconКнига первая. Падение хаджибея часть первая I. Издательство художествнной литературы «дніпро»
Ясновельможный пан Тышевский в этот день так и не заглянул во флигелек усадьбы, где жили особо приглянув­шиеся ему девки-крепачки....
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница