Книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина»


НазваниеКнига Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина»
страница43/47
Дата публикации02.08.2013
Размер4.79 Mb.
ТипКнига
userdocs.ru > Право > Книга
1   ...   39   40   41   42   43   44   45   46   47

– Ай, молодец, – похвалил Ракуда. – Вырезала хаси из твёрдого дерева, заточила кончик, смазала ядом. Испытание пройдено.

– Но ей бы не дали уйти! Телохранители убили бы её на месте!

Ниндзя лишь пожал плечами:

– Какая разница. Заказ ведь выполнен.

Потом Эраст Петрович видел упражнения по рукопашному бою, и это впечатление, пожалуй, было самым сильным из всех. Он и не представлял, что человеческое тело обладает такими возможностями.

К этому времени Маса закончил таскать вещи и присоединился к своему господину. Хмуро наблюдал за акробатическими фокусами «крадущихся» и, похоже, здорово ревновал.

Занятия проводил сам Тамба. Учеников было трое. На одного, самого юного, смотреть было неинтересно: он всё время вставал и падал, вставал и падал – то спиной, то ничком, то боком, то перекувырнувшись через голову. Второй – тот самый рябой Гохэй, один из «телохранителей» дайдзина, – пытался зарубить дзёнина мечом. Наносил изощрённые, коварнейшие удары, рубил и сверху, и снизу, и по ногам, но клинок неизменно рассекал воздух. При этом Тамба не делал ни одного лишнего движения, лишь слегка отклонялся в сторону, приседал или подпрыгивал. Смотреть на эту забаву было страшно.

Третий ученик, вертлявый малый лет тридцати (Ракуда сказал, что его зовут Оками), вёл бой с завязанными глазами. Тамба держал перед ним бамбуковую дощечку, всё время меняя её положение, а Оками наносил по ней безошибочно точные удары руками и ногами.

– У него чутьё, – уважительно сказал Ракуда. – Как у летучей мыши.

В конце концов Маса не снёс восхищённых восклицаний, которые то и дело издавал Фандорин. Решительно засопев, слуга подошёл к дзёнину, отрывисто поклонился и о чем-то попросил.

– Хочет сразиться с каким-нибудь из учеников, – перевёл Эрасту Петровичу провожатый.

Тамба скептически окинул взглядом крепкую фигуру бывшего якудзы, почесал подбородок и крикнул:

– Нэко-тян!

Из соседней хижины, вытирая передником обсыпанные мукой руки, вышла сухонькая старушонка. Дзёнин показал ей на Масу, коротко приказал что-то. Старушка широко улыбнулась, разинув рот с одним-единственным жёлтым зубом, сняла передник.

По лицу Масы было видно, как страшно он оскорблён. Однако фандоринский вассал проявил выдержку. Почтительно подойдя к матроне, он спросил её о чем-то. Вместо ответа та шлёпнула его ладонью по лбу – вроде как шутя, но Маса взвизгнул от боли. Перепачканный мукой лоб побелел, физиономия покраснела. Слуга хотел ухватить дерзкую каргу за шиворот, но та взяла его за запястье, легонько крутанула – и мастер дзюдзюцу, знаток окинавской борьбы кубарем полетел на землю. Удивительная старуха не дала ему времени подняться. Подскочила, прижала коленом к земле, а костлявой лапой сжала побеждённому горло – тот сдавленно захрипел, застучал ладонью по земле в знак капитуляции.

Нэко-тян немедленно разжала пальцы. Поклонилась дзёнину, подобрала свой фартук и отправилась кухарничать.

Тогда-то, глядя на понурого Масу, не смеющего поднять глаза на своего господина, Фандорин и решил, что обязательно научится тайнам ниндзюцу.
* * *
Услышав просьбу, Тамба не удивился, но сказал:

– Проникнуть в тайны ниндзюцу трудно, этому нужно посвятить всю жизнь, с самого рождения. Ты слишком стар, мастерства тебе не достигнуть. Овладеть некоторыми навыками – вот всё, на что ты можешь надеяться.

– Пускай будут навыки. Я с-согласен.

Дзёнин испытующе посмотрел на упрямо выпяченный подбородок титулярного советника, пожал плечами:

– Что ж, давай попробуем.

Просияв, Эраст Петрович немедленно затушил сигару и вскочил.

– Мне снять куртку?

Тамба пустил струйку дыма.

– Нет. Сначала ты будешь сидеть, слушать и стараться понять.

– Хорошо.

Фандорин послушно сел, вынул из кармана тетрадочку, приготовился записывать.

– Ниндзюцу состоит из трех главных искусств: тондзюцу – искусство скрытности, тайдзюцу – искусство владения телом и будзюцу – искусство владения оружием…

Карандаш проворно заскрипел по бумаге, но Тамба засмеялся, и стало ясно, что он лишь передразнивает манеру заправского лектора.

– Но до этого мы дойдём ещё очень-очень нескоро. Пока же ты должен уподобиться новорождённому младенцу, который открывает для себя мир и изучает возможности собственного тела. Ты должен научиться дышать, пить, есть, контролировать работу своих внутренностей, шевелить руками и ногами, ползать, стоять, ходить, падать. Своих детей мы обучаем с колыбели. Растягиваем им суставы и мышцы. Люльку раскачиваем неритмично и сильно, чтобы малыш учился быстро перемещать центр тяжести. То, за что обычных детей наказывают, у нас поощряется: передразнивать крик зверей и птиц, кидать камни, лазить по деревьям. Ты никогда не станешь таким, как человек, воспитанный в семье синоби. Но пусть тебя это не пугает. Гибкость членов и выносливость – не самое важное.

– А что самое важное, сэнсэй? – спросил Эраст Петрович, называя Тамбу самым почтительным из японских обращений.

– Нужно уметь правильно формулировать вопрос. Это половина дела. А вторая половина – умение услышать ответ.

– Я не п-понимаю…

– Человек весь состоит из вопросов, а жизнь и окружающий мир – из ответов на эти вопросы. Определи последовательность занимающих тебя вопросов, начиная с самых важных. Потом настройся на то, чтобы воспринять ответы. Они повсюду – во всяком событии, во всякой вещи.

– Неужто во всякой?

– Да. Ведь каждый предмет – частица Божественного Тела Будды. Возьми хоть этот камень. – Тамба поднял с земли кусок базальта, показал ученику. – Бери. Смотри на него очень внимательно, забыв обо всем, кроме своего вопроса. Смотри, какая интересная у камня поверхность: все эти впадинки, бугорки, кусочки налипшей грязи, вкрапления. Представь, что от строения и вида этого камня зависит вся твоя жизнь. Изучай этот предмет очень долго, пока не почувствуешь, что знаешь про него всё. И тогда задай ему свой вопрос.

– Например, к-какой? – спросил Эраст Петрович, с интересом разглядывавший кусок базальта.

– Любой. Делать тебе что-то или не делать. Правильно ли ты живёшь. Жить тебе или умереть.

– To be or not to be? – повторил титулярный советник, так и не поняв, процитировал ли дзёнин Шекспира или же это случайное совпадение. – Но как может ответить камень?

– В его контурах, узорах, фигурах, которые из них образуются, обязательно содержится ответ. Человек, настроенный на понимание, его увидит или услышит. Это может быть не камень, а любая неровная поверхность или нечто возникшее случайно: клуб дыма, след от чайной заварки на дне чашки, да хоть остатки кофе, который так любите пить вы, гайдзины.

– M-м, ясно, – протянул титулярный советник. – Про это я слышал и в России. Называется «гадание на кофейной гуще».
* * *
Ночью он и она были вместе. В доме Тамбы, где комнаты наверху существовали для обмана, а настоящая жизнь была сосредоточена в подполе, им отвели комнату без окон.

После долгого наслаждения, не похожего ни на «Огонь и гром», ни на «Любовь кротов», он сказал, глядя на её неподвижное лицо, на опущенные ресницы:

– Я никогда не знаю, что ты чувствуешь, о чем думаешь. Даже сейчас.

Она молчала, и казалось, что ответа не будет. Но вот из-под ресниц блеснули искры, алые губы шевельнулись:

– Я не могу сказать тебе, о чем думаю. Но если хочешь, я покажу тебе, что я чувствую.

– Да, очень хочу!

Она снова опустила ресницы.

– Поднимись наверх, в коридор. Там темно, но ты ещё и зажмурь глаза, чтобы не видеть даже теней. Коснись правой стены. Иди вперёд, пока не окажешься перед дверью. Отвори её и сделай три больших шага вперёд. Потом открой глаза.

Больше она ничего не сказала.

Он встал, хотел накинуть рубашку.

– Нет, на тебе не должно быть никакой одежды.

Он поднялся по прикреплённой к стене лестнице. Глаз не открывал.

Медленно прошёл коридором, наткнулся на дверь.

Открыл её – и кожу обдало ночным холодом.

Это дверь, за которой пропасть, сообразил он и замер на пороге.

Три больших шага? Насколько больших? Какой длины был мостик? Примерно сажень, не больше.

Шагнул раз, другой, стараясь не мельчить. Перед третьим запнулся. Что если на третьем шаге нога попадёт в пустоту?

Пропасть была здесь, совсем рядом, он чувствовал её бездонное дыхание.

Усилием воли он сделал шаг – точь-в-точь такой же, как предыдущие. Пальцы ощутили ребристую кромку. Ещё бы пол-вершка, и…

Он открыл глаза – и ничего не увидел.

Не было ни луны, ни звёзд, ни огоньков внизу. Мир соединился в одно целое, в нем не было ни неба, ни земли, ни верха, ни низа. Была лишь точка, вокруг которой располагалось сущее.

Точка находилась в груди Фандорина и посылала вовне сигнал, полный жизни и тайны: тук-тук, тук-тук, тук-тук.

Солнце всё делит,Тьма всё объединяет.Ночью мир един.
<br />Пролитое сакэ<br />
Тамба сказал:

– Падать нужно, как сосновая иголка падает на землю – бесшумно и плавно. А ты падаешь, как подрубленное дерево. Мо иккай [43].

Эраст Петрович представил себе сосну, поросшие хвоей ветки, вот одна оторвалась и кружась полетела вниз, мягко опустилась на траву. Подпрыгнул, перевернулся в воздухе, плашмя бухнулся о землю.

– Мо иккай.

Иголки сыпались одна за другой, вот воображаемая ветка уже совсем облысела, пришлось взяться за следующую, но после каждого падения слышалось неизменное:

– Мо иккай.

Эраст Петрович послушно набивал себе синяки, но больше всего ему хотелось научиться драться – пусть не как Тамба, но хотя бы как незабываемая Нэко-тян. Однако дзёнин с этим не спешил, пока ограничивался теорией. Говорил, что сначала нужно по отдельности изучить каждый из трех принципов схватки: нагарэ – текучесть, хэнкан – переменчивость и, самый сложный из них всех, ринки-охэн – способность к импровизации в зависимости от манеры противника.

Полезней всего, с точки зрения титулярного советника, были сведения об ударах по жизненно важным точкам. Тут, пока постигаешь труднопроизносимые и трудноуясняемые принципы ниндзюцу, вполне можно было обойтись навыками английского boxing и французской savate.

В заветной тетрадочке появились рисунки частей человеческого тела со стрелками разной толщины, в зависимости от силы удара, и загадочными комментариями вроде: «Сода (шест. позв.) – врем. паралич: несильно! – ин. мом. смерть». Или: «Вансюн (трехглав. мыш.) – врем. паралич руки; несильно! – ин. перелом».

Самыми сложными неожиданно оказались уроки дыхания. Тамба туго перетягивал ученику ремнём талию, и нужно было сделать подряд две тысячи вдохов – таких глубоких, чтобы надувалась нижняя часть живота. Мышцы от этого вроде бы нехитрого упражнения болели так, что в первый вечер Фандорин приполз к себе в комнату скрючившись и очень боялся, что ночью не сможет любить Мидори.

Смог.

Она натёрла его синяки и ссадины целебной мазью, а потом показала, как снимать боль и усталость при помощи кэцуин – магического сцепления пальцев. Под её руководством Эраст Петрович четверть часа вывёртывал пальцы и складывал их в какие-то невообразимо замысловатые кукиши, после чего разбитость как рукой сняло, а тело наполнилось энергией и силой.

Днём любовники не виделись – Фандорин постигал тайны правильного падения и правильного дыхания, Мидори была занята какими-то своими делами, но ночи всецело принадлежали им двоим.

Титулярный советник научился обходиться двумя часами отдыха. Оказалось, что, если овладеть искусством правильного сна, для восстановления сил этого вполне достаточно.

В соответствии с мудрой наукой дзёдзюцу, каждая новая ночь была непохожа на предыдущую и имела собственное название: «Крик цапли», «Золотая цепочка», «Лисица и барсук» – Мидори говорила, что однообразие губительно для страсти.

Прежде жизнь Эраста Петровича была окрашена по преимуществу в белый цвет, цвет дня. Теперь же, из-за того что время сна настолько сократилось, существование стало двухцветным – белым и чёрным. Ночь превратилась из фона, задника настоящей жизни в её полноценную часть, и от этого мироздание в целом сильно выиграло.

Пространство, раскинувшееся от заката до рассвета, вмещало в себя очень многое: и отдых, и страсть, и тихий разговор, и даже шумную возню – ведь оба были так молоды.

Например, однажды поспорили, кто быстрее: Мидори бегом или Фандорин на велосипеде.

Не поленились перебраться на ту сторону расщелины, где дожидался хозяина «Royal Crescent Tricycle», спустились к подножию горы и устроили кросс по тропе.

Сначала Эраст Петрович вырвался вперёд, но через полчаса, устав крутить педали, сбавил темп, и Мидори стала догонять. Бежала легко, размеренно, нисколько не участив дыхания. Версте на десятой обошла велосипедиста, и разрыв постепенно увеличивался.

Лишь теперь Фандорин догадался, каким образом Мидори сумела за одну ночь доставить в Йокогаму целебную траву масо с южного склона горы Тандзава. Просто пробежала пятнадцать ри в одну сторону, потом столько же обратно. Сто двадцать вёрст! И на следующую ночь опять! То-то она засмеялась, когда он пожалел загнанную лошадь…

Однажды он попытался завести разговор о будущем, но услышал в ответ:

– В японском языке будущего времени нет, только прошедшее и настоящее.

– Но ведь что-то с нами все-таки будет, с тобой и со мной, – упорствовал Эраст Петрович.

– Да, – серьёзно ответила она. – Только я ещё не решила, что именно: «Осенний лист» или «Сладостная слеза». У обеих концовок есть свои преимущества.

Он помертвел. Больше о будущем не говорили.
* * *
Вечером четвёртого дня Мидори сказала:

– Сегодня мы не коснёмся друг друга. Мы будем пить вино и разговаривать о прекрасном.

– То есть как «не коснёмся»? – взволновался Эраст Петрович. – Ведь ты обещала «Серебряную паутинку»!

– «Серебряная паутинка» – это ночь, проведённая в утончённой, чувствительной беседе, чтобы две души соединились невидимыми нитями. Чем прочнее эта паутина, тем надольше удержит она мотылька любви.

Фандорин попробовал взбунтоваться:

– Не хочу «Паутинку», мотылёк и так уже никуда не денется! Давай лучше «Лисицу и барсука», как вчера!

– Страсть не терпит повторений и нуждается в передышке, – назидательно сказала Мидори.

– Моя не нуждается!

Она топнула ногой:

– Кто из нас учитель дзёдзюцу – ты или я?

– Одни учителя кругом. Никакой жизни нет, – пробурчал Эраст Петрович, капитулируя. – Ну хорошо. О каком таком прекрасном мы будет говорить всю ночь?

– Например, о поэзии. Какое поэтическое произведение ты любишь больше всего?

Вице-консул задумался, а Мидори поставила на столик кувшинчик сакэ и села скрестив ноги.

– Ну, не знаю… – протянул он. – Мне «Евгений Онегин» нравится. Сочинение русского поэта П-Пушкина.

– Прочти его мне! И переведи.

Она положила локти на колени, приготовилась слушать.

– Но я его наизусть не помню. Там несколько тысяч строк.

– Как можно любить стихотворение, в котором несколько тысяч строк? И зачем так много? Когда поэт сочиняет длинно, это значит, что ему нечего сказать.

Обидевшись за гения русской поэзии, Фандорин иронически спросил:

– А сколько строчек в твоём любимом стихотворении?

– Три, – ответил она серьёзно. – Больше всего я люблю трехстишья, хокку. В них сказано так мало и в то же время так много. Каждое слово на своём месте, и ни одного лишнего. Я уверена, что бодхисатвы говорят между собой одними хокку.

– Прочти, – попросил заинтригованный Эраст Петрович. – Пожалуйста, прочти.

Она полуприкрыла глаза и нараспев продекламировала:

Мой ловец стрекоз,О, как же далеко тыНынче забежал…

– Красиво, – признал Фандорин. – Только я ничего не понял. Какой ловец стрекоз? Куда он забежал? И зачем?

Мидори открыла глаза, мечтательно повторила:

– Доко мадэ итта яра… Как прекрасно! Чтобы до конца понять хокку, нужно обладать особенным чутьём или сокровенным знанием. Если бы ты знал, что великая поэтесса Тиё написала это стихотворение на смерть своего маленького сына, ты не смотрел бы на меня с такой снисходительностью, верно?

Он замолчал, потрясённый глубиной силы и чувства, внезапно открывшейся в трех простых, будничных строках.

– Хокку подобно телесной оболочке, в которой заключена невидимая, неуловимая душа. Тайна спрятана в тесном пространстве между пятью слогами первой строки (она называется ками-но-ку) и семью слогами второй строки (она называется нака-но-ку), а потом меж семью слогами нака-но-ку и пятью слогами последней, третьей строки (она называется симо-но-ку). Как бы тебе объяснить, чтобы ты понял? – Лицо Мидори осветилось лукавой улыбкой. – Сейчас попробую. Хорошее хокку похоже на силуэт прекрасной женщины или на искусно обнажённую часть её тела. Контур, деталь волнуют куда больше, чем целое.

– А я предпочитаю целое, – заявил Фандорин, положив руку ей на колено.

– Это потому что ты мальчишка и дикарь. – Веер больно шлёпнул его по пальцам. – Человеку утончённому достаточно увидеть краешек Красоты, и его воображение вмиг дорисует остальное, да ещё многократно улучшит его.

– Между прочим, это из Пушкина, – проворчал титулярный советник, дуя на ушибленные пальцы. – А твоё любимое стихотворение, хоть и красивое, но очень уж грустное.

– Настоящая красота всегда грустная.

Эраст Петрович удивился:

– Неужели?

– Есть две красоты: красота радости и красота печали. Вы, люди Запада, предпочитаете первую, мы – вторую. Потому что красота радости недолговечна, как полет бабочки. А красота печального прочнее камня. Кто помнит о миллионах счастливых влюблённых, что мирно прожили свою жизнь, состарились и умерли? А о трагической любви сочиняют пьесы, которые живут столетия. Давай выпьем, а потом будем разговаривать о Красоте.

Но поговорить о Красоте им было не суждено.

Эраст Петрович поднял чарку и сказал: «Я пью за красоту радости». «А я японка и пью за красоту печали», – ответила Мидори и выпила, он же не успел.

Ночь разорвал бешеный крик: «ЦУМЭ-Э-Э!!!». Откликом ему был рёв, исторгнутый множеством глоток.

Рука Фандорина дрогнула, сакэ пролилось на татами.

Дрогнула рука,Вино пролилось на стол.Злая примета.
<br />Большой костёр<br />
Редко, но бывает, что встретится женщина, которая сильнее тебя. Тут так: не пыжиться, не выпячивать грудь, а наоборот – прикинуться слабым, беззащитным. Сильные женщины от этого тают. Сами всё сделают, только не мешай.

В деревне проклятых синоби имелся всего один предмет, представляющий интерес для ценителя женственности, – семнадцатилетняя Эцуко. Конечно, не красавица, но, как говорится, на болоте и жаба принцесса. Прочее женское население Какусимуры [44] (название для деревни Маса изобрёл сам, потому что синоби её никак не называли) состояло из старой ведьмы Нэко-тян (тоже ещё кошечка! [45]), беременной жены рябого Гохэя, одноглазой Саэ и пятидесятилетней Тампопо. Две сопливые девчонки, девяти и одиннадцати лет, не в счёт.

Первый день Маса к намеченной добыче не приближался – поглядывал издалека, составлял план действий. Девушка была славная, вызывающая интерес. Работящая, ловкая, певунья. Ну и вообще любопытно – как оно там у итиноку, женщин-ниндзя, всё устроено. Если она может в прыжке три раза перевернуться или взбежать по стене на крышу (он сам видел), то какие же фокусы выделывает в минуты страсти! Будет что вспомнить, о чем людям рассказать.

Сначала, конечно, следовало выяснить, не принадлежит ли она кому-нибудь из мужчин. Не хватало ещё навлечь на себя гнев одного из этих дьяволов.

Маса посидел часок на кухне у Кошечки, похвалил её рисовые колобки и всё что надо разузнал. Жених имеется, звать его Рюдзо, очень хороший мальчик, но уже год как учится за границей.

Вот и пускай учится.

Теперь можно было браться за дело.

Пару дней Маса потратил на то, чтобы подружиться с предметом. Никаких томных взглядов, никаких намёков – Будда сохрани. Ей без жениха скучно, он тоже тоскует вдали от дома, среди чужих людей, а возраст у них примерно один и тот же, так неужто не найдётся тем для разговоров?

Понарассказал про йокогамские чудеса (благо Эцуко в гайдзинском городе ещё не бывала). Приврал, конечно, но это чтоб интересней было. Потихоньку вывернул на диковинные постельные обыкновения гайдзинов. У девушки глазки заблестели, ротик приоткрылся. Ага! Хоть она и синоби, а кровь-то живая.

Здесь он окончательно уверился в успехе и перешёл к предпоследней стадии – начал выспрашивать, правда ли, что женщины-итиноку вправе свободно распоряжаться своим телом и что самого понятия измены мужу или жениху у них не существует?

– Разве может изменить какая-то ямка в теле? Изменить может только душа, а душа у нас верная, – гордо ответила Эцуко, умница.

Её душа Масе была совершенно ни к чему, вполне хватило бы и ямки. Он немножко поканючил, что никогда ещё не обнимал девушку – очень уж застенчив и неуверен в себе.

– В полночь приходи к расщелине, – шепнула Эцуко. – Я тебя, так и быть, обниму.

– Это будет милосердный поступок, – кротко молвил он и заморгал часто-часто – от растроганности.

Место для свидания было выбрано отменное, надо отдать девушке должное. Ночью тут ни души, до ближайшего дома добрые сто шагов. Дозорных в Какусимуре не выставляли – зачем? На той стороне расщелины под землёй «поющие доски»: если кто наступит, начинает ухать филин, далеко слышно. В тот-то раз, когда с господином лезли по верёвке, и знать не знали, что деревня готова к встрече гостей.

С Эцуко произошло всё быстро, даже слишком. Изображать неопытного мальчика, чтоб посильней её распалить, не понадобилось. Так налетела из кустов – прямо с ног сшибла, и минуту спустя уже охала, сопела и вскрикивала, подпрыгивая на Масе, как кошка, дерущая когтями собаку.

Ничего такого особенного в итиноку не оказалось – девчонка как девчонка. Только ляжки каменные – сдавила так, что на бёдрах, похоже, останутся синяки. А выдумки никакой. Нацуко, и та будет поинтересней.

Эцуко счастливым голосом лепетала что-то, гладила Масу по ёжику волос, ластилась, а он не мог скрыть разочарования.

– Тебе не понравилось? – упавшим голосом спросила она. – Я знаю, я не училась… Дзёнин сказал: «Тебе не нужно». Зато знаешь, как здорово я карабкаюсь по деревьям? Как настоящая обезьяна. Показать?

– Ну покажи, – вяло разрешил Маса.

Эцуко вскочила, подбежала к мёртвой сосне и, с невообразимой скоростью перебирая руками и ногами, полезла по обугленному стволу.

Масе в голову пришла поэтическая мысль: живое белое на мёртвом чёрном. Он даже подумал, не сочинить ли хокку про голую девушку на сгоревшей сосне. Уже и первые две строчки сложились – пять слогов и семь:

Чёрная сосна.Трепещущей бабочкой…

Что дальше-то? «Девушка на ней»? Слишком в лоб. «Взлетела вверх любовь»? Это шесть слогов, а нужно пять.

В поисках вдохновения он перекатился поближе к сосне – вставать было лень.

Вдруг сверху донёсся странный, чмокающий звук. С тихим стоном Эцуко сорвалась с дерева, упала наземь в двух шагах от Масы. Окоченев от ужаса, он увидел, что на белой спине, из-под левой лопатки торчит толстая оперённая стрела.

Хотел кинуться к ней, посмотреть, жива ли.

Эцуко была жива. Не переворачиваясь и не поднимая головы, она пнула Масу ногой, так что он кубарем отлетел в сторону.

– Беги… – донёсся сдавленный шёпот.

Но Маса не побежал – ноги дрожали так, что вряд ли сумели бы удержать тяжесть тела.

Ночь наполнилась шорохами.

На тёмном краю расщелины возникли пятна – одно, второе, третье. С того места, где у синоби находился потайной подъёмник, на кромку обрыва полезли чёрные люди. Их было много, очень много. Маса смотрел на них, лёжа в высокой траве, и не мог пошевелиться, охваченный ужасом.

Один из чёрных подошёл к лежащей ничком Эцуко, ногой перевернул её на спину. Наклонился, в руке у него сверкнул клинок.

Вдруг девушка приподнялась, раздался хрип, и теперь лежал уже он, а Эцуко стояла с мечом в руке, со всех сторон окружённая таинственными пришельцами. Белая среди чёрных, пронеслось в голове у Масы.

Звон металла, ругань, вопли, потом белая фигурка исчезла, а люди в чёрном яростно, с хрустом, рубили что-то лежащее на земле.

Маса явственно услышал девичий голос, выкрикнувший:

– Конгодзё!

Один из убийц подошёл совсем близко. Нарвал пучок травы, стал вытирать лезвие. Слышалось шумное, прерывистое дыхание.

Тусклый свет луны на мгновение просочился сквозь неплотную тучу, и Маса разглядел капюшон с дырками вместо глаз, патронташ через плечо, чёрную куртку.

Люди Дона Цурумаки, вот это кто! По примеру синоби закрыли лица, чтоб не белели в темноте!

Как им удалось миновать «поющие доски»? Неужто прошли подземным ходом? Но кто им его показал?

На четвереньках Маса отполз в чащу, вскочил, побежал.

«Чёрные куртки» времени зря не тратили. Сзади донеслась приглушённая команда, и палая хвоя заскрипела под быстрыми шагами.

Скорей к домам, поднять тревогу! Люди Дона не станут разбираться, кто синоби, а кто нет, положат всех подряд.

Когда до первой из хижин оставалось каких-нибудь двадцать шагов, Масе не повезло – налетел в темноте на сук, разодрал щеку, а самое скверное, что не смог сдержать крика.

Те, сзади, услышали и догадались, что обнаружены.

– ЦУМЭ-Э! [46] – рявкнул командный бас. В ответ грянул многоголосый рёв.

– Нападение! Нападение! – заорал и Маса, но почти сразу же заткнулся, поняв, что только зря подвергает себя опасности.

Атакующие так ревели, так топали, что обитатели Какусимуры не могли этого не слышать.

Теперь, если хочешь жить, нужно было очень быстро соображать. Поэтому к домам Маса не побежал, спрятался за дерево.

Полминуты не прошло – мимо пронеслась толпа «чёрных курток», на бегу рассредотачиваясь полумесяцем, чтобы охватить весь остров.

Цепочкой, с интервалом в пять шагов, загорелись воткнутые в землю факелы. Огненный пунктир пересёк весь лес, от края до края.

– Огонь!

Затрещали густые залпы. Было слышно, как пули ударяются в деревянные стены, как с визгом летит щепа.

Хэ, какая беда! Как спасти господина из этого ада? Сейчас «чёрные куртки» изрешетят три первых дома, а потом возьмутся за жилище Тамбы.

В отчаянии Маса заметался между сосен, а сам видел, что ему нипочём не проскочить через освещённую полосу и оцепление.

Хруст веток. От расщелины прихрамывая бежал человек. Чёрная куртка, чёрный капюшон – видно, отстал от своих. Маса налетел на него сбоку, сбил с ног одним ударом, а потом для верности прижал шею упавшего коленом и подождал, пока хрустнет. О шуме можно было не тревожиться – пальба стояла такая, что закладывало уши.

Содрал с трупа штаны и куртку, надел. Лицо прикрыл колпаком – очень кстати, что люди Дона решили воспользоваться такой полезной штуковиной.

Пока возился, стрельба закончилась. Насквозь прошитые пулями дощатые стены были все в чёрных точках, как маковый кекс, которым Масу угощала Нацуко. Светло было, почти как днём – столько вокруг горело факелов.

Стрелки входили в дома по одному, держа карабины наготове. Потом потянулись обратно – по двое: волокли мертвецов и клали на землю. Командир, наклонившись, заглядывал в лица.

Маса насчитал девять больших тел и четыре маленьких. Двух взрослых недоставало.

– Здесь нет Тамбы, – громко сказал командир. – И гайдзина тоже нет. Они в доме, что над пропастью.

И отошёл, но недалеко, всего на несколько шагов.

Внезапно одно из тел ожило. Мужчина (Маса узнал говорливого, обходительного Ракуду), по-кошачьи выгнувшись, прыгнул командиру на спину, блеснул нож, но предводитель «чёрных курток» оказался ловок – дёрнул головой, уклоняясь от удара, опрокинулся назад, покатился по траве. Ему кинулись на выручку со всех сторон, на земле зашевелился бесформенный чёрный спрут с множеством торчащих рук и ног.

Пользуясь суматохой, ещё одно тело, на сей раз маленькое, тоже зашевелилось. Это был восьмилетний Яити. Он привстал, покачнулся, потом встряхнулся. Двое «чёрных курток» хотели схватить мальчишку, но он прошмыгнул между расставленных рук, вмиг вскарабкался на дерево.

– Держи! Держи! – заорали преследователи. Грянули выстрелы.

Яити перелетел на соседнее дерево, потом на следующее. Перебитый пулей сук обломился в его руках, но чертёнок уцепился за другой.

Тем временем с Ракудой, наконец, покончили. Двое «чёрных курток» остались лежать на земле. Остальные оттащили мёртвого синоби в сторону, помогли своему командиру подняться. Тот сердито оттолкнул услужливые руки, сдёрнул с головы капюшон. Блеснул револьвер, наставив своё длинное дуло на скачущего по деревьям мальчугана. Дуло описало короткую кривую, исторгло огненный плевок – и Яити камнем свалился вниз.

Маса так и застыл с разинутым ртом, поражённый не меткостью стрелка, а блеском его гладко обритого черепа. Этого человека он уже видел, несколько дней назад! Бродячий монах, ночевавший в деревенской гостинице вместе со «строительной артелью» Каматы, вот кто это такой!

И всё стало окончательно ясно.

Предусмотрительный человек Дон Цурумаки. Не стал полагаться на верного, но недалёкого Камату. Приставил к отряду соглядатая, который, не обнаруживая себя, всё высмотрел, всё разнюхал. Видел побоище на горе, приметил, где вход в подземелье, где подъёмник… Чистая работа, ничего не скажешь!

Монах (теперь Маса про себя называл командира «чёрных курток» только так), видно, побоялся, что кто-то ещё из убитых ниндзя оживёт. Вынул из ножен короткий меч и принялся за работу. Клинок тринадцать раз поднялся, тринадцать раз опустился. У стены дома выросла пирамида из отсечённых голов, больших и маленьких. С мечом Монах управлялся ловко, чувствовался хороший опыт.

Перед тем, как приступить к завершающей части штурма, командир велел отряду построиться в шеренгу.

– Потери пока небольшие, – говорил Монах, пружинисто шагая вдоль строя. – Двоих убила голая девка, двоих – оживший мертвец, один расшибся, сорвавшись с подъёмника. Но главная опасность впереди. Будем действовать строго по плану, разработанному господином Сиротой. План хороший, вы сами видели. Господин Сирота предполагает, что дом главаря оборотней полон ловушек. Поэтому – предельная осторожность. Ни шагу без команды. Ясно? – Вдруг он остановился, вглядываясь в темноту. – Кто там? Ты, Рюхэй?

Поняв, что замечен, Маса медленно шагнул вперёд. Что делать? Подойти или пуститься наутёк?

– Все-таки поднялся? Кости не переломал? Ну, молодец. Встань в строй.

Большинство «чёрных курток», последовав примеру командира, сняли капюшоны, но кое-кто, благодарение Будде, оставил лицо прикрытым, поэтому никто Масу не заподозрил, только сосед по шеренге покосился и слегка толкнул локтем в бок – но это, надо думать, вместо приветствия.

– Двадцать человек оцепляют поляну, – командовал Монах. – Держать карабины наготове, не зевать. Если кто-то из синоби попытается прорваться, класть на месте. Остальные со мной, в дом. Не толпиться, в затылок по двое!

В оцепление Маса не захотел, пристроился к тем, кто полезет в дом, но в первый ряд попасть не вышло, только в третий.

План штурма, видно, и в самом деле был разработан до мелочей.

Длинная сдвоенная колонна рысцой добежала до поляны, на краю которой темнело бревенчатое жилище дзёнина. Двадцатка оцепления заняла места по краю поляны, воткнула факелы.

Остальные, вытянувшись длинной тёмной змеёй, двинулись вперёд.

– Карабины на землю! – приказал командир, не сводя глаз с дома, хранящего зловещее безмолвие. – Обнажить кинжалы!

Он немного отстал от передних, остановился, словно в нерешительности.

Не хочет лезть на рожон, понял Маса. И правильно делает. Ракуда (который за свою геройскую смерть наверняка поднялся на следующую ступень в цикле перерождений) рассказывал, что в случае опасности дом господина Тамбы становится похож на ощетинившегося ежа – для этого нужно нажать какие-то секретные рычаги. Времени у обитателей дома было достаточно, так что «чёрных курток» ждёт немало сюрпризов. Передёрнувшись, Маса вспомнил, как в ту ночь под ним наклонился пол и он ухнул в темноту.

Монах – человек осмотрительный, тут сильно вперёд лезть ни к чему.

И сразу же, будто в подтверждение этой мысли, началось.

Не дойдя какого-нибудь шага до крыльца, один из двух передних вдруг исчез. Как сквозь землю провалился.

То есть, собственно безо всяких «как» – взял и провалился. Сто раз Маса проходил по этому месту, а понятия не имел, что внизу спрятана яма.

Раздался истошный вопль. «Чёрные куртки» сначала шарахнулись от зияющей дыры, потом сгрудились вокруг неё. Маса привстал на цыпочки, посмотрел через чьё-то плечо вниз. Увидел пронзённое острыми кольями, ещё дёргающееся тело.

– Еле удержался, на самом краешке! – дрожащим голосом говорил уцелевший из первого ряда. – Амулет спас! Амулет богини Каннон!

Остальные угрюмо молчали.

– Построиться! – рявкнул командир.

Обходя страшную яму, из которой ещё доносились стоны, стали подниматься на крыльцо. Обладатель чудесного амулета вытянул вперёд руку с кинжалом, голову вжал в плечи. Миновал первую ступеньку, вторую, третью. Пугливо шагнул на террасу, и в тот же миг из толстого бруса, окаймлявшего навес, выпал изрядный кусок. Глухо шмякнул стоящего по темени – тот без крика рухнул лицом вниз. Из раскрывшейся ладони выскользнул амулет в крошечном парчовом мешочке. Богиня Каннон хороша для женщин и для мирных занятий, подумал Маса. Для мужских дел лучше подходит амулет божества Фудо.

– Ну, что застыли? – крикнул Монах. – Вперёд!

Бесстрашно взбежал на террасу, но дальше не сунулся, поманил рукой:

– Давай, давай! Не трусить!

– Кто трусит? – пробурчал здоровенный детина, протискиваясь вперёд. Маса посторонился, давая храбрецу дорогу. – Ну-ка, пропустите!

Рванул входную дверь. Маса болезненно скривился, но ничего ужасного не произошло.

– Молодец, Сабуро, – похвалил смельчака командир. – А обувь снимать не нужно, не в гости пришёл.

Открылся хорошо знакомый Масе коридор: три двери справа, три слева, в конце ещё одна – за ней мостик в пустоту.

Увалень Сабуро топнул ногой по полу – опять ничего. Переступил через порог, остановился, почесал затылок.

– Куда сначала-то?

– Давай направо, – велел Монах, тоже входя в коридор. Следом, теснясь, полезли остальные.

Перед тем, как войти, Маса оглянулся – к крыльцу выстроился длинный хвост из «чёрных курток», в багровом свете факелов поблёскивали обнажённые клинки. Змея, засунувшая голову в пасть тигра, подумал фандоринский вассал и передёрнулся. Конечно, он всей душой за тигра, но сам-то являет собой чешуйку на теле змеи…

– Пошёл! – подтолкнул командир доблестного (а может, просто туповатого) Сабуро.

Тот открыл дверь первой комнаты справа, ступил внутрь. Вертя башкой, сделал шаг, другой. Когда его нога коснулась второго татами, в стене что-то звякнуло. Из коридора Масе было не видно, что там произошло, но Сабуро удивлённо ойкнул, схватился руками за грудь и перегнулся пополам.

– Стрела, – прохрипел он, оборачиваясь.

В самом деле – из середины груди у него торчал металлический штырь.

Монах прицелился револьвером в стену, но стрелять не стал.

– Самострел, – пробормотал он. – Пружина под полом…

Сабуро кивнул, словно полностью удовлетворённый этим объяснением, по-детски всхлипнул и завалился на бок.

Перешагнув через умирающего, командир быстро простучал рукояткой стены, но ничего не обнаружил.

– Дальше! – крикнул он. – Эй, ты! Да-да, ты! Пошёл!

Боец в капюшоне, на которого он показал, помедлил всего секунду и подошёл к следующей двери. Из-под маски доносилось приглушённое бормотание.

– Доверяюсь будде Амида, доверяюсь будде Амида… – разобрал Маса священное заклинание тех, кто верит в Путь Чистой Земли.

Молитва была хорошая, в самый раз для грешной души, алкающей прощения и спасения. Поразительнее же всего то, что в комнате, куда предстояло войти последователю будды Амида, на стене висел свиток с изречением великого Синрана [47]: «Даже хороший человек может возродиться в Чистой Земле, а уж дурной тем более». Какое удивительное совпадение! Может быть, свиток распознает своего и спасёт?

Не спас.

Комнату молящийся пересёк без приключений. Прочитал изречение, почтительно поклонился. Но тут Монах приказал:

– Сними свиток! Посмотри, не спрятано ли за ним какого-нибудь рычага!

Рычага за свитком не оказалось, но, шаря по стене рукой, бедняга оцарапал руку о невидимый гвоздь. Вскрикнул, лизнул языком кровоточащую ладонь, а минуту спустя уже корчился на полу – гвоздь оказался смазан ядом.

За третьей дверью была молельня. Ну-ка, чем угостит пришельцев она? Держась не слишком близко к Монаху (чтоб не вызвал), но и не слишком далеко (иначе ничего не увидишь), Маса вытянул шею.

– Ну, кто следующий? – позвал командир и, не дождавшись добровольцев, схватил за шиворот первого подвернувшегося, выпихнул вперёд. – Смелей!

Весь дрожа, боец открыл дверь. Увидев алтарь с горящей свечкой, поклонился. Войти в обуви не посмел – это было бы кощунством. Скинул соломенные дзори, шагнул вперёд – и запрыгал на одной ноге, обхватив руками ступню.

– Шипы! – ахнул Монах.

Ворвался в комнату (сам-то он был в крепких гайдзинских сапогах), выволок раненого в коридор, но несчастный уже сипел, закатывал глаза под лоб.

Стены в молельне командир простучал сам. Рычагов и тайных пружин не нашёл.

Выйдя в коридор, крикнул:

– Осталось всего четыре двери! Одна из них приведёт нас к Тамбе! Может быть, именно эта! – Он показал на дверь, замыкающую проход. – Цурумаки-доно обещал награду тому, кто первым войдёт в нору старого волка! Кому хочется получить звание десятника и тысячу иен впридачу?

Желающих не нашлось. По коридору будто прошла незримая граница: в дальней его части было просторно, там стоял командир, один-одинёшенек; зато в ближней, теснясь, жалась целая толпа человек в пятнадцать, да ещё с крыльца напирали.

– Эх вы, трусливые ящерицы! Обойдусь без вас!

Монах толкнул дверь в сторону, выставив вперёд руку с револьвером. Увидев черноту, отшатнулся, но сразу же взял себя в руки.

Засмеялся:

– Глядите, чего вы испугались! Пустоты! Ну, остаётся только три двери! Кто-нибудь хочет попытать удачу? Нет? Ладно…

Открыл дальнюю дверь слева. Входить не спешил. Сначала присел на корточки, махнул рукой, чтоб поднесли лампу. Осмотрел пол. Ударил кулаком по татами, только потом наступил. Так же сделал ещё один шаг.

– Палку!

Ему протянули бамбуковый шест.

Монах потыкал в потолок, в стену. Когда в углу доски отозвались гулким звуком, немедленно открыл огонь. Грянул выстрел, второй, третий.

На светло-жёлтой поверхности появились три дырки. Сначала Масе показалось, что командир переосторожничал, но затем вдруг раздался скрип, стена качнулась, прямо из неё лицом вперёд вывалился человек в чёрном наряде ниндзя.

В стене темнела выемка – потайной шкаф.

Не теряя ни секунды, Монах перекинул револьвер в левую руку, выхватил меч и рубанул упавшего по шее. Содрал маску, поднял голову за косичку.

Рябая физиономия Гохэя пялилась на своего убийцу яростно выпученными глазами. Выкинув трофей в коридор, прямо под ноги Масе, командир стёр с локтя потёки крови, осторожно заглянул в выемку.

– Ага, что-то есть! – азартно объявил он. Нетерпеливым жестом подозвал одного из бойцов, только что снявшего капюшон:

– Синдзо, ко мне! Глянь-ка, что там. Лезь!

Сложил руки ковшом. Синдзо наступил на них ногой, верхняя половина его туловища скрылась из виду.

– А-а…! – донёсся сдавленный вопль.

Монах проворно отскочил в сторону, а Синдзо кулём рухнул вниз. В переносице у него засела стальная звёздочка с остро наточенными краями.

– Отлично! – сказал командир. – Они на чердаке! Ты, ты и ты – ко мне! Стеречь ход. В дыру больше не соваться, не то снова сюрикэном кинут. Главное, чтоб синоби отсюда не вылезли. Остальные, за мной! Тут где-то должен быть и ход в подвал.

А Маса знал, как попадают в подвал. В соседней комнате, второй справа, такой хитрый пол – не успеешь чихнуть, как уже в подвале. Сейчас бритоголовый, наконец, своё получит.

Но Монах и тут не сплоховал. Не попёрся сразу, как Маса, а опять сел на корточки и долго рассматривал деревянные доски. Потыкал в них шестом, что-то сообразил, удовлетворённо крякнул. Потом с силой надавил кулаком – пол возьми и качнись.

– Вот и подвал! – ухмыльнулся командир. – Троим стоять у двери, глаз не спускать!

У последней двери густо стояли «чёрные куртки». Открыли створку, выжидательно уставились на своего хитроумного предводителя.

– Та-ак, – протянул он, шаря взглядом по голым стенам. – Что тут у нас? Ага. Не нравится мне вон тот выступ в углу. Зачем он нужен? Подозрительно. Ну-ка. – Не глядя, Монах протянул руку назад, ухватил за рукав Масу. – Иди, простучи его.

Ох, до чего же не хотелось идти простукивать подозрительный выступ! Но как ослушаешься? Да Монах ещё и поторопил:

– Что топчешься? Живей! Ты кто, Рюхэй? Сними ты этот колпак, он теперь не нужен, только смотреть мешает.

Всё равно пропадать, подумал Маса и сдёрнул капюшон – все равно стоял к «чёрным курткам» и их командиру спиной.

Мысленно взмолился: «Тамба-сэнсэй, если вы сейчас подглядываете через какую-нибудь хитрую щёлку, не сочтите меня предателем. Я пришёл, чтобы спасти своего господина». На всякий случай подмигнул подозрительной стенке – мол, свой я, свой.

– Это не Рюхэй, – послышалось сзади. – Разве у Рюхэя такая стрижка?

– Эй, ты кто? А ну повернись! – приказал Монах.

Маса сделал два быстрых шага вперёд. Третьего не получилось – ближний к сомнительному выступу татами оказался фальшивым: одна солома, а под ней ничего. С отчаянным воплем Маса провалился под пол.

Увидел прямо над собой блеснувшую полоску металла и зажмурился, но удара не последовало.

– Маса! – прошептал знакомый голос. – Chut ne ubil!

Господин! Живой! Бледный, с нахмуренным лбом. В одной руке кинжал, в другой маленький револьвер.

Рядом Мидори-сан – в чёрном боевом наряде, только без маски.

– Здесь больше оставаться нельзя. Уходим! – сказала госпожа, прибавила что-то по-гайдзински и все трое кинулись прочь от прямоугольной дыры, откуда вниз лился мягкий жёлтый свет.

В самом углу подвала темнело что-то вроде желоба, внутри него Маса разглядел две джутовые верёвки – наверно, это и был выступ, показавшийся Монаху подозрительным.

Господин взялся за одну из верёвок и волшебным образом взлетел вверх.

– Теперь ты! – велела Мидори-сан.

Маса ухватился за шершавый джут, и тот сам потащил его к потолку. Было совсем темно и немножко тесно, но полминуты спустя подъем закончился.

Сначала Маса увидел дощатый пол, потом верёвка вытянула его из люка до пояса, а дальше он уже выкарабкался сам.

Огляделся, понял, что попал на чердак: с двух сторон косо нависали скаты крыши, через зарешечённые оконца (одно спереди, другое сзади) просачивался тусклый свет.

Поморгав, чтоб лучше видеть в полумраке, Маса разглядел три фигуры: одну высокую (это был господин), одну низенькую (Тамба) и одну среднюю (краснолицый ниндзя Тансин, который у сэнсэя вроде главного помощника). Из люка выпорхнула Мидори-сан, и деревянная крышка захлопнулась.

Кажется, здесь собрались все уцелевшие обитатели Какусимуры.

Первым делом следовало посмотреть, что творится снаружи. Маса сунулся к тому из окошек, в котором плясали багровые отсветы. Приник.

Огненный бордюр из факелов охватывал дом полукругом, от обрыва до обрыва. Меж языков пламени торчали силуэты с ружьями наперевес. Туда соваться нечего – это ясно.

Маса перебежал ко второму окошку, но там и вовсе было худо – раззявилась чёрная пропасть.

Что же получалось? С одной стороны бездна, с другой – ружья. Наверху небо. Внизу… В полу, на дальнем конце чердака, желтел освещённый квадрат – лаз, обнаруженный Монахом в третьей слева комнате. Там «чёрные куртки» с кинжалами наголо. Значит, вниз тоже нельзя.

А если совсем вниз, в подвал?

Маса перебежал к подъёмному устройству, приоткрыл люк, из которого вылез всего пару минут назад.

Снизу доносился топот, шум голосов – враги уже шуровали в подземелье.

Это означало, что скоро они доберутся и до чердака.

Всё кончено. Спасти господина невозможно.

Что ж, тогда долг вассала – умереть вместе с ним. Но сначала оказать господину последнюю услугу: помочь ему уйти из жизни с достоинством. В безвыходной ситуации, когда ты со всех сторон окружён врагами, единственное, что остаётся – лишить врагов удовольствия видеть твои предсмертные муки. Пусть им достанется лишь равнодушный труп, и твоё мёртвое лицо будет взирать на них с превосходством и презрением.

Какой способ предложить господину? Будь он японцем, всё было бы ясно. Кинжал у него есть, времени для приличного сэппуку вполне достаточно. У Тансина на боку висит короткий прямой меч, так что корчиться от боли господину не пришлось бы. Как только он коснулся бы кинжалом своего живота, верный Маса тут же отсек бы ему голову.

Но гайдзины не делают сэппуку. Они любят умирать от пороха.

Значит, так тому и быть.

Не теряя времени, Маса подошёл к дзёнину, который шептался о чем-то со своей дочерью, одновременно занимаясь каким-то непонятным делом: вставлял одна в другую бамбуковые палки.

Вежливо извинившись за то, что прерывает семейный разговор, Маса сказал:

– Сэнсэй, господину пора уходить из жизни, я хочу ему помочь. Мне говорили, что христианская религия почему-то запрещает самоубийство. Прошу вас перевести господину, что я почту за честь прострелить ему сердце или висок, это уж как он пожелает.

Тут к ним приблизился и сам господин. Помахал револьвером, проговорил что-то. Лицо у господина было мрачное, решительное. Должно быть, ему пришла в голову та же идея.

– Объясни ему, что открывать огонь не нужно, – скороговоркой сказал дочери Тамба по-японски. – У него только семь патронов. Даже если он ни разу не промахнётся и застрелит семь «чёрных курток», это ничего не изменит. Они испугаются, прекратят обыск и подожгут дом. До сих пор они этого не сделали, потому что хотят предъявить Дону мой труп и надеются найти какие-нибудь тайники. Но если сильно испугаются – подожгут. Скажи, что я попросил тебя перевести, потому что мой английский слишком медленный. Отведи его в сторону, отвлеки. Мне нужна ещё минута. Потом действуй по уговору.

По какому такому уговору? На что Тамбе нужна минута?

Пока Мидори-сан переводила его слова господину, Маса не спускал глаз с дзёнина. Тот кончил возиться с бамбуковыми палками, стал просовывать их в узкий чехольчик, к которому был прикреплён большой кусок чёрной ткани.

Что за диковинное приспособление?

Флаг, это флаг! – вдруг догадался Маса, и всё ему стало ясно.

1   ...   39   40   41   42   43   44   45   46   47

Похожие:

Книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина» iconАкунин Левиафан «Левиафан»
«Левиафан» (герметичный детектив) — третья книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина»
Книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина» iconКнига издана в двух томах. Первый том начинается в 1905 году, со...
«Алмазная колесница» — книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина»
Книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина» iconБорис Акунин Любовница смерти
«Любовница смерти» (декаданский детектив) – девятая книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина»
Книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина» iconБорис Акунин Любовник смерти
«Любовник смерти» (диккенсовский детектив) – десятая книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина»
Книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина» iconСмерть Ахиллеса «Смерть Ахиллеса»
«Смерть Ахиллеса» (детектив о наемном убийце) – четвертая книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина»
Книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина» iconКнига Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина»
Ндорина и роковой красавицы о-юми, любви, изменившей всю его жизнь и напомнившей ему о себе через многие годы 0 – создание fb2 Black...
Книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина» iconПриключения Эраста Фандорина 14 Борис Акунин Чёрный город От автора (во избежание недоразумений)
Я с совершенно одинаковой симпатией отношусь и к азербайджанцам, и к армянам, глубоко уважаю обе эти нации и продолжаю надеяться,...
Книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина» iconБорис Акунин. Алмазная колесница том I. Ловец стрекоз *
Алмазная колесница" издана двухтомником, причем оба тома помещаются под одной суперобложкой. Это четвертый (пропущенный) роман цикла...
Книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина» iconБориса Акунина «Ф. М.»

Книга Бориса Акунина из серии «Приключения Эраста Фандорина» iconБорис Акунин Турецкий гамбит Серия: Приключения Эраста Фандорина 2 «Турецкий гамбит»
Варвара Суворова, петербургская красавица передовых взглядов и почти нигилистка, отправляется в зону боевых действий к жениху. Началось...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница