Annotation Даниил Иванович Хармс (настоящее имя Даниил Иванович Ювачев) поэт, прозаик, один из организаторов и активных авторов группы обэриу, классик


НазваниеAnnotation Даниил Иванович Хармс (настоящее имя Даниил Иванович Ювачев) поэт, прозаик, один из организаторов и активных авторов группы обэриу, классик
страница1/2
Дата публикации30.06.2013
Размер1.9 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Туризм > Документы
  1   2
Annotation Даниил Иванович Хармс (настоящее имя – Даниил Иванович Ювачев) – поэт, прозаик, один из организаторов и активных авторов группы ОБЭРИУ, классик отечественной литературы. Родился в Петербурге 30 декабря 1905 года в семье бывшего народовольца, христианского проповедника, журналиста И.П.Ювачева. Учился в Петершуле и в Ленинградском электротехникуме. Первое сохранившееся стихотворение датировано 1922 годом. С 1925 года – член«Ордена заумников DSO», возглавляемого А.Туфановым, затем участник «Левого фланга» и один из организаторов группы ОБЭРИУ. Поэзия, игравшая доминирующую роль в творчестве Хармса обэриутского периода, в 30-е годы почти полностью вытесняется прозой. При жизни в печати появилось только два «взрослых» стихотворения Хармса. С 1928 года много пишет и публикует произведений для детей. В конце 1931 года арестован по «Делу детского сектора Госиздата»; отбывает ссылку в Курске (вместе с А.Введенским). Вернулся в Ленинград в ноябре 1932 года. 23 августа 1941 года арестован вторично. Умер, по-видимому, в тюремной больнице. * * * Даниил Иванович Хармс (Ювачёв) * * * notes1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 * * * Даниил Иванович Хармс (Ювачёв) Рассказы, сценки, наброски * * * 1 Однажды Андрей Васильевич шел по улице и потерял часы. Вскоре после этого он умер. Его отец, горбатый, пожилой человек целую ночь сидел в цилиндре и сжимал левой рукой тросточку с крючковатой ручкой. Разные мысли посещали его голову, в том числе и такая: жизнь – это Кузница. 2 Отец Андрея Васильевича по имени Григорий Антонович, или вернее Василий Антонович, обнял Марию Михайловну и назвал ее своей владычицей. Она же молчала и с надеждой глядела вперед и вверх. И тут же паршивый горбун Василий Антонович решил уничтожить свой горб. 3 Для этой цели Василий Антонович сел в седло и прихал к профессору Мамаеву. Профессор Мамаев сидел в саду и читал книгу. На все просьбы Василия Антоновича профессор Мамаев отвечал одним словом: «Успеется.» Тогда Василий Антонович пошел и лег в хирургическое отделение. 4 Фельдшера и сестры милосердия положили Василия Антоновича на стол и покрыли простыней. Тут в комнату вошел сам профессор Мамаев. «Вас побрить?» – спросил профессор. «Нет, отрежьте мне мой горб»,– сказал Василий Антонович. Началась операция. Но кончилась она неудачно, потому что одна сестра милосердия покрыла свое лицо клетчатой тряпочкой и ничего не видела, и не могла подавать нужных инструментов. А фельдшер завязал себе рот и нос, и ему нечем было дышать, и к концу операции он задохнулся и упал замертво на пол. Но самое неприятное – это то, что профессор Мамаев второпях забыл снять с пациента простыню и отрезал ему вместо горба что-то другое,– кажется затылок. А горб только потыкал хирургическим инструментом. 5 Придя домой, Василий Антонович до тех пор не мог успокоиться, пока в дом не ворвались испанцы и не отрубили затылок кухарке Андрюшке. 6 Успокоившись, Василий Антонович пошел к другому доктору, и тот быстро отрезал ему горб. 7 Потом все пошло очень просто. Мария Ивановна развелась с Василием Антоновичем и вышла замуж за Бубнова. 8 Бубнов не любил своей новой жены. Как только она уходила из дома, Бубнов покупал себе новую шляпу и все время здоровался со своей соседкой Анной Моисеевной. Но вдруг у Анны Моисеевны сломался один зуб, и она от боли широко открыла рот. Бубнов задумался о своей биографии. 9 Отец Бубнова, по имени Фы, полюбил мать Бубнова, по имени Хню. Однажды Хню сидела на плите и собирала грибы, которые росли около нее. Но он неожиданно сказал так: – Хню, я хочу, чтобы у нас родился Бубнов. Хню спросила: – Бубнов? Да, да? – Точно так, ваше сиятельство,– ответил Фы. 10 Хню и Фы сели рядом и стали думать о разных смешных вещах и очень долго смеялись. 11 Наконец, у Хню родился Бубнов. первая половина 1931 года Даниил Иванович Хармс * * * [1] Ольга Форш подошла к Алексею Толстому и что-то сделала. Алексей Толстой тоже что-то сделал. Тут Константин Федин и Валентин Стенич выскочили на двор и принялись разыскивать подходящий камень. Камня они не нашли, но нашли лопату. Этой лопатой Константин Федин съездил Ольге Форш по морде. Тогда Алексей Толстой разделся голым и, выйдя на Фонтанку, стал ржать по-лошадиному. Все говорили: «Вот ржет крупный современный писатель.» И никто Алексея Толстого не тронул. 1934 год Даниил Иванович Хармс * * * Андрей Семёнович плюнул в чашку с водой. Вода сразу почернела. Андрей Семёнович сощурил глаза и пристально посмотрел в чашку. Вода была очень черна. У Андрей Семёновича забилось сердце. В это время проснулась собака Андрея Семёновича. Андрей Семёнович подошел к окну и задумался. Вдруг что-то большое и темное пронеслось мимо лица Андрея Семёновича и вылетело в окно. Это вылетела собака Андрея Семёновича и понеслась как ворона на крышу противоположного дома. Андрей Семёнович сел на корточки и завыл. В комнату вбежал товарищ Попугаев. – Что с вами? Вы больны?– спросил товарищ Попугаев. Андрей Иванович молчал и тер лицо руками. Товарищ Попугаев заглянул в чашку, стоявшую на столе. – Что это тут у Вас налито?– спросил он Андрея Ивановича. – Не знаю,– сказал Андрей Иванович. Попугаев мгновенно исчез. Собака опять влетела в окно, легла на свое прежнее место и заснула. Андрей Иванович подошел к столу и вылил из чашки почерневшую воду. И на душе у Андрея Ивановича стало светло. 21 августа 1934 года Даниил Иванович Хармс История Абрам Демьянович Пентопасов громко вскрикнул и прижал к глазам платок. Но было поздно. Пепел и мягкая пыль залепила глаза Абрама Демьяновича. С этого времени глаза Абрама Демьяновича начали болеть, постепенно покрылись они противными болячками, и Абрам Демьянович ослеп. Слепого инвалида Абрама Демьяновича вытолкали со службы и назначили ему мизерную пенсию в 36 рублей в месяц. Совершенно понятно, что этих денег не хватало на жизнь Абраму Демьяновичу. Кило хлеба стоило рубль десять копеек, а лук-порей стоил 48 копеек на рынке. И вот инвалид труда стал все чаще прикладываться к выгребным ямам. Трудно было слепому среди всей шелухи и грязи найти съедобные отбросы. А на чужом дворе и саму-то помойку найти нелегко. Глазами-то не видать, а спросить: где тут у вас помойная яма? – как-то неловко. Оставалось только нюхать. Некоторые помойки так пахнут, что за версту слышно, другие, которые с крышкой, совершенно найти невозможно. Хорошо, если дворник добрый попадется, а другой так шуганет, что всякий аппетит пропадет. Однажды Абрам Демьянович залез на чужую помойку, а его там укусила крыса, и он вылез обратно. Так в тот день и не ел ничего. Но вот как-то утром у Абрама Демьяновича что-то отскочило от правого глаза. Абрам Демьянович потер этот глаз и вдруг увидел свет. А потом и от левого глаза что-то отскочило, и Абрам Демьянович прозрел. С этого дня Абрам Демьянович пошел в гору. Всюду Абрама Демьяновича нарасхват. А в Наркомтяжпроме, так там Абрама Демьяновича чуть не на руках носили. И стал Абрам Демьянович великим человеком. 1936 год Даниил Иванович Хармс Вопрос – Есть ли что-нибудь на земле, что имело бы значение и могло бы даже изменить ход событий не только на земле, но и в других мирах? – спросил я своего учителя. – Есть,– ответил мне мой учитель. – Что же это? – спросил я. – Это… – начал мой учитель и вдруг замолчал. Я стоял и напряженно ждал его ответа. А он молчал. И я стоял и молчал. И он молчал. И я стоял и молчал. И он молчал. Мы оба стоим и молчим. Хо-ля-ля! Мы оба стоим и молчим. Хэ-лэ-лэ! Да, да, мы оба стоим и молчим. 16—17 июля 1936 года Даниил Иванович Хармс * * * Я поднял пыль. Дети бежали за мной и рвали на себе одежду. Старики и старухи падали с крыш. Я свистел, я громыхал, я лязгал зубами и стучал железной палкой. Рваные дети мчались за мной и, не поспевая, ломали в страшной спешке свои тонкие ноги. Старики и старухи скакали вокруг меня. Я несся вперед! Грязные, рахитичные дети, похожие на грибы-поганки, путались под моими ногами. Мне было трудно бежать. Я поминутно спотыкался и раз даже чуть не упал в мягкую кашу из барахтающихся на земле стариков и старух. Я прыгнул, оборвал нескольким поганкам головы и наступил на живот худой старухи, которая при этом хрустнула и тихо произнесла: «Замучили!» Я, не оглядываясь, побежал дальше. Теперь под моими ногами была чистая и ровная мостовая. Редкие фонари освещали мне путь. Я подбежал к бане. Приветливый банный огонек уже мелькал передо мной, и банный, уютный, но душный, пар уже лез мне в ноздри, уши и рот. Я, не раздеваясь, пробежал сквозь предбанник, потом мимо кранов, шаек и нар, прямо к полке. Горячее белое облако окружило меня. Я слышу слабый, но настойчивый звон. Я, кажется, лежу. …И вот тут-то могучий отдых остановил мое сердце. 1 февраля 1939 года Даниил Иванович Хармс Кирпич Господин невысокого роста с камушком в глазу подошел к двери табачной лавки и остановился. Его черные, лакированные туфли сияли у каменной ступенечки, ведущей в табачную лавку. Носки туфель были направлены вовнутрь магазина. Еще два шага, и господин скрылся бы за дверью. Но он почему-то задержался, будто нарочно для того, чтобы подставить голову под кирпич, упавший с крыши. Господин даже снял шляпу, обнаружив свой лысый череп, и, таким образом, кирпич ударил господина прямо по голой голове, проломил черепную кость и застрял в мозгу. Господин не упал. Нет, он только пошатнулся от страшного удара, вынул из кармана платок, вытер им лицо, залепленное кровавыми мозгами, и, повернувшись к толпе, которая мгновенно собралась вокруг этого господина, сказал: – Не беспокойтесь, господа: у меня была уже прививка. Вот видите – у меня в правом глазу торчит камушек. Это тоже был однажды случай. Я уже привык к этому. Теперь мне все трын-трава! И с этими словами господин надел шляпу и ушел куда-то в сторону, оставив смущённую толпу в полном недоумении. 1939—1940 гг. Даниил Иванович Хармс * * * Когда я вижу человека, мне хочется ударить его по морде. Так приятно бить по морде человека! Я сижу у себя в комнате и ничего не делаю. Вот кто-то пришел ко мне в гости, он стучится в мою дверь. Я говорю: «Войдите!» Он входит и говорит: «Здравствуйте! Как хорошо, что я застал вас дома!» А я его стук по морде, а потом ещё сапогом в промежность. Мой гость падает навзничь от страшной боли. А я ему каблуком по глазам! Дескать, нечего шляться, когда не звали! А то ещё так. Я предлагаю гостю выпить чашку чая. Гость соглашается, садится к столу, пьет чай и что-то рассказывает. Я делаю вид, что слушаю его с большим интересом, киваю головой, ахаю, делаю удивленные глаза и смеюсь. Гость, польщенный моим вниманием, расходится все больше и больше. Я спокойно наливаю полную чашку кипятка и плещу кипятком гостю в морду. Гость вскакивает и хватается за лицо. А я ему говорю: «Больше нет в душе моей добродетели. Убирайтесь вон!» И я выталкиваю гостя. 1939 год Даниил Иванович Хармс Реабилитация Не хвастаясь, могу сказать, что, когда Володя ударил меня по уху и плюнул мне в лоб, я так его схватил, что он этого не забудет. Уже потом я бил его примусом, а утюгом я бил его вечером. Так что умер он совсем не сразу. Это не доказательство, что ногу я оторвал ему ещё днем. Тогда он был еще жив. А Андрюшу я убил просто по инерции, и в этом я себя не могу обвинить. Зачем Андрюша с Елизаветой Антоновной попались мне под руку? Им было ни к чему выскакивать из-за двери. Меня обвиняют в кровожадности, говорят, что я пил кровь, но это неверно: я подлизывал кровяные лужи и пятна – это естественная потребность человека уничтожить следы своего, хотя бы и пустяшного, преступления. А также я не насиловал Елизавету Антоновну. Во-первых, она уже не была девушкой, а во-вторых, я имел дело с трупом, и ей жаловаться не приходится. Что из того, что она вот-вот должна была родить? Я и вытащил ребенка. А то, что он вообще не жилец был на этом свете, в этом уж не моя вина. Не я оторвал ему голову, причиной тому была его тонкая шея. Он был создан не для жизни сей. Это верно, что я сапогом размазал по полу их собачку. Но это уж цинизм обвинять меня в убийстве собаки, когда тут рядом, можно сказать, уничтожены три человеческие жизни. Ребенка я не считаю. Ну хорошо: во всем этом (я могу согласиться) можно усмотреть некоторую жестокость с моей стороны. Но считать преступлением то, что я сел и испражнился на свои жертвы,– это уже, извините, абсурд. Испражняться – потребность естественная, а, следовательно, и отнюдь не преступная. Таким образом, я понимаю опасения моего защитника, но все же надеюсь на полное оправдание. 1940 год Даниил Иванович Хармс Происшествие на улице[2] Однажды один человек соскочил с трамвая, да так неудачно, что попал под автомобиль. Движение уличное остановилось, и милиционер принялся выяснять, как произошло несчастье. Шофер долго что-то объяснял, показывая пальцем на колеса автомобиля. Милиционер ощупал эти колеса и записал в свою книжечку название улицы. Вокруг собралась довольно многочисленная толпа. Какой-то человек с тусклыми глазами все время сваливался с тумбы. Какая-то дама все оглядывалась на другую даму, а та, в свою очередь, все оглядывалась на первую даму. Потом толпа разошлась, и уличное движение вновь восстановилось. Гражданин с тусклыми глазами ещё долго сваливался с тумбы, но, наконец, и он, отчаявшись, видно, утвердиться на тумбе, лег просто на тротуар. В это время какой-то человек, несший стул, со всего размаху угодил под трамвай. Опять пришел милиционер, опять собралась толпа, и остановилось уличное движение. И гражданин с тусклыми глазами опять начал сваливаться с тумбы. Ну а потом все стало хорошо, и даже Иван Семёнович Карпов завернул в столовую. 10 января 1935 года Даниил Иванович Хармс Басня Один человек небольшого роста сказал: «Я согласен на все, только бы быть капельку повыше». Только он это сказал, как смотрит – перед ним волшебница. А человек небольшого роста стоит и от страха ничего сказать не может. «Ну?» – говорит волшебница. А человек небольшого роста стоит и молчит. Волшебница исчезла. Тут человек небольшого роста начал плакать и кусать себе ногти. Сначала на руках ногти сгрыз, а потом на ногах. * * * Читатель, вдумайся в эту басню, и тебе станет не по себе. 19… год Даниил Иванович Хармс * * * Два человека разговорились. Причем один человек заикался на гласных, а другой на гласных и согласных. Когда они кончили говорить, стало очень приятно – будто потушили примус. 19… год Даниил Иванович Хармс * * * Антон Гаврилович Немецкий бегает в халате по комнате. Он размахивает коробочкой, показывает на нее пальцем и очень, очень рад. Антон Гаврилович звонит в колокольчик, входит слуга и приносит кадку с землей. Антон Гаврилович достает из коробочки боб и сажает его в кадку. Сам же Антон Гаврилович делает руками замечательные движения. Из кадки растет дерево. 1931 год Даниил Иванович Хармс Синфония №2 Антон Михайлович плюнул, сказал «эх», опять плюнул, опять сказал «эх», опять плюнул, опять сказал «эх» и ушел. И Бог с ним. Расскажу лучше про Илью Павловича. Илья Павлович родился в 1883 году в Константинополе. Еще маленьким мальчиком его перевезли в Петербург, и тут он окончил немецкую школу на Кирочной улице. Потом он служил в каком-то магазине, потом ещё чего-то делал, а в начале революции эмигрировал за границу. Ну и Бог с ним. Я лучше расскажу про Анну Игнатьевну. Но про Анну Игнатьевну рассказать не так-то просто. Во-первых, я о ней почти ничего не знаю, а во-вторых, я сейчас упал со стула и забыл, о чем собирался рассказывать. Я лучше расскажу о себе. Я высокого роста, неглупый, одеваюсь изящно и со вкусом, не пью, на скачки не хожу, но к дамам тянусь. И дамы не избегают меня. Даже любят, когда я с ними гуляю. Серафима Измайловна неоднократно приглашала меня к себе, и Зинаида Яковлевна тоже говорила, что она всегда рада меня видеть. Но вот с Мариной Петровной у меня вышел забавный случай, о котором я и хочу рассказать. Случай вполне обыкновенный, но все же забавный, ибо Марина Петровна благодаря мне совершенно облысела, как ладонь. Случилось это так: пришел я однажды к Марине Петровне, а она трах! – и облысела. Вот и все. 9—10 июня 1941 года Даниил Иванович Хармс * * * Григорьев (ударяя Семёнова по морде) Вот вам и зима настала. Пора печи топить. Как по-вашему? Семёнов По-моему, если отнестись серьезно к вашему замечанию, то, пожалуй, действительно, пора затопить печку. Григорьев (ударяя Семёнова по морде) А как по-вашему, зима в этом году будет холодная или тёплая? Семёнов Пожалуй, судя по тому, что лето было дождливое, то зима всегда холодная. Григорьев (ударяя Семёнова по морде) А вот мне никогда не бывает холодно. Семёнов Это совершенно правильно, что вы говорите, что вам не бывает холодно. У вас такая натура. Григорьев (ударяя Семёнова по морде) Я не зябну. Семёнов Ох! Григорьев (ударяя Семёнова по морде) Что ох? Семёнов (держась за щеку) Ох! Лицо болит! Григорьев Почему болит? и с этими словами хвать Семёнова по морде Семёнов (падая со стула) Ох! Сам не знаю! Григорьев (ударяя Семёнова ногой по морде) У меня ничего не болит. Семёнов Я тебя, сукин сын, отучу драться. пробует встать Григорьев (ударяя Семёнова по морде) Тоже, учитель нашелся! Семёнов (валится на спину) Сволочь паршивая! Григорьев Ну ты, выбирай выражения полегче! Семёнов (силясь подняться) Я, брат, долго терпел. Но хватит. Григорьев (ударяя Семёнова каблуком по морде) Говори, говори! Послушаем. Семёнов (валится на спину) Ох!… 19… год Даниил Иванович Хармс Победа Мышина Мышину сказали: – Эй, Мышин, вставай! Мышин сказал: – Не встану,– и продолжал лежать на полу. Тогда к Мышину подошел Калугин и сказал: – Если ты, Мышин, не встанешь, я тебя заставлю встать. – Нет,– сказал Мышин, продолжая лежать на полу. К Мышину подошла Селизнева и сказала: – Вы, Мышин, вечно валяетесь на полу в коридоре и мешаете нам ходить взад и вперед. – Мешал и буду мешать,– сказал Мышин. – Ну, знаете,– сказал Коршунов, но его перебил Калугин и сказал: – Да чего тут долго разговаривать! Звоните в милицию. Позвонили в милицию и вызвали милиционера. Через полчаса пришел милиционер с дворником. – Чего у вас тут? – спросил милиционер. – Полюбуйтесь,– сказал Коршунов, но его перебил Калугин и сказал: – Вот. Этот гражданин все время лежит тут на полу и мешает нам ходить по коридору. Мы его и так и этак… Но тут Калугина перебила Селизнева и сказала: – Мы его просили уйти, а он не уходит. – Да,– сказал Коршунов. Милиционер подошел к Мышину. – Вы, гражданин, зачем тут лежите? – сказал милиционер. – Отдыхаю,– сказал Мышин. – Здесь, гражданин, отдыхать не годится,– сказал милиционер. – Вы где, гражданин, живете? – Тут,– сказал Мышин. – Где ваша комната? – спросил милиционер. – Он прописан в нашей квартире, а комнаты не имеет,– сказал Калугин. – Обождите, гражданин,– сказал милиционер,– я сейчас с ним говорю. Гражданин, где вы спите? – Тут,– сказал Мышин. – Позвольте,– сказал Коршунов, но его перебил Калугин и сказал: – Он даже кровати не имеет и валяется на голом полу. – Они давно на него жалуются,– сказал дворник. – Совершенно невозможно ходить по коридору,– сказала Селизнева. – Я не могу вечно шагать через мужчину. А он нарочно ноги вытянет, да ещё руки вытянет, да ещё на спину ляжет и глядит. Я с работы усталая прихожу, мне отдых нужен. – Присовокупляю,– сказал Коршунов, но его перебил Калугин и сказал: – Он и ночью здесь лежит. Об него в темноте все спотыкаются. Я через него одеяло свое разорвал. Селизнева сказала: – У него вечно из кармана какие-то гвозди вываливаются. Невозможно по коридору босой ходить, того и гляди ногу напорешь. – Они давеча хотели его керосином пожечь,– сказал дворник. – Мы его керосином облили,– сказал Коршунов, но его перебил Калугин и сказал: – Мы его только для страха облили, а поджечь и не собирались. – Да я бы не позволила в своем присутствии живого человека жечь,– сказала Селизнева. – А почему этот гражданин в коридоре лежит? – спросил вдруг милиционер. – Здрасьте пожалуйста!– сказал Коршунов, но Калугин его перебил и сказал: – А потому что у него нет другой жилплощади: вот в этой комнате я живу, в той – вот они, в этой – вот он, а уж Мышин тут, в коридоре живет. – Это не годится,– сказал милиционер.– Надо, чтобы все на своей жилплощади лежали. – А у него нет другой жилплощади, как в коридоре,– сказал Калугин. – Вот именно,– сказал Коршунов. – Вот он вечно тут и лежит,– сказала Селизнева. – Это не годится,– сказал милиционер и ушел вместе с дворником. Коршунов подскочил к Мышину. – Что?– закричал он. – Как вам это по вкусу пришлось? – Подождите,– сказал Калугин и, подойдя к Мышину, сказал: – Слышал, чего говорил милиционер? Вставай с полу! – Не встану,– сказал Мышин, продолжая лежать на полу. – Он теперь нарочно и дальше будет вечно тут лежать,– сказала Селизнева. – Определенно,– сказал с раздражением Калугин. И Коршунов сказал: – Я в этом не сомневаюсь. Parfaitement! 8 ноября 1940 года Даниил Иванович Хармс Пьеса Шашкин (стоя посредине сцены) У меня сбежала жена. Ну что же тут поделаешь? Все равно, коли сбежала, так уж не вернешь. Надо быть философом и мудро воспринимать всякое событие. Счастлив тот, кто обладает мудростью. Вот Куров этой мудростью не обладает, а я обладаю. Я в Публичной библиотеке два раза книгу читал. Очень умно там обо всем написано. Я всем интересуюсь, даже языками. Я знаю по-французски считать и знаю по-немецки живот. Дер маген. Вот как! Со мной даже художник Козлов дружит. Мы с ним вместе пиво пьем. А Куров что? Даже на часы смотреть не умеет. В пальцы сморкается, рыбу вилкой ест, спит в сапогах, зубов не чистит… тьфу! Что называется – мужик! Ведь с ним покажись в обществе: вышибут вон, да ещё и матом покроют – не ходи, мол, с мужиком, коли сам интеллигент. Ко мне не подкопаешься. Давай графа – поговорю с графом. Давай барона – и с бароном поговорю. Сразу даже не поймешь, кто я такой есть. Немецкий язык, это я, верно, плохо знаю: живот – дер маген. А вот скажут мне: «Дер маген фин дель мун»,– а я уже и не знаю, чего это такое. А Куров тот и «дер маген» не знает. И ведь с таким дурнем убежала! Ей, видите ли, вон чего надо! Меня она, видите ли, за мужчину не считает. «У тебя,– говорит,– голос бабий!» Ан и не бабий, а детский у меня голос! Тонкий, детский, а вовсе не бабий! Дура такая! Чего ей Куров дался? Художник Козлов говорит, что с меня садись да картину пиши. 1939—1940 гг. вариант окончания в книге «Меня называют капуцином»: …И ведь с таким дурнем убежать! Сука! Истинно что сука! Ей, видите ли, вон чего надо! Она меня, видите ли, за мужчину не считает. А чем я виноват, что меня ещё в детстве оскопили? Ведь не сам же я себе это самое отрезал! «У тебя,– говорит,– голос бабий!» Ан и не бабий, а детский у меня голос! Тонкий, детский, а вовсе не бабий! Дура такая! Чего ей Куров дался? Художник Козлов говорит, что с меня садись да картину пиши: истинный, говорит, кострат. Это значит почти папа римский. А она от меня к Курову! Смехота! Даниил Иванович Хармс * * * Когда жена уезжает куда-нибудь одна, муж бегает по комнате и не находит себе места. Ногти у мужа страшно отрастают, голова трясется, а лицо покрывается мелкими черными точками. Квартиранты утешают покинутого мужа и кормят его свиным зельцем. Но покинутый муж теряет аппетит и преимущественно пьет пустой чай. В это время его жена купается в озере и случайно задевает ногой подводную корягу. Из-под коряги выплывает щука и кусает жену за пятку. Жена с криком выскакивает из воды и бежит к дому. Навстречу жене бежит хозяйская дочка. Жена показывает хозяйской дочке пораненную ногу и просит ее забинтовать. Вечером жена пишет мужу письмо и подробно описывает свое злоключение. Муж читает письмо и волнуется до такой степени, что роняет из рук стакан с водой, который падает на пол и разбивается. Муж собирает осколки стакана и ранит ими себе руку. Забинтовав пораненный палец, муж садится и пишет жене письмо. Потом выходит на улицу, чтобы бросить письмо в почтовую кружку. Но на улице муж находит папиросную коробку, а в коробке 30 000 рублей. Муж экстренно выписывает жену обратно, и они начинают счастливую жизнь. 19… год Даниил Иванович Хармс Сказка Жил-был один человек, звали его Семёнов. Пошел однажды Семёнов гулять и потерял носовой платок. Семёнов начал искать носовой платок и потерял шапку. Начал искать шапку и потерял куртку. Начал куртку искать и потерял сапоги. – Ну,– сказал Семёнов,– этак все растеряешь. Пойду лучше домой. Пошел Семёнов домой и заблудился. – Нет,– сказал Семёнов,– лучше я сяду и посижу. Сел Семёнов на камушек и заснул. 19… год Даниил Иванович Хармс Северная сказка Старик, не зная зачем, пошел в лес. Потом вернулся и говорит: – Старуха, а старуха! Старуха так и повалилась. С тех пор все зайцы зимой белые. 19… год Даниил Иванович Хармс * * * Одному французу подарили диван, четыре стула и кресло. Сел француз на стул у окна, а самому хочется на диване полежать. Лег француз на диван, а ему уже на кресле посидеть хочется. Встал француз с дивана и сел на кресло, как король, а у самого мысли в голове уже такие, что на кресле-то больно пышно. Лучше попроще, на стуле. Пересел француз на стул у окна, да только не сидится французу на этом стуле, потому что в окно как-то дует. Француз пересел на стул возле печки и почувствовал, что он устал. Тогда француз решил лечь на диван и отдохнуть, но, не дойдя до дивана, свернул в сторону и сел на кресло. – Вот где хорошо!– сказал француз, но сейчас же прибавил: – А на диване-то, пожалуй, лучше. 19… год Даниил Иванович Хармс Пашквиль Знаменитый чтец Антон Исаакович Ш.– то самое историческое лицо, которое выступало в сентябре месяце 1940 года в Литейном лектории,– любило перед своими концертами полежать часок-другой и отдохнуть. Ляжет оно, бывало, на кушет и скажет: – Буду спать,– а само не спит. После концертов оно любило поужинать. Вот оно придет домой, рассядется за столом и говорит своей жене: – А ну, голубушка, состряпай-ка мне что-нибудь из лапши. И пока жена его стряпает, оно сидит за столом и книгу читает. Жена его хорошенькая, в кружевном передничке, с сумочкой в руках, а в сумочке кружевной платочек и ватрушечный медальончик лежат, жена его бегает по комнате, каблучками стучит, как бабочки, а оно скромно за столом сидит, ужина дожидается. Все так складно и прилично. Жена ему что-нибудь приятное скажет, а оно головой кивает. А жена порх к буфетику и уже рюмочками там звенит. – Налей-ка, душечка, мне рюмочку,– говорит оно. – Смотри, голубчик, не спейся,– говорит ему жена. – Авось, пупочка, не сопьюсь,– говорит оно, опрокидывая рюмочку в рот. А жена грозит ему пальчиком, а сама боком через двери на кухню бежит. Вот в таких приятных тонах весь ужин проходит. А потом они спать закладываются. Ночью, если им мухи не мешают, они спят спокойно, потому что уж очень они люди хорошие! 1940 год Даниил Иванович Хармс Упадание Два человека упали с крыши пятиэтажного дома, новостройки. Кажется, школы. Они съехали по крыше в сидячем положении до самой кромки и тут начали падать. Их падение раньше всех заметила Ида Марковна. Она стояла у окна в противоложном доме и сморкалась в стакан. И вдруг она увидела, что кто-то с крыши противоположного дома начинает падать. Вглядевшись, Ида Марковна увидела, что это начинают падать сразу целых двое. Совершенно растерявшись, Ида Марковна содрала с себя рубашку и начала этой рубашкой скорее протирать запотевшее оконное стекло, чтобы лучше разглядеть, кто там падает с крыши. Однако сообразив, что, пожалуй, падающие могут увидеть ее голой и невесть чего про нее подумать, Ида Марковна отскочила от окна за плетеный треножник, на котором стоял горшок с цветком. В это время падающих с крыш увидела другая особа, живущая в том же доме, что и Ида Марковна, но только двумя этажами ниже. Особу эту тоже звали Ида Марковна. Она, как раз в это время, сидела с ногами на подоконнике и пришивала к своей туфле пуговку. Взгянув в окно, она увидела падающих с крыши. Ида Марковна взвизгнула и, вскочив с подоконника, начала спешно открывать окно, чтобы лучше увидеть, как падающие с крыши ударятся об землю. Но окно не открывалось. Ида Марковна вспомнила, что она забила окно снизу гвоздем, и кинулась к печке, в которой она хранила инструменты: четыре молотка, долото и клещи. Схватив клещи, Ида Марковна опять подбежала к окну и выдернула гвоздь. Теперь окно легко распахнулось. Ида Марковна высунулась из окна и увидела, как падающие с крыши со свистом подлетали к земле. На улице собралась уже небольшая толпа. Уже раздавались свистки, и к месту ожидаемого происшествия не спеша подходил маленького роста милиционер. Носатый дворник суетился, расталкивая людей и поясняя, что падающие с крыши могут вдарить собравшихся по головам. К этому времени уже обе Иды Марковны, одна в платье, а другая голая, высунувшись в окно, визжали и били ногами. И вот наконец, расставив руки и выпучив глаза, падающие с крыши ударились об землю. Так и мы иногда, упадая с высот достигнутых, ударяемся об унылую клеть нашей будущности. 7 сентября 1940 года Даниил Иванович Хармс * * * Жил-был человек, звали его Кузнецов. Однажды сломалась у него табуретка. Он вышел из дома и пошел в магазин купить столярного клея, чтобы склеить табуретку. Когда Кузнецов проходил мимо недостроенного дома, сверху упал кирпич и ударил Кузнецова по голове. Кузнецов упал, но сразу же вскочил на ноги и пощупал свою голову. На голове у Кузнецова вскочила огромная шишка. Кузнецов погладил шишку рукой и сказал: – Я гражданин Кузнецов, вышел из дома и пошел в магазин, чтобы… чтобы… чтобы… Ах, что же это такое! Я забыл, зачем я пошел в магазин! В это время с крыши упал второй кирпич и опять стукнул Кузнецова по голове. – Ах!– вскрикнул Кузнецов, схватился за голову и нащупал на голове вторую шишку. – Вот так история!– сказал Кузнецов.– Я гражданин Кузнецов, вышел из дома и пошел в… пошел в… пошел в … куда же я пошел? Я забыл, куда я пошел! Тут сверху на Кузнецова упал третий кирпич. И на голове Кузнецова вскочила третья шишка. – Ай-ай-ай!– закричал Кузнецов, хватаясь за голову.– Я гражданин Кузнецов, вышел из… вышел из… вышел из погреба? Нет. Вышел из бочки? Нет! Откуда же я вышел? С крыши упал четвертый кирпич, ударил Кузнецова по затылку, и на затылке у Кузнецова вскочила четвертая шишка. – Ну и ну!– сказал Кузнецов, почесывая затылок.– Я… я… я… Кто же я? Никак я забыл, как меня зовут? Вот так история! Как же меня зовут? Василий Петухов? Нет. Николай Сапогов? Нет. Пантелей Рысаков? Нет. Ну кто же я? Но тут с крыши упал пятый кирпич и так стукнул Кузнецова по затылку, что Кузнецов окончательно позабыл все на свете и, крикнув «О-го-го!», побежал по улице. * * * Пожалуйста! Если кто-нибудь встретит на улице человека, у которого на голове пять шишек, то напомните ему, что зовут его Кузнецов и что ему нужно купить столярного клея и починить ломаную табуретку. 1 ноября 1935 года Даниил Иванович Хармс * * * Когда два человека играют в шахматы, мне всегда кажется, что один другого околпачивает. И я до некоторой степени прав, потому что тот, кто проиграл, может считаться околпаченным. Особенно, если они играли на деньги. Вообще мне противна всякая игра на деньги. Я запрещаю играть в своем присутствии. Когда я вхожу куда-нибудь, где в тот момент ведется игра, все моментально стушевывются. Все-таки я фигура удивительная, хотя я и не люблю очень часто говорить об этом. Я долго изучал женщин и теперь могу сказать, что знаю их на пять с плюсом. Прежде всего женщина любит, чтобы ее не замечали. Пусть она стоит перед тобой или стонет, а ты делай вид, что ничего не слышишь и не видишь, и веди себя так, будто и нет никого в комнате. Это страшно разжигает женское любопытство. А любопытная женщина способна на все. Я другой раз нарочно полезу в карман с таинственным видом, а женщина так и уставится глазами, мол, дескать, что это такое? А я возьму и выну из кармана нарочно какой-нибудь подстаканник. Женщина так и вздрогнет от любопытства. Ну, значит, и попалась рыбка в сеть! 19… год Даниил Иванович Хармс О равновесии Теперь все знают, как опасно глотать камни. Один даже мой знакомый сочинил такое выражение: «Кавео», что значит: «Камни внутрь опасно». И хорошо сделал. «Кавео» легко запомнить, и как потребуется, так и вспомнишь сразу. А служил этот мой знакомый истопником при паровозе. То по северной ветви ездил, а то в Москву. Звали его Николай Иванович Серпухов, а курил он папиросы «Ракета», 35 коп. коробка, и всегда говорил, что от них он меньше кашлем страдает, а от пятирублевых, говорит, я всегда задыхаюсь. И вот случилось однажды Николаю Ивановичу попасть в Европейскую гостиницу, в ресторан. Сидит Николай Иванович за столиком, а за соседним столиком иностранцы сидят и яблоки жрут. Вот тут-то Николай Иванович и сказал себе: «Интересно,– сказал себе Николай Иванович,– как человек устроен». Только это он себе сказал, откуда ни возьмись, появляется перед ним фея и говорит: – Чего тебе, добрый человек, нужно? Ну, конечно, в ресторане происходит движение, откуда, мол, эта неизвестная дамочка возникла. Иностранцы так даже яблоки жрать перестали. Николай-то Иванович и сам не на шутку струхнул и говорит просто так, чтобы отвязаться: – Извините,– говорит,– особого такого ничего мне не требуется. – Нет,– говорит неизвестная дамочка,– я,– говорит,– что называется, фея. Одним моментом что угодно смастерю. Только видит Николай Иванович, что какой-то гражданин в серой паре внимательно к их разговору прислушивается. А в открытые двери метродотель бежит, а за ним ещё какой-то субъект с папироской во рту. «Что за черт!– думает Николай Иванович,– неизвестно что получается». А оно и действительно неизвестно что получается. Метродотель по столам скачет, иностранцы ковры в трубочку закатывают, и вообще черт его знает! Кто во что горазд! Выбежал Николай Иванович на улицу, даже шапку в раздевалке из хранения не взял, выбежал на улицу Лассаля и сказал себе: «Ка ве О! Камни внутрь опасно! И чего-чего только на свете не бывает!» А придя домой, Николай Иванович так сказал жене своей: – Не пугайтесь, Екатерина Петровна, и не волнуйтесь. Только нет в мире никакого равновесия. И ошибка-то всего на какие-нибудь полтора килограмма на всю вселенную, а все же удивительно, Екатерина Петровна, совершенно удивительно! всё 18 сентября 1934 года Даниил Иванович Хармс Шапка Отвечает один другому: – Не видал я их. – Как же ты их не видал,– говорит другой,– когда сам же на них шапки надевал? – А вот,– говорит один,– шапки на них надевал, а их не видал. – Да возможно ли это? – говорит другой с длинными усами. – Да,– говорит первый,– возможно,– и улыбается синим ртом. Тогда другой, который с длинными усами, пристает к синерожему, чтобы тот объяснил ему, как это так возможно – шапки на людей надеть, а самих людей не заметить. А синерожий отказывается объяснять усатому, и качает своей головой, и усмехается своим синим ртом. – Ах ты дьявол ты этакий,– говорит ему усатый. – Морочишь ты меня старика! Отвечай мне и не заворачивай мне мозги: видел ты их или не видел? Усмехнулся ещё раз другой, который синерожий, и вдруг исчез, только одна шапка осталась в воздухе висеть. – Ах, так вот кто ты такой!– сказал усатый старик и протянул руку за шапкой, а шапка от руки в сторону. Старик за шапкой, а шапка от него, не дается в руки старику. Летит шапка по Некрасовской улице мимо булочной, мимо бань. Из пивной народ выбегает, на шапку с удиылением смотрит и обратно в пивную уходит. А старик бежит за шапкой, руки вперед вытянул, рот открыл; глаза у старика остеклянели, усы болтаются, а волосы перьями торчат во все стороны. Добежал старик до Литейной, а там ему наперерез уже милиционер бежит и ещё какой-то гражданин в сером костюмчике. Схватили они безумного старика и повели его куда-то. 21 июля 1938 года Даниил Иванович Хармс Четвероногая ворона Жила-была четвероногая ворона. Собственно говоря, у нее было пять ног, но об этом говорить не стоит. Вот однажды купила себе четвероногая ворона кофе и думает: «Ну вот, купила я себе кофе, а что с ним делать?» А тут, как на беду, пробегала мимо лиса. Увидала она ворону и кричит ей: – Эй,– кричит,– ты, ворона! А ворона лисе кричит: – Сама ты ворона! А лиса вороне кричит: – А ты, ворона, свинья! Тут ворона от обиды рассыпала кофе. А лиса прочь побежала. А ворона слезла на землю и пошла на своих четырех, или точнее, пяти ногах в свой паршивый дом. 13 февраля 1938 года Даниил Иванович Хармс Кассирша Нашла Маша гриб, сорвала его и понесла на рынок. На рынке Машу ударили по голове, да ещё обещали ударить ее по ногам. Испугалась Маша и побежала прочь. Прибежала Маша в кооператив и хотела там за кассу спрятаться. А заведующий увидел Машу и говорит: – Что это у тебя в руках? А Маша говорит: – Гриб. Заведующий говорит: – Ишь какая бойкая! Хочешь, я тебя на место устрою? Маша говорит: – А не устроишь. Заведующий говорит: – А вот устрою!– и устроил Машу кассу вертеть. Маша вертела, вертела кассу и вдруг умерла. Пришла милиция, составила протокол и велела заведующему заплатить штраф – 15 рублей. Заведующий говорит: – За что же штраф? А милиция говорит: – За убийство. Заведующий испугался, заплатил поскорее штраф и говорит: – Унесите только поскорее эту мертвую кассиршу. А продавец из фруктового отдела говорит: – Нет, это неправда, она была не кассирша. Она только ручку в кассе вертела. А кассирша вон сидит. Милиция говорит: – Нам все равно: сказано унести кассиршу, мы ее и унесем. Стала милиция к кассирше подходить. Кассирша легла на пол за кассу и говорит: – Не пойду. Милиция говорит: – Почему же ты, дура, не пойдешь? Кассирша говорит: – Вы меня живой похороните. Милиция стала кассиршу с пола поднимать, но никак поднять не может, потому что кассирша очень полная. – Да вы ее за ноги,– говорит продавец из фруктового отдела. – Нет,– говорит заведующий,– эта кассирша мне вместо жены служит. А потому прошу вас, не оголяйте ее снизу. Кассирша говорит: – Вы слышите? Не смейте меня снизу оголять. Милиция взяла кассиршу под мышки и волоком выперла ее из кооператива. Заведующий велел продавцам прибрать магазин и начать торговлю. – А что мы будем делать с этой покойницей?– говорит продавец из фруктового отдела, показывая на Машу. – Батюшки,– говорит заведующий,– да ведь мы все перепутали! Ну, действительно, что с покойницей делать? – А кто за кассой сидеть будет?– спрашивает продавец. Заведующий за голову руками схватился. Раскидал коленом яблоки по прилавку и говорит: – Безобразие получилось! – Безобразие,– говорит хором продавцы. Вдруг заведующий почесал усы и говорит: – Хе-хе! Не так-то легко меня в тупик поставить! Посадим покойницу за кассу, может, публика и не разберет, кто за кассой сидит. Посадили покойницу за кассу, в зубы ей папироску вставили, чтобы она на живую больше походила, а в руки для правдоподобности дали ей гриб держать. Сидит покойница за кассой, как живая, только цвет лица очень зеленый, и один глаз открыт, а другой совершенно закрыт. – Ничего,– говорит заведующий,– сойдет. А публика уже в двери стучит, волнуется. Почему кооператив не открывают? Особенно одна хозяйка в шелковом манто раскричалась: трясет кошелкой и каблуком уже в дверную ручку нацелилась. А за хозяйкой какая-то старушка с наволочкой на голове, кричит, ругается и заведующего кооперативом называет сквалыжником. Заведующий открыл двери и впустил публику. Публика побежала сразу в мясной отдел, а потом туда, где продается сахар и перец. А старушка прямо в рыбный отдел пошла, но по дороге взгянула на кассиршу и остановилась. – Господи,– говорит,– с нами крестная сила! А хозяйка в шелковом манто уже во всех отделах побывала и несется прямо к кассе. Но только на кассиршу взгянула, сразу остановилась, стоит молча и смотрит. А продавцы тоже молчат и смотрят на заведующего. А заведующий из-за прилавка выглядывает и ждет, что дальше будет. Хозяйка в шелковом манто повернулась к продавцам и говорит: – Это кто у вас за кассой сидит? А продавцы молчат, потому что не знают, что ответить. Заведующий тоже молчит. А тут народ со всех сторон сбегается. Уже на улице толпа. Появились дворники. Раздались свистки. Одним словом, настоящий скандал. Толпа готова была хоть до самого вечера стоять около кооператива, но кто-то сказал, что в Озерном переулке из окна старухи вываливаются. Тогда толпа возле кооператива поредела, потому что многие перешли в Озерный переулок. 31 августа 1936 года Даниил Иванович Хармс Новая анатомия У одной маленькой девочки на носу выросли две голубые ленты. Случай особенно редкий, ибо на одной ленте было написано «Марс», а на другой – «Юпитер». 1935 год Даниил Иванович Хармс Тетрадь Мне дали пощечину. Я сидел у окна. Вдруг на улице что-то свистнуло. Я высунулся на улицу из окна и получил пощечину. Я спрятался опять в дом. И вот теперь на моей щеке горит, как раньше говорили, несмываемый позор. Такую боль обиды я испытал раньше только один раз. Это было так. Одна прекрасная дама, незаконная дочь короля, подарила мне роскошную тетрадь. Это был для меня настоящий праздник: так хороша была тетрадь! Я сразу сел и начал писать туда стихи. Но когда эта дама, незаконная дочь короля, увидала, что я пишу в эту тетрадь черновики, она сказала: – Если бы я знала, что вы сюда будете писать свои бездарные черновики, никогда бы не подарила я вам этой тетради. Я ведь думала, что эта тетрадь вам послужит для списывания туда умных и полезных фраз, вычитанных вами из различных книг. Я вырвал из тетради написанные мной листки и вернул тетрадь даме. И вот теперь, когда мне дали пощечину через окно, я ощутил знакомое мне чувство. Это было то же чувство, какое я испытал, когда вернул прекрасной даме ее роскошную тетрадь. 12 октября 1938 года Даниил Иванович Хармс Новые альпинисты Бибиков залез на гору, задумался и свалился под гору. Чеченцы подняли Бибикова и опять поставили его на гору. Бибиков поблагодарил чеченцев и опять свалился под откос. Только его и видели. Теперь на гору залез Аугенапфель, посмотрел в бинокль и увидел всадника. – Эй!– закричал Аугенапфель.– Где тут поблизости духан? Всадник скрылся под горой, потом показался возле кустов, потом скрылся за кустами, потом показался в долине, потом скрылся под горой, потом показался на склоне горы и подъехал к Аугенапфелю. – Где тут поблизости духан? – спросил Аугенапфель. Всадник показал себе на уши и рот. – Ты что, глухонемой? – спросил Аугенапфель. Всадник почесал затылок и показал себе на живот. – Что такое? – спросил Аугенапфель. Всадник вынул из кармана деревянное яблоко и раскусил его пополам. Тут Аугенапфелю стало не по себе, и он начал пятиться. А всадник снял с ноги сапог да как крикнет: – Хаа-галлай! Аугенапфель скаканул куда-то вбок и свалился под откос. В это время Бибиков, вторично свалившийся под откос ещё раньше Аугенапфеля, пришел в себя и начал подниматься на четвереньки. Вдруг чувствует: на него сверху кто-то падает. Бибиков отполз в сторону, посмотрел оттуда и видит: лежит какой-то гражданин в клетчатых брюках. Бибиков сел на камушек и стал ждать. А гражданин в клетчатых брюках полежал не двигаясь часа четыре, а потом поднял голову и спрашивает неизвестно кого: – Это чей духан? – Какой там духан? Это не духан,– отвечает Бибиков. – А вы кто такой? – спрашивает человек в клетчатых брюках. – Я альпинист Бибиков. А вы кто? – А я альпинист Аугенапфель. Таким образом Бибиков и Аугенапфель познакомились друг с другом. 1—2 сентября 1936 года Даниил Иванович Хармс Судьба жены профессора Однажды один профессор съел чего-то, да не то, и его начало рвать. Пришла его жена и говорит: – Ты чего? А профессор говорит: – Ничего. Жена обратно ушла. Профессор лег на оттоманку, полежал, отдохнул и на службу пошел. А на службе ему сюрприз, жалованье скостили: вместо 650 руб. всего только 500 оставили. Профессор туда-сюда – ничего не помогает. Профессор и к директору, а директор его в шею. Профессор к бухгалтеру, а бухгалтер говорит: – Обратитесь к директору. Профессор сел на поезд и поехал в Москву. По дороге профессор схватил грипп. Приехал в Москву, а на платформу вылезти не может. Положили профессора на носилки и отнесли в больницу. Пролежал профессор в больнице не больше четырех дней и умер. Тело профессора сожгли в крематории, пепел положили в баночку и послали его жене. Вот жена профессора сидит и кофе пьет. Вдруг звонок. Что такое? – Вам посылка. Жена обрадовалась, улыбается во весь рот, почтальону полтинник в руку сует и скорее посылку распечатывает. Смотрит, а в посылке баночка с пеплом и записка: «Вот все, что осталось от Вашего супруга». Жена профессора очень расстроилась, поплакала часа три и пошла баночку с пеплом хоронить. Завернула она баночку в газету и отнесла в сад имени 1-ой пятилетки, б. Таврический. Выбрала жена профессора аллейку поглуше и только хотела баночку в землю зарыть, вдруг идет сторож. – Эй,– кричит сторож,– ты чего тут делаешь? Жена профессора испугалась и говорит: – Да вот хотела лягушек в баночку изловить. – Ну,– говорит сторож,– это ничего, только смотри: по траве ходить воспрещается. Когда сторож ушел, жена профессора зарыла баночку в землю, ногой вокруг притоптала и пошла по саду погулять. А в саду к ней какой-то матрос пристал. – Пойдем да пойдем,– говорит,– спать. Она говорит: – Зачем же днем спать? А он опять свое: спать да спать. И действительно, захотелось профессорше спать. Идет она по улицам, а ей спать хочется. Вокруг люди бегают, какие-то синие, да зеленые, а ей все спать хочется. Идет она и спит. И видит сон, будто идет к ней навстречу Лев Толстой и в руках ночной горшок держит. Она его спрашивает: «Что же это такое?» А он показывает ей пальцем на горшок и говорит: – Вот,– говорит,– тут я кое-что наделал и теперь несу всему свету показывать. Пусть,– говорит,– все смотрят. Стала профессорша тоже смотреть и видит, будто это уже не Толстой, а сарай, а в сарае сидит курица. Стала профессорша курицу ловить, а курица забилась под диван и оттуда уже кроликом выглядывает. Полезла профессорша за кроликом под диван и проснулась. Проснулась. Смотрит: действительно лежит она под диваном. Вылезла профессорша из-под дивана, видит – комната ее собственная. А вот и стол стоит с недопитым кофем. На столе записка лежит: «Вот все, что осталось от Вашего супруга». Всплакнула профессорша ещё раз и села холодный кофе допивать. Вдруг звонок. Что такое? – Поедемте. – Куда?– спрашивает профессорша. – В сумасшедший дом,– отвечают люди. Профессорша стала кричать и упираться, но люди схватили ее и отвезли в сумасшедший дом. И вот сидит совершенно нормальная профессорша на койке в сумасшедшем доме, держит в руках удочку и ловит на полу каких-то невидимых рыбок. Эта профессорша – только жалкий пример того, как много в жизни несчастных, которые занимают в жизни не то место, которое им занимать следует. 21 августа 1936 года Даниил Иванович Хармс * * * Я родился в камыше. Как мышь. Моя мать меня родила и положила в воду. И я поплыл. Какая-то рыба с четырьмя усами на носу кружилась около меня. Я заплакал. И рыба заплакала. Вдруг мы увидели, что плывет по воде каша. Мы съели эту кашу и начали смеяться. Нам было очень весело, мы плыли по течению и встретили рака. Это был древний, великий рак, он держал в своих клешнях топор. За раком плыла голая лягушка. – Почему ты всегда голая?– спросил ее рак.– Как тебе не стыдно? – Здесь ничего нет стыдного,– ответила лягушка.– Зачем нам стыдиться своего хорошего тела, данного нам природой, когда мы не стыдимся своих мерзких поступков, созданных нами самими? – Ты говоришь правильно,– сказал рак.– И я не знаю, как тебе на это ответить. Я предлагаю спросить об этом человека, потому что человек умнее нас. Мы же умны только в баснях, которые пишет про нас человек, так что и тут выходит, что опять-таки умен человек, а не мы.– Но тут рак увидел меня и сказал: – Да и плыть никуда не надо, потому что вот он – человек. Рак подплыл ко мне и спросил: – Надо ли стесняться своего голого тела? Ты человек и ответь нам. – Я человек и отвечу вам: не надо стесняться своего голого тела. 1934 год Даниил Иванович Хармс Из записной книжки * * * Старичок чесался обеими руками. Там, где нельзя было достать обеими, старичок чесался одной, но зато быстро-быстро. И при этом быстро мигал глазами. * * * Хвилищевский ел клюкву, стараясь не морщиться. Он ждал, что все скажут: «Какая сила характера!» Но никто не сказал ничего. * * * Было слышно, как собака обнюхивала дверь. Хвилищевский зажал в кулаке зубную щетку и таращил глаза, чтобы лучше слышать. «Если собака войдет,– подумал Хвилищевский, я ударю ее этой костяной ручкой прямо в висок!» * * * … Из коробки вышли какие-то пузыри. Хвилищевский на цыпочках удалился из комнаты и тихо прикрыл за собой дверь. «Черт с ней!– сказал себе Хвилищевский.– Меня не касается, что в ней лежит. В самом деле! Черт с ней!» * * * Хвилищевский хотел крикнуть: «Не пущу!» Но язык как-то подвернулся и вышло: «не пустю». Хвилищевский прищурил правый глаз и с достоинством вышел из залы. Но ему всё-таки показалось, что он слышал, как хихикнул Цуккерман. * * * Из паровозной трубы шел пар, или так называемый дым. И нарядная птица, влетая в этот дым, вылетала из него обсосанной и помятой. 1933—1934 гг. * * * Один толстый человек придумал способ похудеть. И похудел. К нему стали приставать дамы, расспрашивая его, как он добился того, что похудел. Но похудевший отвечал дамам, что мужчине худеть к лицу, а дамам не к лицу, что, мол, дамы должны быть полными. И он был глубоко прав. * * * Соловей пел в саду. И барышня Катя мечтательно смотрела в окно. Какая-то букашка заползла к барышне Кате на шею, но ей было лень пошевелиться и согнать букашку рукой. * * * Говорят, скоро всем бабам обрежут задницы и пустят их гулять по Володарской. Это неверно! Бабам задниц резать не будут. * * * Если государство уподобить человеческому организму, то в случае войны, я хотел бы жить в пятке. * * * На вид ему было лет 36, а на самом деле, без малого 38. * * * Один человек с малых лет до глубокой старости спал всегда на спине со скрещёнными руками. В конце концов он и умер. Посему – спи на боку. * * * Он говорит на шести известных и шести незвестных языках. * * * Стихи надо писать так, что если бросить стихотворение в окно, то стекло разобьется. * * * Один человек лег спать верующим, а проснулся неверующим. По счастию, в комнате этого человека стояли десятичные медицинские весы, и человек имел обыкновение каждый день утром и вечером взвешивать себя. И вот, ложась накануне спать, человек взвесил себя и узнал, что весит 4 пуда 21 фунт. А на другой день, встав неверующим, человек взвесил себя и узнал, что весит уже всего только 4 пуда 13 фунтов. «Следовательно,– решил этот человек,– моя вера весила приблизительно восемь фунтов.» * * * Ненавижу людей, которые способны проговорить более 7 минут подряд. Нет ничего скучнее на свете, чем если кто-нибудь рассказывает свой сон, или о том, как он был на войне, или о том, как ездил на юг. Многословие – мать бездарности! * * * Человек с глупым лицом съел антрекот, икнул и умер. Официанты вынесли его в коридор ведущий к кухне и положили его на пол вдоль стены, прикрыв грязной скатертью. Брабонатов Сенерифактов Кульдыхонин Амгустов Черчериков Холбин Акинтентерь Зумин Гатет Люпин Сипавский Укивакин * * * На замечание: «Вы написали с ошибкой» ответствуй: «Так всегда выглядит в моем написании.» * * * Хорошенькие женщины в садах не гуляют. * * * У Капитошки слишком плоская спина. * * * Смешны старухи в длинных юбках и с длинными носами. * * * Плохо, когда у куклы слишком тонкие ножки. * * * Сцена с дракой Сояла. Куклы не смотрят друг на друга. * * * Самовар задом несёт. * * * С ужасом ждёшь музыку. * * * Ваш доктор похож на головы с очками, выставленные в оптических магазинах. * * * …В наш век авиации и беспроволочного электричества… * * * На улице встретились две дамы, поклонились друг другу и разошлись. А потом встретились два гражданина и, посмотрев друг на друга из-под опущенных козырьков, разошлись, пристукивая ногами по панели. Три бабы лучше, чем одна, так же, как восемь рублей лучше, чем один рубль. 1937—1938 гг. * * * Я не люблю детей, стариков, старух, и благоразумных пожилых. * * * Если сказать про какого-нибудь человека, что он на букву Х, то все поймут, что это значит. А я этого не желаю понимать принципиально. * * * Травить детей – это жестоко. Но что-нибудь ведь надо же с ними делать! * * * Я уважаю только молодых, здоровых и пышных женщин. К остальным представителям человечества я отношусь подозрительно. * * * Старух, которые носят в себе благоразумные мысли, хорошо бы ловить арканом. * * * Всякая морда благоразумного фасона вызывает во мне неприятное ощущение. * * * Что такое цветы? У женщин между ног пахнет значительно лучше. То и то природа, а потому никто не смеет возмущаться моим словам. * * * Он был так грязен, что однажды, рассматривая свои ноги, он нашёл между пальцев засохшего клопа, которого, видно, носил в сапоге уже несколько дней. * * * В предисловии к книге описать какой-то сюжет, а потом сказать, что автор для своей книги выбрал совершенно другой сюжет. * * * Надо сочинить закон или таблицу, по которой числа росли бы необъяснимыми непериодическими интервалами. * * * Надо ввести в русский язык опять усечённые прилагательные. * * * Ел сегодня английский ванильный мусс и остался им доволен. * * * Рассматривал электрическую лампочку и осталься ею доволен. * * * Купался в Екатерининском пруду и остался этим доволен. * * * Величина творца определяется не качеством его творений, а либо количеством (вещей, силы или различных элементов), либо чистотой. Достоевский огромным количеством наблюдений, положений, нервной силы и чувств достиг известной чистоты. А этим достиг и величия. * * * Один монах вошёл в склеп к покойникам и крикнул: «Христос воскресе!» А они ему все хором: «Воистину воскресе!» середина – вторая половина 1930-х гг. Даниил Иванович Хармс О вреде курения из записной книжки Надо бросить курить, чтобы хвастаться своей силой воли. Приятно, не покурив неделю и уверившись в себе, что сумеешь удержаться от курения, прийти в общество Липавского[3], Олейникова и Заболоцкого, чтобы они сами обратили внимание на то, что ты целый вечер не куришь. И на вопрос их: почему ты не куришь?– ответить, скрывая в себе страшное хвастовство: я бросил курить. Великий человек не должен курить. Хорошо и практично, чтобы избавиться от порока курения, использовать порок хвастовства. Винолюбие, чревоугодие и хвастовство меньшие пороки, нежели курение. Курящий мужчина никогда не находится на высоте своего положения, а курящая женщина способна положительно на все. А потому бросим, товарищи, курить. 1933 год Даниил Иванович Хармс О Пушкине Трудно сказать что-нибудь о Пушкине тому, кто ничего о нем не знает. Пушкин великий поэт. Наполеон менее велик, чем Пушкин. И Бисмарк по сравнению с Пушкиным ничто. И Александр I, и II, и III – просто пузыри по сравнению с Пушкиным. Да и все люди по сравнению с Пушкиным пузыри, только по сравнению с Гоголем Пушкин сам пузырь. А потому вместо того, чтобы писать о Пушкине, я лучше напишу вам о Гоголе. Хотя Гоголь так велик, что о нем и писать-то ничего нельзя, поэтому я буду все-таки писать о Пушкине. Но после Гоголя писать о Пушкине как-то обидно. А о Гоголе писать нельзя. Поэтому я уж лучше ни о ком ничего не напишу. 1936 год Даниил Иванович Хармс Карьера Ивана Яковлевича Антонова Это случилось ещё до революции. Одна купчиха зевнула, а к ней в рот залетела кукушка. Купец прибежал на зов своей супруги и, моментально сообразив, в чем дело, поступил самым остроумным способом. С тех пор он стал известен всему населению города и его выбрали в сенат. Но прослужив года четыре в сенате, несчастный купец однажды вечером зевнул, и ему в рот залетела кукушка. На зов своего мужа прибежала купчиха и поступила самым остроумным способом. Слава о ее находчивости распространилась по всей губернии, и купчиху повезли в столицу показать метрополиту. Выслушиваяя длинный рассказ купчихи, метрополит зевнул, и ему в рот залетела кукушка. На громкий зов метрополита прибежал Иван Яковлевич Григорьев и поступил самым остроумным способом. За это Ивана Яковлевича Григорьва переименовали в Ивана Яковлевича Антонова и представили царю. И вот теперь становится ясным, каким образом Иван Яковлевич Антонов сделал себе карьеру. 8 января 1935 года Даниил Иванович Хармс * * * Все люди любят деньги: и гладят их, и целуют, и к сердцу прижимают, и заворачивают их в красные тряпочки, и няньчат их, как куклу. А некоторые заключают дензнак в рамку, вешают его на стену и поклоняются ему как иконе. Некоторые кормят свои деньги: открывают им рты и суют туда самые жирные куски своей пищи. В жару несут деньги в холодный погреб, а зимой, в лютые морозы, бросают деньги в печку, в огонь. Некоторые просто разговаривают со своими деньгами, или читают им вслух интересные книги, или поют им приятные песни. Я же не отдаю деньгам особого внимания и просто ношу из в кошельке или в бумажнике и по мере надобности трачу их. Шибейя! 19… год Даниил Иванович Хармс Медный взгляд[4] – Видите ли,– сказал он,– я видел, как вы с ними катались третьего дня на лодке. Один из них сидел на руле, двое гребли, а четвертый сидел рядом с вами и говорил. Я долго стоял на берегу и смотрел, как гребли те двое. Да, я могу смело утверждать, что они хотели утопить вас. Так гребут только перед убийством. Дама в желтых перчатках посмотрела на Клопова. – Что это значит? – сказала она.– Как это так можно особенно грести перед убийством? И потом, какой смысл им топить меня? Клопов резко повернулся к даме и сказал: – Вы знаете, что такое медный взгляд? – Нет,– сказала дама, невольно отодвигаясь от Клопова. – Ага,– сказал Клопов.– Когда тонкая фарфоровая чашка падает со шкапа и летит вниз, то в тот момент, пока она ещё летит по воздуху, вы уже знаете, что она коснется пола и разлетится на куски. А я знаю, что если человек взглянул на другого человека медным взглядом, то уж рано или поздно он неминуемо убьет его. – Они смотрели на меня медным взглядом?– спросила дама в желтых перчатках. – Да, сударыня,– сказал Клопов и надел шляпу. Некоторое времяя оба молчали. Клопов сидел, опустив низко голову. – Простите меня,– вдруг сказал он тихо. Дама в желтых перчатках с удивлением смотрела на Клопова и молчала. – Это все неправда,– сказал Клопов.– Я выдумал про медный взгляд сейчас, вот тут, сидя с вами на скамейке. Я, видите ли, разбил сегодня свои часы, и мне все представляется в мрачном свете. Клопов вынул из кармана платок, развернул его и протянул даме разбитые часы. – Я носил их шестнадцать лет. Вы понимаете, что это значит? Разбить часы, которые шестнадцать лет тикали у меня вот тут под сердцем? У вас есть часы? 19… год Даниил Иванович Хармс Новый талантливый писатель Андрей Андреевич придумал рассказ. В старинном замке жил принц, страшный пьяница. А жена этого принца, наоборот, не пила даже чаю, только воду и молоко пила. А муж ее пил водку и вино, а молока не пил. Да и жена его, собственно говоря, тоже водку пила, но скрывала это. А муж был бесстыдник и не скрывал. «Не пью молока, а водку пью!» – говорил он всегда. А жена тихонько, из-под фартука, вынимала баночку и хлоп, значит, выпивала. Муж ее, принц, говорит: «Ты бы и мне дала». А жена, принцесса, говорит: «Нет, самой мало. Хю!» – «Ах ты», говорит принц, «ледя!» И с этими словами хвать жену об пол! Жена себе всю харю расшибла, лежит на полу и плачет. А принц в мантию завернулся и ушел к себе на башню. Там у него клетки стояли. Он, видите ли, там кур разводил. Вот пришел принц на башню, а там куры кричат, пищи требуют. Одна курица даже ржать начала. «Ну ты,– говорит ей принц,– шантоклер! Молчи, пока по зубам не попало!» Курица слов не понимает и продолжает ржать. Выходит, значит, что курица на башне шумит, принц, значит, матерно ругается, а жена внизу, на полу лежит – одним словом, настоящий содом. Вот какой рассказ выдумал Андрей Андреевич. Уже по этому рассказу можно судить, что Андрей Андреевич крупный талант. Андрей Андреевич очень умный человек. Очень умный и очень хороший! 12 и 30 октября 1938 года Даниил Иванович Хармс Всестороннее исследование Ермолаев Я был у Блинова, он показал мне свою силу. Ничего подобного я никогда не видел. Это сила зверя! Мне стало страшно. Блинов поднял письменный стол, раскачал его и отбросил от себя метра на четыре. Доктор Интересно было бы исследовать это явление. Науке известны такие факты, но причины их непонятны. Откуда такая мышечная сила, ученые ещё сказать не могут. Познакомьте меня с Блиновым: я дам ему исследовательскую пилюлю. Ермолаев А что это за пилюля, которую вы собираетесь дать Блинову? Доктор Какая пилюля? Я не собираюсь давать ему пилюлю. Ермолаев Но вы же сами только только что сказали, что собираетесь дать ему пилюлю. Доктор Нет, нет, вы ошибаетесь. Про пилюлю я не говорил. Ермолаев Ну уж извините, я-то слышал, как вы сказали про пилюлю. Доктор Нет. Ермолаев Что нет? Доктор Не говорил! Ермолаев Кто не говорил? Доктор Вы не говорили. Ермолаев Чего я не говорил? Доктор Вы, по-моему, чего-то недоговариваете. Ермолаев Я ничего не понимаю. Чего я недоговариваю? Доктор Ваша речь очень типична. Вы проглатываете слова, недоговариваете начатой мысли, торопитесь и заикаетесь. Ермолаев Когда же я заикался? Я говорю довольно гладко. Доктор Вот в этом-то и есть ваша ошибка. Видите? Вы даже от напряжения начинаете покрываться красными пятнами. У вас ещё не похолодели руки? Ермолаев Нет. А что? Доктор Так. Это мое предположение. Мне кажется, вам уже тяжело дышать. Лучше сядьте, а то вы можете упасть. Ну вот. Теперь вы отдохните. Ермолаев Да зачем же это? Доктор Тсс. Не напрягайте голосовых связок. Сейчас я вам постараюсь облегчить вашу участь. Ермолаев Доктор! Вы меня пугаете. Доктор Дружочек милый! Я хочу вам помочь. Вот возьмите это. Глотайте. Ермолаев Ой! Фу! Какой сладкий отвратительный вкус! Что это вы мне дали? Доктор Ничего, ничего. Успокойтесь. Это средство верное. Ермолаев Мне жарко и все кажется зеленого цвета. Доктор Да, да, да, дружочек милый, сейчас вы умрете. Ермолаев Что вы говорите? Доктор! Ой, не могу! Доктор! Что вы мне дали? Ой, доктор! Доктор Вы проглотили исследоватескую пилюлю. Ермолаев Спасите. Ой. Спасите. Ой. Дайте дышать. Ой. Спас… Ой. Дышать… Доктор Замолчал. И не дышит. Значит, уже умер. Умер, не найдя на земле ответов на свои вопросы. Да, мы, врачи, должны всесторонне исследовать явление смерти. 21 июня 1937 года Даниил Иванович Хармс Отец и дочь Было у Наташи две конфеты. Потом она одну конфету съела, и осталась одна конфета. Наташа положила конфету перею собой на стол и заплакала. Вдруг смотрит – лежит перед ней на столе опять две конфеты. Наташа съела одну конфету и опять заплакала. Наташа плачет, а сама одним глазом на стол смотрит, не появилась ли вторая конфета. Но вторая конфета не появлялась. Наташа перестала плакать и стала петь. Пела, пела и вдруг умерла. Пришел Наташин папа, взял Наташу и отнес ее к управдому. – Вот,– говорит Наташин папа,– засвидетельствуйте смерть. Управдом подул на печать и приложил ее к Наташиному лбу. – Спасибо,– сказал Наташин папа и понес Наташу на кладбище. А на кладбище был сторож Матвей, он всегда сидел у ворот и никого на кладбище не пускал, так что покойников приходилось хоронить прямо на улице. Похоронил папа Наташу на улице, снял шапку, положил ее на том месте, где зарыл Наташу, и пошел домой. Пришел домой, а Наташа уже дома сидит. Как так? Да очень просто: вылезла из-под земли и домой прибежала. Вот так штука! Папа так растерялся, что упал и умер. Позвала Наташа управдома и говорит: – Засвидетельстуйте смерть. Управдом подул на печать и приложил ее к листку бумаги, а потом на этом же листке бумаги написал: «Сим удостоверяется, что такой-то действительно умер». Взяла Наташа бумажку и понесла ее на кладбище хоронить. А сторож Матвей говорит Наташе: – Ни за что не пущу. Наташа говорит: – Мне бы только эту бумажку похоронить. А сторож говорит: – Лучше не проси. Зарыла Наташа бумажку на улице, положила на то место, где зарыла бумажку, свои носочки и пошла домой. Приходит домой, а папа уже дома сидит и сам с собой на маленьком бильярдике с металлическими шарикамми играет. Наташа удивилась, но ничего не сказала и пошла к себе в комнату расти. Росла, росла и через четыре года стала взрослой барышней. А Наташин папа состарился и согнулся. Но оба как вспомнят, как они друг друга за покойников приняли, так повалятся на диван и смеются. Другой раз минут двадцать смеются. А соседи, как услышат смех, так сразу одеваются и в кинематограф уходят. А один раз ушли, так и больше не вернулись. Кажется, под автомобиль попали. 1 сентября 1936 года Даниил Иванович Хармс * * * – Пейте уксус, господа,– сказал Шуев. Ему никто ничего не ответил. – Господа!– крикнул Шуев.– Я предлагаю вам выпить уксусу! С кресла поднялся Макаронов и сказал: – Я приветствую мысль Шуева. Давайте пить уксус. Растопякин сказал: – Я не буду пить уксуса. Тут наступило молчание, и все начали смотреть на Шуева. Шуев сидел с каменным лицом. Было неясно, что думает он. Прошло минуты три. Сучков кашлянул в кулак. Рывин почесал рот. Калтаев поправил свой галстук. Макаронов подвигал ушами и носом. А Растопякин, откинувшись на спинку кресла, смотрел как бы равнодушно в камин. Прошло ещё минут семь или восемь. Рывин встал и на цыпочках вышел из комнаты. Калтаев посмотрел ему вслед. Когда дверь за Рывиным закрылась, Шуев сказал: – Так. Бунтовщик ушел. К чорту бунтовщика! Все с удивлением переглянулись, а Растопякин поднял голову и уставился на Шуева. Шуев строго сказал: – Кто бунтует,– тот негодяй! Сучков осторожно, под столом, пожал плечами. – Я за то, чтобы пить уксус,– негромко сказал Макаронов и выжидательно посмотрел на Шуева. Растопякин икнул и, смутившись, покраснел как девица. – Смерть бунтовщикам! – крикнул Сучков, оскалив свои черноватые зубы. 19… год Даниил Иванович Хармс Лекция Пушков сказал: – Женщина – это станок любви. И тут же получил по морде. – За что?– спросил Пушков. Но, не получив ответа на свой вопрос продолжал: – Я думаю так: к женщине надо подкатываться снизу. Женщины это любят и только делают вид, что они этого не любят. Тут Пушкова опять стукнули по морде. – Да что же это такое, товарищи! Я тогда и говорить не буду,– сказал Пушков. Но, подождав с четверть минуты, продолжал: – Женщина устроена так, что она вся мягкая и влажная. Тут Пушкова опять стукнули по морде.Пушков попробовал сделать вид, что он этого не заметил и продолжал: – Если женщину понюхать… Но тут Пушкова так сильно трахнули по морде, что он схватился за щеку и сказал: – Товарищи, в таких условиях совершенно невозможно провести лекцию. Если это будет ещё повторяться, я замолчу. Пушков подожал четверть минуты и продолжал: – На чем мы остановились? Ах да! Так вот. Женщина любит смотреть на себя. Она садится перед зеркалом совершенно голая… На этом слове Пушков опять получил по морде. – Голая,– повторил Пушков. Трах! – отвесили ему по морде. – Голая! – крикнул Пушков. Трах! – получил по морде. – Голая! Женщина голая! Голая баба! – кричал Пушков. Трах! Трах! Трах! – получил Пушков по морде. – Голая баба с ковшом в руках! – кричал Пушков. Трах! Трах! – сыпались на Пушкова удары. – Бабий хвост! – кричал Пушков, увертываясь от ударов.– Голая монашка! Но тут Пушкова ударили с такой силой, что он потерял сознание и как подкошенный рухнул на пол. 12 августа 1940 года Даниил Иванович Хармс Художник и часы Серов, художник, пошел на Обводной канал. Зачем он туда пошел? Покупать резину. Зачем ему резина? Чтобы сделать себе резинку. А зачем ему резинка? А чтобы ее растягивать. Вот. Что еще? А ещё вот что: художник Серов поломал свои часы. Часы хорошо ходили, а он их взял и поломал. Чего еще? А более ничего. Ничего, и всё тут! И свое поганое рыло куда не надо не суй! Господи помилуй! Жила-была старушка. Жила, жила и сгорела в печке. Туда ей и дорога! Серов, художник, по крайней мере так рассудил… Эх! Написать бы ещё, да чернильница куда-то исчезла. 22 октября 1938 года Даниил Иванович Хармс Неожиданная попойка Однажды Антонина Алексеевна ударила своего мужа служебной печатью и выпачкала ему лоб печатной краской. Сильно оскорбленный Петр Леонидович, муж Антонины Алексеевны, заперся в ванной комнате и никого туда не пускал. Однако жильцы коммунальной квартиры, имея сильну нужду пройти туда, где сидел Петр Леонидович, решили силой взломать запертую дверь. Видя, что его дело проиграно, Петр Леонидович вышел из ванной комнаты и, пройдя к себе, лег на кровать. Но Антонина Алексеевна решила преследовать своего мужа до конца. Она нарвала мелких бумажек и посыпала ими лежащего на кровати Петра Леонидовича… Взбешенный Петр Леонидович выскочил в коридор и принялся там рвать обои. Тут выбежали жильцы и, видя, что делает несчастный Петр Леонидович, накинулись на него и разодрали на нем жилетку. Петр Леонидович выбежал в жакт. В это время Антонина Алексеевна разделась догола и спряталась в сундук. Через десять минут вернулся Петр Леонидович, ведя за собой управдома. Не найдя жены в комнате, управдом и Петр Леонидович решили воспользоваться свободным помещением и выпить водочки. Петр Леонидович взялся сбегать за этим напитком на угол. Когда Петр Леонидович ушел, Антонина Алексеевна вылезла из сундука и предстала в голом виде перед управдомом. Потрясенный управдом вскочил со стула и подбежал к окну, но, видя мощное сложение молодой двадцатишестилетней женщины, вдруг пришел в дикий восторг. Тут вернулся Петр Леонидович с литром водки. Увидя, что творится в его комнате, Петр Леонидович нахмурил брови. Но его супруга Антонина Алексеевна показала ему служебную печать, и Петр Леонидович успокоился. Антонина Алексеевна высказала желание принять участие в попойке, но обязательно в голом виде, да ещё вдобавок сидя на столе, на котором предполагалось разложить закуску к водке. Мужчины сели на стулья, Антонина Алексеевна села на стол, и попойка началась. Нельзя назвать это гигиеничным, если молодая голая женщина сидит на том же столе, где едят. К тому же Антонина Алексеевна была женщиной довольно полного сложения и не особенно чистоплотной, так что было вообще чорт знает что. Скоро, однако, все напились и заснули: мужчины на полу, а Антонина Алексеевна на столе. И в коммунальной квартире водворилась тишина. 22 января 1935 года Даниил Иванович Хармс Смерть старичка У одного старичка из носа выскочил маленький шарик и упал на землю. Старичок нагнулся, чтобы поднять этот шарик, и тут у него из глаза выскочила маленькая палочка и тоже упала на землю. Старичок испугался и, не зная, что делать, пошевелил губами. В это время у старичка изо рта выскочил маленький квадратик. Старичок схватил рот рукой, но тут у старичка из рукава выскочила маленькая мышка. Старичку от страха сделалось нехорошо, и он, чтобы не упасть, сел на корточки. Но тут в старичке что-то хрустнуло, и он, как мягкая плюшевая шуба, повалился на землю. Тут у старичка из прорешки выскочил длинненький прутик, и на самом конце этого прутика сидела тоненькая птичка. Старичок хотел крикнуть, но у него одна челюсть зашла за другую, и он вместо того, чтобы крикнуть, только слабо икнул и закрыл один глаз. Другой глаз у старичка остался открытым и, перестав двигаться и блестеть, стал неподвижным и мутным, как у мертвого человека. Так настигла коварная смерть старичка, не знавшего своего часа. 19… год Даниил Иванович Хармс О явлениях и существованиях №1 Художник Миккель Анжело садится на груду кирпичей и, подперев голову руками, начинает думать. Вот проходит мимо петух и смотрит на художника Миккеля Анжело своими круглыми золотистыми глазами. Смотрит и не мигает. Тут художник Миккель Анжело поднимает голову и видит петуха. Петух не отводит глаз, не мигает и не двигает хвостом. Художник Миккель Анжело опускает глаза и замечает, что глаза что-то щиплет. Художник Миккель Анжело трет глаза руками. А петух не стоит уж больше, не стоит, а уходит, уходит за сарай, за сарай на птичий двор, на птичий двор к своим курам. И художник Миккель Анжело поднимается с груды кирпичей, отряхивает со штанов красную, кирпичную пыль, бросает в сторону ремешок и идет к своей жене. По дороге художник Миккель Анжело встречает Комарова, хватает его за руку и кричит: – Смотри! Комаров смотрит и видит шар. «Что это?» – шепчет Комаров. А с неба грохочет: «Это шар». – Какой такой шар?– шепчет Комаров. А с неба грохот: «Шар гладкоповерхностный!» Комаров и художник Миккель Анжело садятся в траву, и сидят они в траве, как грибы. Они держат друг друга за руки и смотрят на небо. А на небе вырисовывается огромная ложка. Что же это такое? Никто этого не знает. Люди бегут и застревают в своих домах. И двери запирают и окна. Но разве это поможет? Куда там! Не поможет это. Я помню, как в 1884-том году показалась на небе обыкновенная комета величиной с пароход. Очень было страшно. А тут ложка! Куда комете до такого явления. Запирают окна и двери! Разве это может помочь? Против небесного явления доской не загородишься. У нас в доме живет Николай Иванович Ступин, у него теория, что все дым. А по-моему не все дым. Может, и дыма-то никакого нет. Ничего, может быть, нет. Есть одно только разделение. А может быть, и разделения-то никакого нет. Трудно сказать. Говорят, один знаменитый художник, рассматривал петуха. Рассматривал, рассматривал и пришел к убеждению, что петуха не существует. Художник сказал об этом своему приятелю, а приятель давай смеяться. Как же, говорит, не существует, когда, говорит, он вот тут вот стоит и я, говорит, его отчетливо наблюдаю. А великий художник опустил тогда голову и как стоял, так и сел на груду кирпичей. всё 18 сентября 1934 года Даниил Иванович Хармс О явлениях и существованиях №2 Вот бутылка с водкой, так называемый спиртуоз. А рядом вы видите Николая Ивановича Серпухова. Вот из бутылки поднимаются спиртуозные пары. Поглядите, как дышит носом Николай Иванович Серпухов. Видно, ему это очень приятно, и главным образом потому что спиртуоз. Но обратите внимание на то, что за спиной Николая Ивановича нет ничего. Не то чтобы там не стоял шкап или комод, или вообще что-нибудь такое, а совсем ничего нет, даже воздуха нет. Хотите верьте, хотите не верьте, но за спиной Николая Ивановича нет даже безвоздушного пространства, или, как говорится, мирового эфира. Откровенно говоря, ничего нет. Этого, конечно, и вообразить себе невозможно. Но на это нам наплевать, нас интересует только спиртуоз и Николай Иванович Серпухов. Вот Николай Иванович берет рукой бутылку со спиртуозом и подносит ее к своему носу. Николай Иванович нюхает и двигает ртом, как кролик. Теперь пришло время сказать, что не только за спиной Николая Ивановича, но впереди, так сказать перед грудью и вообще кругом, нет ничего. Полное отсутствие всякого существования, или, как острили когда-то: отстутствие всякого присутствия. Однако давайте интересоваться только спиртуозом и Николаем Ивановичем. Представьте себе, Николай Ивановия заглядывает во внутрь бутылки со спиртуозом, потом подносит ее к губам, запрокидывает бутылку донышком вверх и выпивает, представьте себе, весь спиртуоз. Вот ловко! Николай Иванович выпил спиртуоз и похлопал глазами. Вот ловко! Как это он! А мы теперь должны сказать вот что: собственно говоря, не только за спиной Николая Ивановича, или спереди и вокруг только, а также и внутри Николая Ивановича ничего не было, ничего не существовало. Оно, конечно, могло быть так, как мы только что сказали, а сам Николай Иванович мог при этом восхитительно существовать.Это, конечно, верно. Но, откровенно говоря, вся штука в том, что Николай Иванович не существовал и не существует. Вот в чем штука-то. Вы спросите: «А как же бутылка со спиртуозом? Особенно, куда вот делся спиртуоз, если его выпил несуществующий Николай Иванович? Бутылка, скажем, осталась, а где же спиртуоз? Только что был, а вдруг его и нет. Ведь Николай Иванович не существует, говорите вы. Вот как же это так?» Тут мы и сами теряемся в догадках. А впрочем, что же это мы говорим? Ведь мы сказали, что как внутри, так и снаружи Николая Ивановича ничего не существует. А раз ни внутри, ни снаружи ничего не существует, то значит, и бутылки не существует. Так ведь? Но с другой стороны, обратите внимание на следующее: если мы говорим, что ничего не существует ни изнутри, ни снаружи, то является вопрос: изнутри и снаружи чего? Что-то, видно, все же существует? А может, и не существует. Тогда для чего же мы говорим изнутри и снаружи? Нет, тут явно тупик. И мы сами не знаем, что сказать. До свидания. Даниил Дандан 18 сентября 1934 года Даниил Иванович Хармс * * * I Одна муха ударила в лоб бегущего мимо господина, прошла сквозь его голову и вышла из затылка. Господин, по фамилии Дернятин, был весьма удивлен: ему показалось, что в его мозгах что-то просвистело, а на затылке лопнула кожица и стало щекотно. Дернятин остановился и подумал: «Что бы это значло? Ведь совершенно ясно я слышал в мозгах свист. Ничего такого мне в голову не приходило, чтобы я мог понять, в чем тут дело. Во всяком случае, ощущение редкостное, похожее на какую-то головную болезнь. Но больше об этом я думать не буду, а буду продолжать свой бег. С этими мыслями господин Дернятин побежал дальше, но как он ни бежал, того уже все-таки не получилось. На голубой дорожке Дернятин оступился ногой и едва не упал, пришлось даже помахать руками в воздухе. „Хорошо, что я не упал,– подумал Дернятин,– а то разбил бы свои очки и перестал бы видеть направление путей“. Дальше Дернятин пошел шагом, опираясь на свою тросточку. Однако одна опасность следовала за другой. Дернятин запел какую-то песень, чтобы рассеять свои нехорошие мысли. Песень была веселой и звучной, такая, что Дернятин увлекся ей и забыл даже, что он идет по голубой дорожке, по которой в эти часы дня ездили другой раз автомобили с головокружительной быстротой. Голубая дорожка была очень узенькая, и отскочить в сторону от автомобиля было довольно трудно. Потому она считалась опасным путем. Осторожные люди всегда ходили по голубой дорожке с опаской, чтобы не умереть. Тут смерть поджидала пешехода на каждом шагу, то в виде автомобиля, то в виде ломовика, а то в виде телеги с каменным углем. Не успел Дернятин высморкаться, как на него катил огромный автомобиль. Дернятин крикнул: „Умираю!“ – и прыгнул в сторону. Трава расступилась перед ним, и он упал в сырую канавку. Автомобиль с грохотом проехал мимо, подняв на крыше флаг бедственных положений. Люди в автомобиле были уверены, что Дернятин погиб, а потому сняли свои головные уборы и дальше ехали уже простоволосые. „Вы не заметили, под какие колеса попал этот странник, под передние или под задние?“ – спросил господин, одетый в муфту, то есть не в муфту, а в башлык. „У меня,– говоривал этот господин,– здорово застужены щеки и ушные мочки, а потому я хожу всегда в этом башлыке“. Рядом с господином в автомобиле сидела дама, интересная своим ртом. „Я,– сказала дама,– волнуюсь, как бы нас не обвинили в убийстве этого путника“.– „Что? Что?“ – спросил господин, оттягивая с уха башлык. Дама повторила свое опасение. „Нет,– сказал господин в башлыке,– убийство карается только в тех случаях, когда убитый подобен тыкве. Мы же нет. Мы же нет. Мы не виноваты в смерти путника. Он сам крикнул: умираю! Мы только свидетели его внезапной смерти“. Мадам Анэт улыбнулась интересным ртом и сказала про себя: „Антон Антонович, вы ловко выходите из беды“. А господин Дернятин лежал в сырой канаве, вытянув свои руки и ноги. А автомобиль уже уехал. Уже Дернятин понял, что он умер. Смерть в виде автомобиля миновала его. Он встал, почистил рукавом свой костюм, послюнявил пальцы и пошел по голубой дорожке нагонять время. Время на девять с половиной минут убежало вперед, и Дернятин шел, нагоняя минуты. II Семья Рундадаров жила в доме у тихой реки Свиречки. Отец Рундадаров, Платон Ильич, любил знания высоких полетов: Математика, Тройная философия, География Эдема, книги Винтвивека, учение о смертных толчках и небесная иерархия Дионисия Ареопагита были наилюбимейшие науки Платона Ильича. Двери дома Рундадаров были открыты всем странникам, посетившим святые точки нашей планеты. Рассказы о летающих холмах, приносимые оборванцами из Никитинской слободы, встречались в доме Рундадаров с оживлением и напряженным вниманием. Платоном Ильичом хранились длинные списки о деталях летания больших и малких холмов. Особенно отличался от всех иных взлетов взлет Капустинского холма. Как известно, Капустинский холм взлетел ночью, часов в 5, выворотив с корнем кедр. От места взлета к небу холм поднимался не по серповидному пути, как все прочие холмы, а по прямой линии, сделав маленькие колебания лишь на высоте 15—16 километров. И ветер, дующий в холм, пролетал сквозь него, не сгоняя его с пути. Будто холм кремневых пород потерял свойство непроницаемости. Сквозь холм, например, пролетела галка. Пролетела, как сквозь облако. Об этом утверждают несколько свидетелей. Это противоречило законам летающих холмов, но факт оставался фактом, и Платон Ильич занес его в список деталей Капустинского холма. Ежедневно у Рундадаров собирались почетные гости и обсуждались признаки законов алогической цепи. Среди почетных гостей были: профессор железных путей Михаил Иванович Дундуков, игумен Миринос II и плехаризиаст Стефан Дернятин. Гости собирались в нижней гостиной, садились за продолговатый стол, на стол ставилось обыкновенное корыто с водой. Гости, разговаривая, поплевывали в корыто: таков был обычай в семье Рундадаров. Сам Платон Ильич сидел с кнутиком. Время от времени он мочил его в воде и хлестал им по пустому стулу. Это называлось «шуметь инструментом». В девять часов появлялась жена Платона Ильича, Анна Маляевна, и вела гостей к столу. Гости ели жидкие и твердые блюда, потом подползали на четвереньках к Анне Маляевне, целовали ей ручку и садились пить чай. За чаем игумен Миринос II рассказывал случай, происшедший четырнадцать лет тому назад. Будто он, игумен, сидел как-то на ступеньках своего крыльца и кормил уток. Вдруг из дома вылетела муха, покружилась и ударила игумена в лоб. Ударила в лоб и прошла насквозь головы, и вышла из затылка, и улетела опять в дом. Игумен остался сидеть на крыльце с восхищенной улыбкой, что наконец-то воочию увидел чудо. Остальные гости, выслушав Мириноса II, ударили себя чайными ложками по губам и по кадыку в знак того, что вечер окончен. После разговор принимал фривольный характер. Анна Маляевна уходила из комнаты, а господин плехаризиаст Дернятин заговаривал на тему «Женщина и цветы». Бывало и так, что некоторые из гостей оставались ночевать. Тогда сдвигалось несколько шкапов, и на шкапы укладывали Мириноса II. Профессор Дундуков спал в столовой на рояле, а господин Дернятин ложился в кровать к рундадарской прислуге Маше. В большинстве же случаев гости расходились по домам. Платон Ильич сам запирал за ними дверь и шел к Анне Маляевне. По реке Свиречке плыли с песнями никитинские рыбаки. И под рыбацкие песни засыпала семья Рундадаров. III Платон Ильич Рундадар застрял в дверях своей столовой. Он упёрся локтями в косяки, ногами врос в деревянный порог, глаза выкатил и стоял. 1929—1930 гг. Даниил Иванович Хармс Вещь Мама, папа и прислуга по названию Наташа сидели за столом и пили. Папа был несомненно забулдыга. Даже мама смотрела на него свысока. Но это не мешало папе быть очень хорошим человеком. Он очень добродушно смеялся и качался на стуле. Горничная Наташе, в наколке и передничке, все время невозможно смеялась. Папа веселил всех своей бородой, но горничная Наташа конфузливо опускала глаза, изображая, что она стесняется. Мама, высокая женщина с большой прической, говорила лошадиным голосом Мамин голос трубил в столовой, отзываясь на дворе и в других комнатах. Выпив по первой рюмочке, все на секунду замолчали и поели колбасы. Немного погодя все опять заговорили. Вдруг, совершенно неожиданно, в дверь кто-то постучал. Ни папа, ни мама, ни горничная Наташа не могли догадаться, кто это стучит в двери. – Как это странно,– сказал папа.– Кто бы там мог стучать в дверь? Мама сделала соболезнующее лицо и не в очередь налила себе вторую рюмочку, выпила и сказал: – Странно. Папа ничего не сказал плохого, но налил себе тоже рюмочку, выпил и встал из-за стола. Ростом был папа невысок. Не в пример маме. Мама была высокой, полной женщиной с лошадиным голосом, а папа был просто ее супруг. В добавление ко всему прочему папа был веснушчат. Он одним шагом подошел к двери и спросил: – Кто там? – Я,– сказал голос за дверью. Тут же открылась дверь и вошла горничная Наташа, вся смущённая и розовая. Как цветок. Как цветок. Папа сел. Мама выпила еще. Горничная Наташа и другая, как цветок, зарделись от стыда. Папа посмотрел на них и ничего не сказал, а только выпил, также как и мама. Чтобы заглушить неприятное жжение во рту, папа вскрыл банку консервов с раковым паштетом. Все были очень рады, ели до утра. Но мама молчала, сидя на своем месте. Это было очень неприятно. Когда папа собирался что-то спеть, стукнуло окно. Мама вскочила с испуга и закричала, что она ясно видит, как с улицы в окно кто-то заглянул. Другие уверяли маму, что это невозможно, так как их квартира в третьем этаже, и никто с улмцы в окно посмотреть не может,– для этого нужно быть великаном или Голиафом. Но маме взбрела в голову крепкая мысль. Ничто на свете не могло ее убедить, что в окно никто не смотрел. Чтобы успокоить маму, ей налили ещё одну рюмочку. Мама выпила рюмочку. Папа тоже налил себе и выпил. Наташа и горничная, как цветок, сидели, потупив глаза от конфуза. – Не могу быть в хорошем настроении, когда на нас смотрят с улицы через окно,– кричала мама. Папа был в отчаянии, не зная, как успокоить маму. Он сбегал даже во двор, пытаясь заглянуть оттуда хотя бы в окно второго этажа. Конечно, он не смог дотянуться. Но маму это нисколько не убедило. Мама даже не видела, как папа не мог дотянуться до окна всего лишь второго этажа. Окончательно расстроенный всем этим, папа вихрем влетел в столовую и залпом выпил две рюмочки, налив рюмочку и маме. Мама выпила рюмочку, но сказала, что пьет только в знак того, что убеждена, что в окно кто-то посмотрел. Папа даже руками развел. – Вот,– сказал он маме и, подойдя к окну, растворил настежь обе рамы. В окно попытался влезть какой-то человек в грязном воротничке и с ножом в руках. Увидя его, папа захлопнул раму и сказал: – Никого нет там. Однако человек в грязном воротничке стоял за окном и смотрел в комнату и даже открыл окно и вошел. Мама была страшно взволнованна. Она грохнулась в истерику, но, выпив немного предложенного ей папой и закусив грибком, успокоилась. Вскоре и папа пришел в себя. Все опять сели к столу и продолжали пить. Папа достал газету и долго вертел ее в руках, ища, где верх и где низ. Но сколько он ни искал, так и не нашел, а потому отложил газету в сторону и выпил рюмочку. – Хорошо,– сказал папа,– но не хватает огурцов. Мама неприлично заржала, отчего горничные сильно сконфузились и принялись рассматривать узор на скатерти. Папа выпил ещё и вдруг, схватив маму, посадил ее на буфет. У мамы взбилась седая пышная прическа, на лице проступили красные пятна, и, в общем, рожа была возбужденная. Папа подтянул свои штаны и начал тост. Но тут открылся в полу люк, и оттуда вылез монах. Горничные так переконфузились, что одну начало рвать. Наташа держала свою подругу за лоб, стараясь скрыть безобразие. Монах, который вылез из-под пола, прицелился кулаком в папино ухо, да как треснет! Папа так и шлепнулся на стул, не окончив тоста. Тогда монах подошел к маме и ударил ее как-то снизу – не то рукой, не то ногой. Мама принялась кричать и звать на помощь. А монах схватил за шиворот обеих горничных и, помотав ими по воздуху, отпустил. Потом, никем не замеченный, монах скрылся опять под пол и закрыл за собою люк. Очень долго ни мама, ни папа, ни горничная Наташа не могли прийти в себя. Но потом, отдышавшись и приведя себя в порядок, они все выпили по рюмочке и сели за стол закусить шинкованной капусткой. Выпив ещё по рюмочке, все посидели, мирно беседуя. Вдруг папа побагровел и принялся кричать. – Что! Что!– кричал папа.– Вы считаете меня за мелочного человека! Вы смотрите на меня как на неудачника! Я вам не приживальщик! Сами вы негодяи! Мама и горничная Наташа выбежали из столовой и заперлись на кухне. – Пошел, забулдыга! Пошел, чертово копыто!– шептала мама в ужасе окончательно сконфуженной Наташе. А папа сидел в столовой до утра и орал, пока не взял папку с делами, одел белую фуражку и скромно пошел на службу. 31 мая 1929 года Даниил Иванович Хармс Мыр Я говорил себе, что я вижу мир. Но весь мир недоступен моему взгляду, и я видел только части мира. И все, что я видел, я называл частями мира. И я наблюдал свойства этих частей, и, наблюдая свойства частей, я делал науку. Я понимал, что есть умные свойства частей и есть не умные свойства в тех же частях. Я делил их и давал им имена. И в зависимости от их свойств, части мира были умные и не умные. И были такие части мира, которые могли думать. И эти части смотрели на другие части и на меня. И все части были похожи друг на друга, и я был похож на них. Я говорил: части гром. Части говорили: пук времени. Я говорил: Я тоже часть трех поворотов. Части отвечали: Мы же маленькие точки. И вдруг я перестал видеть их, а потом и другие части. И я испугался, что рухнет мир. Но тут я понял, что я не вижу частей по отдельности, а вижу все зараз. Сначала я думал, что это НИЧТО. Но потом понял, что это мир, а то, что я видел раньше, был не мир. И я всегда знал, что такое мир, но, что я видел раньше, я не знаю и сейчас. И когда части пропали, то их умные свойства перестали быть умными, и их неумные свойства перестали быть неумными. И весь мир перестал быть умным и неумным. Но только я понял, что я вижу мир, как я перестал его видеть. Я испугался, думая, что мир рухнул. Но пока я так думал, я понял, что если бы рухнул мир, то я бы так уже не думал. И я смотрел, ища мир, но не находил его. А потом и смотреть стало некуда. Тогда я понял, что, покуда было куда смотреть,– вокруг меня был мир. А теперь его нет. Есть только я. А потом я понял, что я и есть мир. Но мир – это не я. Хотя в то же время я мир. А мир не я. А я мир. А мир не я. А я мир. А мир не я. А я мир. И больше я ничего не думал. 30 мая 1930 года Даниил Иванович Хармс * * * Иван Яковлевич Бобов проснулся в самом приятном настроении духа. Он выглянул из-под одеяла и сразу увидел потолок. Потолок был украшен большим серым пятном с зеленоватыми краями. Если смотреть на пятно пристально, одним глазом, то пятно становится похоже на носорога, запряженного в тачку, хотя другие находили, что оно больше походит на трамвай, на котором верхом сидит великан,– а впрочем, в этом пятне можно было усмотреть очертания даже какого-то города. Иван Яковлевич посмотрел на потолок, но не в то место, где было пятно, а так, неизвестно куда; при этом он улыбнулся и сощурил глаза. Потом он вытаращил глаза и так высоко поднял брови, что лоб сложился, как гармошка, и чуть совсем не исчез, если бы Иван Яковлевич не сощурил глаза опять, и вдруг, будто устыдившись чего-то, натянул одеяло себе на голову. Он сделал это так быстро, что из-под другого конца одеяла выставились голые ноги Ивана Яковлевича, и сейчас же на большой палец левой ноги села муха. Иван Яковлевич подвигал этим пальцем, и муха перелетела и села на пятку. Тогда Иван Яковлевич схватил одеяло обеими ногами, одной ногой он подцепил одеяло снизу, а другую ногу вывернул и прижал ею одеяло сверху, и таким образом стянул одеяло со своей головы. «Шиш»,– сказал Иван Яковлевич и надул щеки. Обыкновенно, когда Ивану Яковлевичу что-нибудь удавалось или, наоборот, совсем не выходило, Иван Яковлевич всегда говорил «шиш» – разумется, не громко и вовсе не дляя того, чтобы кто-нибудь это слышал, а так, про себя, самому себе. И вот, сказав «шиш», Иван Яковлевич сел на кровать и протянул руку к стулу, на котором лежали его брюки, рубашка и прочее белье. Брюки Иван Яковлевич любил носить полосатые. Но раз, действительно, нигде нельзя было достать полосатых брюк. Иван Яковлевич и в «Ленинградодежде» был, и в Универмаге, и в Гостином дворе, и на Петроградской стороне обошел все магазины. Даже куда-то на Охту съездил, но нигде полосатых брюк не нашел. А старые брюки Ивана Яковлевича износились уже настолько, что одеть их стало невозможно. Иван Яковлевич зашивал их несколько раз, но наконец и это перестало помогать. Иван Яковлевич обошел все магазины и, опять не найдя нигде полосатых брюк, решил наконец купить клетчатые. Но и клетчатых брюк нигде не оказалось. Тогда Иван Яковлевич решил купить себе серые брюки, но и серых нигде себе не нашел. Не нашлись нигде и черные брюки, годные на рост Ивана Яковлевича. Тогда Иван Яковлевич пошел покупать синие брюки, но, пока он искал черные, пропали всюду и синие и коричневые. И вот, наконец, Ивану Яковлевичу пришлось купить зеленые брюки с желтыми крапинками. В магазине Ивану Яковлевичу показалось, что брюки не очень уж яркого цвета и желтая крапинка вовсе не режет глаз. Но, придя домой, Иван Яковлевич обнаружил, что одна штанина и точно будто благородного оттенка, но зато другая просто бирюзовая, и желтая крапинка так и горит на ней. Иван Яковлевич попробовал вывернуть брюки на другую сторону, но там обе половины имели тяготение перейти в желтый цвет с зелеными горошинами и имели такой веселый вид, что, кажись, вынеси такие штаны на эстраду после сеанса кинематографа, и ничего больше не надо: публика полчаса будет смеяться. Два дня Иван Яковлевич не решался надеть новые брюки, но когда старые разодрались так, что издали можно было видеть, что и кальсоны Ивана Яковлевича требуют починки, пришлось надеть новые брюки. Первый раз в новых брюках Иван Яковлевич вышел очень осторожно. Выйдя из подъезда, он посмотрел раньше в обе стороны и, убедившись, что никого поблизости нет, вышел на улицу и быстро зашагал по направлению к своей службе. Первым повстречался яблочный торговец с большой корзиной на голове. Он ничего не сказал, увидя Ивана Яковлевича, и только, когда Иван Яковлевич прошел мимо, остановился, и так как корзина не позволила повернуть голову, то яблочный торговец повернулся весь сам и посмотрел вслед Ивану Яковлевичу,– может быть, покачал бы головой, если бы опять-таки не все та же корзина. Иван Яковлевич бодро шел вперед, считая свою встречу с торговцем хорошим предзнаменованием. Он не видел маневра торговца и утешал себя, что брюки не так уж бросаются в глаза. Теперь навстречу Ивану Яковлевичу шел такой же служащий, как и он, с портфелем под мышкой. Служащий шел быстро, зря по сторонам не смотрел, а больше себе под ноги. Полравнявшись с Иваном Яковлевичем, служащий скользнул взгядом по брюкам Ивана Яковлевича и остановился. Иван Яковлевич остановился тоже. Служащий смотрел на Ивана Яковлевича, а Иван Яковлевич на служащего. – Простите,– сказал служащий,– вы не можете сказать мне, как пройти в сторону этого… государственного… биржи? – Это вам надо идти по мостовой… по мосту… нет, надо идти так, а потом так,– сказал Иван Яковлевич. Служащий сказал спасибо и быстро ушел, а Иван Яковлевич сделал несколько шагов вперед, но, увидев, что теперь навстречу ему идет не служащий, а служащая, опустил голову и перебежал на другую сторону улицы. На службу Иван Яковлевич пришел с опозданием и очень злой. Сослуживцы Ивана Яковлевича, конечно, обратили внимание на зеленые брюки со штанинами разного оттенка, но, видно, догадались, что это – причина злости Ивана Яковлевича, и расспросами его не беспокоили. Две недели мучился Иван Яковлевич, ходя в зеленых брюках, пока один из его сослуживцев, Аполлон Максимович Шилов не предложил Ивану Яковлевичу купить полосатые брюки самого Аполлона Максимовича, будто бы не нужные Аполлону Максимовичу. 1934—1937 гг. Даниил Иванович Хармс Рыцарь Алексей Алексеевич Алексеев был настоящим рыцарем. Так, например, однажды, увидя из трамвая, как одна дама запнулась о тумбу и выронила из кошелки стеклянный колпак для настольной лампы, который тут же и разбился, Алексей Алексеевич, желая помочь этой даме, решил пожертвовать собой и, выскочив из трамвая на полном ходу, упал и раскроил себе о камень всю рожу. В другой раз, видя, как одна дама, перелезая через забор, зацепилась юбкой за гвоздь и застряла так, что, сидя верхом на заборе, не могла двинуться ни взад ни вперед, Алексей Алексеевич начал так волноваться, что от волнения выдавил себе языком два передних зуба. Одним словом, Алексей Алексеевич был самым настоящим рыцарем, да и не только по отношению к дамам. С небывалой легкостью Алексей Алексеевич мог пожертвовать своей жизнью за Веру, Царя и Отечество, что и доказал в 14-м году, в начале германской войны, с криком «За Родину!» выбросившись на улицу из окна третьего этажа. Каким-то чудом Алексей Алексеевич остался жив, отделавшись только несерьезными ушибами, и вскоре, как столь редкостно-ревностный патриот, был отослан на фронт. На фронте Алексей Алексеевич отличался небывало возвышенными чувствами и всякий раз, когда произносил слова «стяг», «фанфара» или даже просто «эполеты», по лицу его бежала слеза умиления. В 16-м году Алексей Алексеевич был ранен в чресла и удален с фронта. Как инвалид I категории Алексей Алексеевич не служил и, пользуясь свободным временем, излагал на бумаге свои патриотические чувства. Однажды, беседуя с Константином Лебедевым, Алексей Алексеевич сказал свою любимую фразу: «Я пострадал за Родину и разбил свои чресла, но существую силой убеждения своего заднего подсознания». – И дурак!– сказал ему Константин Лебедев.– Наивысшую услугу родине окажет только ЛИБЕРАЛ. Почему-то эти слова глубоко запали в душу Алексея Алексеевича, и вот в 17-м году он уже называет себя «либералом, чреслами своими пострадавшим за отчизну». Революцию Алексей Алексеевич воспринял с восторгом, несмотря даже на то, что был лишен пенсии. Некоторое время Константин Лебедев снабжал его тростниковым сахаром, шоколадом, консервированным салом и пшенной крупой. Но, когда Константин Лебедев вдруг неизвестно куда пропал, Алексею Алексеевичу пришлось выйти на улицу и просить подаяния. Сначала Алексей Алексеевич протягивал руку и говорил: «Подайте, Христа ради, чреслами своими пострадавшему за родину». Но это успеха не имело. Тогда Алексей Алексеевич заменил слово «родину» словом «революцию». Но и это успеха не имело. Тогда Алексей Алексеевич сочинил революционную песню и, завидя на улице человека, способного, по мнению Алексея Алексеевича, подать милостыню, делал шаг вперед и, гордо, с достоинством, откинув назад голову, начинал петь: На баррикады мы все пойдем! За свободу мы все покалечимся и умрем! И лихо, по-польски притопнув каблуком Алексей Алексеевич протягивал шляпу и говорил: «Подайте милостыню, Христа ради». Это помогало, и Алексей Алексеевич редко оставался без пищи. Все шло хорошо, но вот в 22-м году Алексей Алексеевич познакомился с неким Иваном Ивановичем Пузыревым, торговавшим на Сенном рынке подсолнечным маслом. Пузырев пригласил Алексея Алексеевича в кафе, угостил его настоящим кофеем и сам, чавкая пирожными, изложил какое-то сложное предприятие, из которого Алексей Алексеевич понял только, что и ему надо что-то делать, за что и будет получать от Пузырева ценнейшие продукты питания. Алексей Алексеевич согласился, и Пузырев тут же, в виде поощрения, передал ему под столом два цибика чая и пачку папирос «Раджа». С этого дня Алексей Алексеевич каждое утро приходил на рынок к Пузыреву и, получив от него какие-то бумаги с кривыми подписями и бесчисленными печатями, брал саночки, если это происходило зимой, или, если это происходило летом,– тачку и отправлялся, по указанию Пузырева, по разным учреждениям, где, предъявив бумаги, получал какие-то ящики, которые грузил на свои саночки или тележку и вечером отвозил их Пузыреву на квартиру. Но однажды, когда Алексей Алексеевич подкатил свои саночки к пузыревской квартире, к нему подошли два человека, из которых один был в военной шинели, и спросили его: «Ваша фамилия – Алексеев?» Потом Алексея Алексеевича посадили в автомобиль и увезли в тюрьму. Но допросах Алексей Алексеевич ничего не понимал и все только говорил, что он пострадал за революционную родину. Но, несмотря на это, был приговорен к десяти годам ссылки в северные части своего отечества. Вернувшись в 28-м году обратно в Ленинград, Алексей Алексеевич занялся своим прежним ремеслом и, встав на углу пр. Володарского, закинул с достоинством голову, притопнул каблуком и запел: На баррикады мы все пойдем! За свободу мы все покалечимся и умрем! Но не успел он пропеть это и два раза, как был увезен в крытой машине куда-то по направлению к Адмиралтейству. Только его и видели. Вот краткая повесть жизни доблестного рыцаря и патриота Алексея Алексеевича Алексеева. 1934—1936 гг. Даниил Иванович Хармс Праздник На крыше одного дома сидели два чертежника и ели гречневую кашу. Вдруг один из чертежников радостно вскрикнул и достал из кармана длинный носовой платок. Ему пришла в голову блестящая идея – завязать в кончик платка двадцатикопеечную монетку и швырнуть все это с крыши вниз на улицу, и посмотреть, что из этого получится. Второй чертежник, быстро уловив идею первого, доел гречневую кашу, высморкался и, облизав себе пальцы, принялся наблюдать за первым чертежником. Однако внимание обоих чертежников было отвлечено от опыта с платком и двадцатикопеечной монеткой. На крыше, где сидели оба чертежника, произошло событие, не могущее быть незамеченным. Дворник Ибрагим приколачивал к трубе длинную палку с выцветшим флагом. Чертежники спросили Ибрагима, что это значит, на что Ибрагим отвечал: «Это значит, что в городе праздник».– «А какой же праздник, Ибрагим?» – спросили чертежники. «А праздник такой, что наш любимый поэт сочинил новую поэму»,– сказал Ибрагим. И чертежники, устыженные своим незнанием, растворились в воздухе. 9 января 1935 года Даниил Иванович Хармс Грязная личность Сенька стукнул Федьку по морде и спрятался под комод. Федька достал кочергой Сеньку из-под комода и оторвал ему правое ухо. Сенька вывернулся из рук Федьки и с оторванным ухом в руках побежал к соседям. Но Федька догнал Сеньку и двинул его сахарницей по голове. Сенька упал и, кажется, умер. Тогда Федька уложил вещи в чемодан и уехал во Владивосток. Во Владивостоке Федька стал портным: собственно говоря, он стал не совсем портным, потому что шил только дамское белье, преимущественно панталоны и бюстгальтеры. Дамы не стеснялись Федьки, прямо при нем поднимали свои юбки, и Федька снимал с них мерку. Федька, что называется, насмотрелся видов. Федька – грязная личность. Федька – убийца Сеньки. Федька – сладострастник. Федька – обжора, потому что он каждый вечер съедал по двенадцать котлет. У Федьки вырос такой живот, что он сделал себе корсет и стал его носить. Федька – бессовестный человек: он отнимал на улице у встречных детей деньги, он подставлял старичкам подножку и пугал старух, занося над ними руку, а когда испуганная старуха шарахалась в сторону, Федька делал вид, что поднял руку только для того, чтобы почесать себе голову. Кончилось тем, что к Федьке подошел Николай, стукнул его по морде и спрятался под шкап. Федька достал Николая из-под шкапа кочергой и разорвал ему рот. Николай с разорванным ртом побежал к соседям, но Федька догнал его и ударил его пивной кружкой. Николай упал и умер. А Федька собрал свои вещи и уехал из Владивостока. 21 ноября 1937 года Даниил Иванович Хармс Воспоминания одного мудрого старика Я был очень мудрым стариком. Теперь я уже не то, считайте даже, что меня нет. Но было время, когда любой из вас пришел бы ко мне, и какая бы тяжесть ни томила его душу, какие бы грехи ни терзали его мысли, я бы обнял его и сказал: «Сын мой, утешься, ибо никакая тяжесть души твоей не томит и никаких грехов не вижу я в теле твоем», и он убежал бы от меня счастливый и радостный. Я был велик и силен. Люди, встречая меня на улице, шарахались в сторону, и я проходил сквозь толпу, как утюг. Мне часто целовали ноги, но я не протестовал, я знал, что достоин этого. Зачем лишать людей радости почтить меня? Я даже сам, будучи чрезвычайно гибким в теле, попробовал поцеловать себе свою собственную ногу. Я сел на скамейку, взял в руки свою правую ногу и подтянул ее к лицу. Мне удалось поцеловать большой палец на ноге. Я был счастлив. Я понял счастье других людей. Все преклонялись передо мной! И не люди, даже звери, даже разные букашки ползали передо мной и виляли своими хвостами. А кошки! Те просто души во мне не чаяли и, каким-то образом сцепившись лапами друг с другом, бежали передо мной, когда я шел по лестнице. В то время я был действительно очень мудр и все понимал. Не было такой вещи, перед которой я встал бы в тупик. Одна минута напряжения моего чудовищного ума – и самый сложный вопрос разрешался наипростейшим образом. Меня даже водили в Институт мозга и показывали ученым профессорам. Те электричеством измерили мой ум и просто опупели.»Мы никогда ничего подобного не видали»,– сказали они. Я был женат, но редко видел свою жену. Она боялась меня: колосальность моего ума подавляла ее. Она не жила, а трепетала, и если я смотрел на нее, она начинала икать. Мы долго жили с ней вместе, но потом она, кажется, куда-то исчезла: точно не помню. Память – это вообще явление странное. Как трудно бывает что-нибудь запомнить и как легко забыть! А то и так бывает: запомнишь одно, а вспомнишь совсем другое. Или: запомнишь что-нибудь с трудом, но очень крепко, и потом ничего вспомнить не сможешь. Так тоже бывает. Я бы всем советовал поработать над своей памятью. Я был всегда справедлив и зря никого не бил, потому что, когда кого-нибудь бьешь, то всегда жалеешь, и тут можно переборщить. Детей, например, никогда не надо бить ножом или вообще чем-нибудь железным. А женщин, наоборот: никогда не следует бить ногой. Животные, те, говорят, выносливее. Но я производил в этом направлении опыты и знаю, что это не всегда так. Благодаря своей гибкости я мог делать то, чего никто не мог сделать. Так, например, мне удалось однажды достать рукой из очень извилистой фановой трубы заскочившую туда серьгу моего брата. Я мог, например, спрятаться в сравнительно небольшую корзинку и закрыть за собой крышку. Да, конечно, я был феноменален! Мой брат был полная моя противоположность: во-первых, он был выше ростом, а во-вторых,– глупее. Мы с ним никогда не дружили. Хотя, впрочем, дружили, и даже очень. Я тут что-то напутал: мы именно с ним не дружили и всегда были в ссоре. А поссорились мы с ним так. Я стоял: там выдавали сахар, и я стоял в очереди и старался не слушать, что говорят кругом. У меня немножечко болел зуб, и настроение было неважное. На улице было очень холодно, потому что все стояли в ватных шубах и все-таки мерзли. Я тоже стоял в ватной шубе, но сам не очень мерз, а мерзли мои руки, потому что то и дело приходилось вынимать их из кармана и поправлять чемодан, который я держал, зажав ногами, чтобы он не пропал. Вдруг меня ударил кто-то по спине. Я пришел в неописуемое негодование и с быстротой молнии стал обдумывать, как наказать обидчика. В это время меня ударили по спине вторично. Я весь насторожился, но решил голову назад не поворачивать и сделать вид, будто я ничего не заметил. Я только на всякий случай взял чемодан в руку. Прошло минут семь, и меня в третий раз ударили по спине. Тут я повернулся и увидел перед собой высокого пожилого человека в довольно поношенной, но все же хорошей ватной шубе. – Что вам от меня нужно?– спросил я его строгим и даже слегка металлическим голосом. – А ты чего не оборачиваешься, когда тебя окликают?– сказал он. Я задумался над смыслом его слов, когда он опять открыл рот и сказал: – Да ты что? Не узнаешь, что ли, меня? Ведь я твой брат. Я опять задумался над его словами, а он снова открыл рот и сказал: – Послушай-ка, брат. У меня не хватает на сахар четырех рублей, а из очереди уходить обидно. Одолжи-ка мне пятерку, и мы с тобой потом рассчитаемся. Я стал раздумывать о том, почему брату не хватает четырех рублей, но он схватил меня за рукав и сказал: – Ну так как же: одолжишь ты своему брату немного денег?– И с этими словами он сам растегнул мне мою ватную шубу, залез ко мне во внутренний карман и достал мой кошелек. – Вот,– сказал он,– я, брат, возьму у тебя взаймы некоторую сумму, а кошелек, вот смотри, я кладу тебе обратно в пальто.– И он сунул кошелек в наружный карман моей шубы. Я был, конечно, удивлен, так неожиданно встретив своего брата. Некоторое время я помолчал, а потом спросил его: – А где же ты был до сих пор? – Там,– отвечал мне брат и показал куда-то рукой. Я задумался: где это «там», но брат подтолкнул меня в бок и сказал: – Смотри: в магазин начали пускать. До дверей магазина мы шли вместе, но в магазине я оказался один, без брата. Я на минуту выскочил из очереди и выглянул через дверь на улицу. Но брата нигде не было. Когда я хотел опять занять в очереди свое место, меня туда не пустили и даже постепенно вытолкали на улицу. Я сдерживая гнев на плохие порядки, отправился домой. Дома я обнаружил, что мой брат изъял из моего кошелька все деньги. Тут я страшно рассердился на брата, и с тех пор мы с ним никогда больше не мирились. Я жил один и пускал к себе только тех, кто приходил ко мне за советом. Но таких было много, и выходило так, что я ни днем, ни ночью не знал покоя. Иногда я уставал до такой степени, что ложился на пол и отдыхал. Я лежал на полу до тех пор, пока мне не делалось холодно, тогда я вскакивал и начинал бегать по комнате, чтобы согреться. Потом я опять садился на скамейку и давал советы всем нуждающимся. Они входили ко мне друг за другом, иногда даже не открывая дверей. Мне было весело смотреть на их мучительные лица. Я говорил с ними, а сам едва сдерживал смех. Один раз я не выдержал и рассмеялся. Они с ужасом кинулись бежать, кто в дверь, кто в окно, а кто и прямо сквозь стену. Оставшись один, я встал во весь свой могучий рост, открыл рот и сказал: – Принтимпрам. Но тут во мне что-то хрустнуло, и с тех пор, можете считать, что меня больше нет. 1936 год Даниил Иванович Хармс Власть Фаол сказал: «Мы грешим и творим добро вслепую. Один стряпчий ехал на велосипеде и вдруг, доехав до Казанского Собора, исчез. Знает ли он, что дано было сотворить ему: добро или зло? Или такой случай: один артист купил себе шубу и якобы сотворил добро той старушке, которая, нуждаясь, продавала эту шубу, но зато другой старушке, а именно своей матери, которая жила у артиста и обыкновенно спала в прихожей, где артист вешал свою новую шубу, он сотворил по всей видимости зло, ибо от новой шубы столь невыносимо пахло каким-то формалином и нафталином, что старушка, мать того артиста, однажды не смогла проснуться и умерла. Или ещё так: один графолог надрызгался водкой и натворил такое, что тут, пожалуй, и сам полковник Дибич не разобрал бы, что хорошо, а что плохо. Грех от добра отличить очень трудно». Мышин, задумавшись над словами Фаола, упал со стула. – Хо-хо,– сказал он, лежа на полу,– че-че. Фаол продолжал: «Возьмем любовь. Будто хорошо, а будто и плохо. С одной стороны, сказано: возлюби, а, с другой стороны, сказано: не балуй. Может, лучше вовсе не возлюбить? А сказано: возлюби. А возлюбишь – набалуешь. Что делать? Может возлюбить, да не так? Тогда зачем же у всех народов одним и тем же словом изображается возлюбить и так и не так? Вот один артист любил свою мать и одну молоденькую полненькую девицу. И любил он их разными способами. И отдавал девице большую часть своего заработка. Мать частенько голодала, а девица пила и ела за троих. Мать артиста жила в прихожей на полу, а девица имела в своем распоряжении две хорошие комнаты. У девицы было четыре пальто, а у матери одно. И вот артист взял у своей матери это одно пальто и перешил из него девице юбку. Наконец, с девицей артист баловался, а со своей матерью – не баловался и любил ее чистой любовью. Но смерти матери артист побаивался, а смерти девицы – артист не побаивался. И когда умерла мать, артист плакал, а когда девица вывалилась из окна и тоже умерла, артист не плакал и завел себе другую девицу. Выходит, что мать ценится, как уники, вроде редкой марки, которую нельзя заменить другой». – Шо-шо,– сказал Мышин, лежа на полу.– Хо-хо. Фаол продолжал: «И это называется чистая любовь! Добро ли такая любовь? А если нет, то как же возлюбить? Одна мать любила своего ребенка. Этому ребенку было два с половиной года. Мать носила его в сад и сажала на песочек. Туда же приносили детей и другие матери. Иногда на песочке накапливалось до сорока маленьких детей. И вот однажды в этот сад ворвалась бешеная собака, кинулась прямо к детям и начала их кусать. Матери с воплями кинулись к своим детям, в том числе и наша мать. Она, жертвуя собой, подскочила к собаке и вырвала у нее из пасти, как ей казалось, своего ребенка. Но, вырвав ребенка, она увидела, что это не ее ребенок, и мать кинула его обратно собаке, чтобы схватить и спасти от смерти лежащего тут же рядом своего ребенка. Кто ответит мне: согрешила ли она или сотворила добро?» – Сю-сю,– сказал Мышин, ворочаясь на полу. Фаол продолжал: «Грешит ли камень? Грешит ли дерево? Грешит ли зверь? Или грешит только один человек?» – Млям-млям,– сказал Мышин, прислушиваясь к словам Фаола,– шуп-шуп. Фаол продолжал: «Если грешит только один человек, то значит, все грехи мира находятся в самом человеке. Грех не входит в человека, а только выходитиз него. Подобно пище: человек съедает хорошее, а выбрасывает из себя нехорошее. В мире нет ничего нехорошего, только то, что прошло сквозь человека, может стать нехорошим». – Умняф,– сказал Мышин, стараясь приподняться с пола. Фаол продолжал: «Вот я говорил о любви, я говорил о тех состояниях наших, которые называются одним словом `любовь'. Ошибка ли это языка, или все эти состояния едины? Любовь матери к ребенку, любовь сына к матери и любовь мужчины к женщине – быть может, это все одна любовь?» – Определенно,– сказал Мышин, кивая головой. Фаол сказал: «Да, я думаю, что сущность любви не меняется от того, кто кого любит. Каждому человеку отпущена известная величина любви. И каждый человек ищет, куда бы ее приложить, не скидывая своих фюзеляжек. Рас крытие тайн перестановок и мелких свойств нашей души, подобной мешку опилок…» – Хвать!– крикнул Мышин, вскакивая с пола.– Сгинь! И Фаол рассыпался, как плохой сахар. 1940 год Даниил Иванович Хармс Помеха Пронин сказал: – У вас очень красивые чулки. Ирина Мазер сказала: – Вам нравятся мои чулки? Пронин сказал: – О, да. Очень.– И схватился за них рукой. Ирина сказала: – А почему вам нравятся мои чулки? Пронин сказал: – Они очень гладкие. Ирина подняла свою юбку и сказала: – А видите, какие они высокие? Пронин сказал: – Ой, да, да. Ирина сказала: – Но вот тут они уже кончаются. Тут уже идет голая нога. – Ой, какая нога!– сказал Пронин. – У меня очень толстые ноги,– сказала Ирина.– А в бедрах я очень широкая. – Покажите,– сказал Пронин. – Нельзя,– сказала Ирина,– я без пантолон. Пронин опустился перед ней на колени. Ирина сказала: – Зачем вы встали на колени? Пронин поцеловал ее ногу чуть повыше чулка и сказал: – Вот зачем. Ирина сказала: – Зачем вы поднимаете мою юбку ещё выше? Я же вам сказала, что я без панталон. Но Пронин все-таки поднял ее юбку и сказал: – Ничего, ничего. – То есть как это так, ничего?– сказала Ирина. Но тут в дверь кто-то постучал. Ирина быстро одернула свою юбку, а Пронин встал с пола и подошел к окну. – Кто там?– спросила Ирина через двери. – Откройте дверь,– сказал резкий голос. Ирина открыла дверь, и в комнату вошел человек в черном пальто и в высоких сапогах. За ним вошли двое военных, низших чинов, с винтовками в руках, а за ними вошел дворник. Низшие чины встали около двери, а человек в черном пальто подошел к Ирине Мазер и сказал: – Ваша фамилия? – Мазер,– сказала Ирина. – Ваша фамилия?– спросил человек в черном пальто, обращаясь к Пронину. Пронин сказал: – Моя фамилия Пронин. – У вас оружие есть?– спросил человек в черном пальто. – Нет,– сказал Пронин. – Сядьте сюда,– сказал человек в черном пальто, указывая Пронину на стул. Пронин сел. – А вы,– сказал человек в черном пальто, обращаясь к Ирине,– наденьте ваше пальто. Вам придется с нами поехать. – Зачем?– сказал Ирина. Человек в черном пальто не ответил. – Мне нужно переодеться,– сказала Ирина. – Нет,– сказал человек в черном пальто. – Но мне нужно ещё кое-что на себя надеть,– сказала Ирина. – Нет,– сказал человек в черном пальто. Ирина молча надела свою шубку. – Прощайте,– сказала она Пронину. – Разговоры запрещены,– сказал человек в черном пальто. – А мне тоже ехать с вами?– спросил Пронин. – Да,– сказал человек в черном пальто.– Одевайтесь. Пронин встал, снял с вешалки свое пальто и шляпу, оделся и сказал: – Ну, я готов. – Идемте,– сказал человек в черном пальто. Низшие чины и дворник застучали подметками. Все вышли в коридор. Человек в черном пальто запер дверь Ирининой комнаты и запечатал ее двумя бурыми печатями. – Даешь на улицу,– сказал он. И все вышли из квартиры, громко хлопнув наружной дверью. 1940 год Даниил Иванович Хармс * * * Теперь я расскажу о том, как я родился, как я рос и как обнаружились во мне первые признаки гения. Я родился дважды. Произошло это вот как. Мой папа женился на моей маме в 1902 году, но меня мои родители поизвели на свет только в конце 1905 года, потому что папа пожелал, чтобы его ребенок родился обязательно на Новый год. Папа рассчитал, что зачатие должно произойти 1-го апреля и только в этот день подъехал к маме с предложением зачать ребенка. Первый раз папа подъехал к моей маме 1– го апреля 1903-го года. Мама давно ждала этого момента и страшно обрадовалась. Но папа, как видно, был в очень шутливом настроении и не удержался и сказал маме: «С первым апреля!» Мама страшно обиделась и в этот день не подпустила папу к себе. Пришлось ждать до следующего года. В 1904 году, 1-го апреля, папа начал опять подъезжать к маме с тем же предложением. Но мама, помня прошлогодний случай, сказала, что теперь она уже больше не желает оставаться в глупом положении, и опять не подпустила к себе папу. Сколько папа ни бушевал, ничего не помогло. И только год спустя удалось моему папе уломать мою маму и зачать меня. Итак мое зачатие произошло 1-го апреля 1905 года. Однако все папины рассчеты рухнули, потому что я оказался недоноском и родился на четыре месяца раньше срока. Папа так разбушевался, что акушерка, принявшая меня, растерялась и начала запихивать меня обратно, откуда я только что вылез. Присутствующий при этом один наш знакомый, студент Военно-Медицинской Академии, заявил, что запихать меня обратно не удастся. Однако несмотря на слова студента, меня все же запихали, но, правда, как потом выяснилось, запихать-то запихали, да второпях не туда. Тут началась страшная суматоха. Родительница кричит: «Подавайте мне моего ребенка!» А ей отвечают: «Ваш, говорят, ребенок находится внутри вас». «Как!– кричит родительница.– Как ребенок внутри меня, когда я его только что родила!» «Но,– говорят родительнице,– может быть вы ошибаетесь?» «Как!– кричит родительница,– ошибаюсь! Разве я могу ошибаться! Я сама видела, что ребенок только что вот тут лежал на простыне!» «Это верно,– говорят родительнице.– Но, может быть, он куда-нибудь заполз». Одним словом, и сами не знают, что сказать родительнице. А родительница шумит и требует своего ребенка. Пришлось звать опытного доктора. Опытный доктор осмотрел родительницу и руками развел, однако все же сообразил и дал родительнице хорошую порцию английской соли. Родительницу пронесло, и таким образом я вторично вышел на свет. Тут опять папа разбушевался,– дескать, это, мол, ещё нельзя назвать рождением, что это, мол, ещё не человек, а скорее наполовину зародыш, и что его следует либо опять обратно запихать, либо посадить в инкубатор. И они посадили меня в инкубатор. 25 сентября 1935 года Даниил Иванович Хармс Инкубаторный период В инкубаторе я просидел четыре месяца. Помню только, что инкубатор был стеклянный, прозрачный и с градусником. Я сидел внутри инкубатора на вате. Больше я ничего не помню. Через четыре месяца меня вынули из инкубатора. Это сделали как раз 1-го января 1906 года. Таким образом, я как бы родился в третий раз. Днем моего рождения стали считать именно 1 января. 1935 год Даниил Иванович Хармс * * * Востряков (смотрит в окно на улицу) Смотрю в окно и вижу снег. Картина зимняя давно душе знакома. Какой-то глупый человек Стоит в подъезде противоположного дома. Он держит пачку книг под мышкой Он курит трубку с медной крышкой. Теперь он быстрыми шагами Дорогу переходит вдруг, Вот он исчез в оконной раме. стук в дверь Теперь я слышу в двери стук. Кто там? Голос за дверью Откройте. Телеграмма. Востряков Врет. Чувствую, что это ложь. И вовсе там не телеграмма. Я сердцем чую острый нож. Открыть иль не открыть? Голос за дверью Откройте! Чего вы медлите? Востряков Постойте! Вы суньте мне под дверь посланье. Замок поломан. До свиданья. Голос за дверью Вам нужно в книге расписаться. Откройте мне скорее дверь. Меня вам нечего бояться, Скорей откройте. Я не зверь. Востряков (приоткрывая дверь) Войдите. Где вы? Что такое? смотрит за дверь Куда же он пропал? Он не мог далеко уйти. Спрятаться тут негде. Куда же он делся? Улица совсем пустая. Боже мой! И на снегу нет следов! Значит, никто к моей двери не подходил. Кто же стучал? Кто говорил со мной через дверь? закрывает дверь 1937—1938 гг. Даниил Иванович Хармс Тигр на улице Я долго думал, откуда на улице взялся тигр. Думал, думал, думал, думал, думал, думал, думал, думал… В это время ветер дунул, и я забыл, о чем я думал. Так я и не знаю, откуда на улице взялся тигр. 19… год Даниил Иванович Хармс Связь Философ! 1 Пишу Вам в ответ на Ваше письмо, которое Вы собираетесь написать мне в ответ на мое письмо, которое я написал Вам. 2 Один скрипач купил себе магнит и понес его домой. По дороге на скрипача напали хулиганы и сбили с него шапку. Ветер подхватил шапку и понес ее по улице. 3 Скрипач положил магнит на землю и побежал за шапкой. Шапка попала в лужу азотной кислоты и там истлела. 4 А хулиганы тем временем схватили магнит и скрылись. 5 Скрипач вернулся домой без пальто и шапки, потому что шапка истлела в азотной кислоте, и скрипач, расстроенный потерей своей шапки, забыл пальто в трамвае. 6 Кондуктор того трамвая отнес пальто на барахолку и там обменял на сметатану, крупу и помидоры. 7 Тесть кондуктора объелся помидорами и умер. Труп тестя кондуктора положили в покойницкую, но потом его перепутали и вместо тестя кондуктора похоронили какую-то старушку. 8 На могиле старушки поставили белый столб с надписью: «Антон Сергеевич Кондратьев». 9 Через одиннадцать лет этот столб источили черви, и он упал. А кладбищенский сторож распилил этот столб на четыре части и сжег его в своей плите. А жена кладбищенского сторожа на этом огне сварила суп из цветной капусты. 10 Но когда суп был уже готов, со стены упала муха прямо в кастрюлю с этим супом. Суп отдали нищему Тимофею. 11 Нищий Тимофей поел супа и рассказал нищему Николаю про доброту кладбищенского сторожа. 12 На другой день нищий Николай пришел к кладбищенскому сторожу и стал просить милостыню. Но кладбищенский сторож ничего не дал Николаю и прогнал прочь. 13 Нищий Николай очень обозлился и поджег дом кладбищенского сторожа. 14 Огонь перекинулся с дома на церковь, и церковь сгорела. 15 Повелось длительное следствие, но причину пожара установить не удалось. 16 На том месте, где была церковь, построили клуб и в день открытия клуба устроили концерт, на котором выступал скрипач, который четырнадцать лет назад потерял свое пальто. 17 А среди слушателей сидел сын одного из тех хулиганов, которые четырнадцать лет тому назад сбили шапку с этого скрипача. 18 После концерта они поехали домой в одном трамвае. Но в трамвае, который ехал за ними, вагоновожатым был тот самый кондуктор, который когда-то продал пальто скрипача на барахолке. 19 И вот они едут поздно вечером по городу: впереди – скрипач и сын хулигана, а за ними вагоновожатый, бывший кондуктор. 20 Они едут и не знают, какая между ними связь, и не узнают до самой смерти. 14 сентября 1937 года Даниил Иванович Хармс Как я растрепал одну компанию 1 Однажды я пришел в Госиздат и встретил в Госиздате Евгения Львовича Шварца, который, как всегда, был одет плохо, но с претензией на что-то. Увидя меня, Шварц начал острить, тоже, как всегда, неудачно. Я острил значительно удачнее и скоро в умственном отношении положил Шварца на обе лопатки. Все вокруг завидовали моему остроумию, но никаких мер не предпринимали, так как буквально дохли от смеха. В особенности же дохли от смеха Нина Владимировна Гернет и Давид Ефимович Рахмилович, для благозвучия называвший себя Южиным. Видя, что со мной шутки плохи, Шварц начал сбавлять свой тон и, наконец, обложив меня просто матом, заявил, что в Тифлисе Заболоцкого знают все, а меня почти никто. Тут я обозлился и сказал, что я более историчен, чем Шварц и Заболоцкий, что от меня останется в истории светлое пятно, а они быстро забудутся. Почувствовав мое величие и крупное мировое значение, Шварц постепенно затрепетал и пригласил меня к себе на обед. 2 Я решил растрепать одну компанию, что и делаю. Начну с Валентины Ефимовны. Эта нехозяйственная особа приглашает нас к себе и вместо еды подает к столу какую-то кислятину. Я люблю поесть и знаю толк в еде. Меня кислятиной не проведешь! Я даже в ресторан другой раз захожу и смотрю, какая там еда. И терпеть не могу, когда с этой особенностью моего характера не считаются. Теперь перехожу к Леониду Савельевичу Липавскому. Он не постеснялся сказать мне в лицо, что ежемесячно сочиняет десять мыслей. Во-первых, врет. Сочиняет не десять, а меньше. А во-вторых, я больше сочиняю. Я не считал, сколько я сочиняю в месяц, но должно быть больше, чем он… Я вот, например, не тычу всем в глаза, что обладаю, мол, колоссальным умом. У меня есть все данные считать себя великим человеком. Да, впрочем, я себя таким и считаю. Потому-то мне и обидно, и больно находиться среди людей, ниже меня поставленных по уму, прозорливости и таланту, и не чувствовать к себе должного уважения. Почему, почему я лучше всех? 3 Теперь я все понял: Леонид Савельевич – немец. У него даже есть немецкие привычки. Посмотрите, как он ест. Ну, чистый немец, да и только! Даже по ногам видно, что он немец. Не хвастаясь, могу сказать, что я очень наблюдательный и остроумный. Вот, например, если взять Леонида Савельевича, Юлия Берзина и Вольфа Эрлиха и поставить их вместе на панели, то можно сказать «мал мала меньше». По-моему, это остроумно, потому что в меру смешно. И все-таки Леонид Савельевич – немец! Обязательно при встрече скажу ему это. Я не считаю себя особенно умным человеком и все-таки должен сказать, что я умнее всех. Может быть, на Марсе есть и умнее меня, но на земле не знаю. Вот, говорят, Олейников очень умный. А по-моему, он умный, да не очень. Он открыл, например, что если написать шесть и перевернуть, то получится девять. А по-моему, это неумно. Леонид Савельевич совершенно прав, когда говорит, что ум человека – это его достоинство. А если ума нет, значит, и достоинства нет. Яков Семёнович возражает Леониду Савельевичу и говорит что ум человека – это его слабость. А по-моему, это уже парадокс. Почему же ум это слабость? Вовсе нет! Скорее крепость. Я так думаю. Мы часто собираемся у Леонида Савельевича и говорим об этом. Если поднимается спор, то победителем спора всегда остаюсь я. Сам не знаю почему. На меня почему-то все глядят с удивлением. Что бы я ни сделал, все находят, что это удивительно. А ведь я даже и не стараюсь. Все само собой получается. Заболоцкий как-то сказал, что мне присуще управлять сферами. Должно быть, пошутил. У меня и в мыслях ничего подобного не было. В Союзе писателей меня считают почему-то ангелом. Послушайте, друзья! Нельзя же в самом деле передо мной так преклоняться. Я такой же, как и вы все, только лучше. 4 Я слышал такое выражение: «Лови момент!» Легко сказать, но трудно сделать. По-моему, это выражение бессмысленно. И действительно, нельзя призывать к невозможному. Говорю я это с полной уверенностью, потому что сам на себе все испытал. Я ловил момент, но не поймал и только сломал часы. Теперь я знаю, что это невозможно. Так же невозможно «Ловить эпоху», потому что это такой же момент, только побольше. Другое дело, если сказать: «Запечетлевайте то, что происходит в этот момент». Это совсем другое дело. Вот например: Раз, два, три! Ничего не произошло! Вот я запечатлел момент, в который ничего не произошло. Я сказал об этом Заболоцкому. Тому это очень понравилось, и он целый день сидел и считал: раз, два, три! И отмечал, что ничего ни произошло. За таким занятием застал Заболоцкого Шварц. И Шварц тоже заинтересовался этим оригинальным способом запечатлевать то, что происходит в нашу эпоху, потому, что ведь из моментов складывается эпоха. Но прошу обратить внимание, что родоначальником этого метода являюсь я. Опять я! Просто удивительно! То, что другим дается с трудом, мне дается с легкостью! Я даже летать умею. Но об этом рассказывать не буду, потому что все равно никто не поверит. 5 Когда два человека играют в шахматы, мне всегда кажется, что один другого околпачивает. Особенно если они играют на деньги. Вообще же мне противна всякая игра на деньги. Я запрещаю играть в моем присутствии. А картежников я бы казнил. Это самый правильный метод борьбы с азартными играми. Вместо того, чтобы играть в карты, лучше бы собрались, да почитали бы друг другу морали. А впрочем, морали скучно. Интереснее ухаживать за женщинами. Женщины меня интересовали всегда. Меня всегда волновали женские ножки, в особенности выше колен. Многие считают женщин порочными существами. А я нисколько! Наоборот, даже считаю их чем-то очень приятными. Полненькая, молоденькая женщина! Чем же она порочна? Вовсе не порочна! …Все, что говорит Леонид Савельевич, уже когда-нибудь раньше говорил я. Да и не только Леонид Савельевич. Всякий рад подхватить хотя бы обрывки моих мыслей. Мне это даже смешно. Например, вчера прибежал ко мне Олейников и говорит, что совершенно запутался в вопросах жизни. Я дал ему кое-какие советы и отпустил. Он ушел осчастливленный и в наилучшем своем настроении. Люди видят во мне поддержку, повторяют мои слова, удивляются моим поступкам, а денег мне не платят. Глупые люди! Несите мне побольше денег, и вы увидите, как я буду этим доволен. 6 Теперь я скажу несколько слов об Александре Ивановиче. Это болтун и азартный игрок. Но за что я его ценю, так это за то, что он мне покорен. Днями и ночами дежурит он передо мной и только и ждет с моей стороны намека на какое-нибудь приказание. Стоит мне только подать этот намек, и Александр Иванович летит как ветер исполнять мою волю. За это я купил ему туфли и сказал: «На, носи!» Вот он их и носит. Когда Александр Иванович приходит в Госиздат, то все смеются и говорят между собой, что Александр Иванович пришел за деньгами. Константин Игнатьевич Дровацкий прячется под стол. Это я говорю в аллегорическом смысле. Больше всего Александр Иванович[5] любит макароны. Ест он их всегда с толчеными сухарями, съедает почти что целое кило, а может быть, и гораздо больше. Съев макароны, Александр Иванович говорит, что его тошнит, и ложится на диван. Иногда макароны выходят обратно. Мясо Александр Иванович не ест и женщин не любит. Хотя, иногда любит. Кажется, даже очень часто. Но женщины, которых любит Александр Иванович, на мой вкус, все некрасивые, а потому будем считать, что это даже и не женщины. Если я что-нибудь говорю, значит, это правильно. Спорить со мной никому не советую, все равно он останется в дураках, потому что я всякого переспорю. Да и не вам тягаться со мною. Еще и не такие пробовали. Всех уложил! Даром, что с виду и говорить-то не умею, а как заведу, так и не остановишь. Как-то раз завел у Липавских и пошел! Всех до смерти заговорил. Потом зашел к Заболоцким и там всех заговорил. Потом пошел к Шварцам и там всех заговорил. Потом домой пришел и дома еще полночи говорил! 1933—1934 гг. Даниил Иванович Хармс О том, как меня посетили вестники В часах что-то стукнуло, и ко мне пришли вестники. Я не сразу понял, что ко мне пришли вестники. Сначала я подумал, что попортились часы. Но тут я увидел, что часы продолжают идти и, по всей вероятности, правильно показывают время. Тогда я решил, что в комнате сквозняк. И вдруг я удивился: что же это за явление, которому неправильный ход часов и сквозняк в комнате одинаково могут служить причиной? Раздумывая об этом, я сидел на стуле около дивана и смотрел на часы. Минутная стрелка стояла на девяти, а часовая около четырёх, следовательно, было без четверти четыре. Под часами висел отрывной календарь, и листки календаря колыхались, как будто в комнате дул сильный ветер. Сердце моё стучало, и я боялся потерять сознание. – Надо выпить воды,– сказал я. Рядом со мной на столике стоял кувшин с водой. Я протянул руку и взял этот кувшин. – Вода может помочь,– сказал я и стал смотреть на воду. Тут я понял, что ко мне пришли вестники, но я не могу отличить их от воды. Я боялся пить эту воду, потому что по ошибке мог выпить вестника. Что это значит? Это ничего не значит. Выпить можно только жидкость. А вестники разве жидкость? Значит, я могу выпить воду, тут нечего бояться. Но я не могу найти воды. Я ходил по комнате и искал её. Я попробовал сунуть в рот ремешок, но это была не вода. Я сунул в рот календать – это тоже не вода. Я плюнул на воду и стал искать вестников. Но как их найти? На что они похожи? Я помнил, что не мог отличить их от воды, значит, они похожи на воду. Но на что похожа вода? Я стоял и думал. Не знаю, сколько времени стоял я и думал, но вдруг я вздрогнул. – Вот вода!– сказал я себе. Но это была не вода, это просто зачесалось у меня ухо. Я стал шарить под шкапом и под кроватью, думая хотя бы там найти воду или вестника. Но под шкапом я нашёл среди пыли только мячик, прогрызенный собакой, а под кроватью какие-то стеклянные осколки. Под стулом я нашёл недоеденную котлету. Я съел её, и мне стало легче. Ветер уже почти не дул, а часы спокойно тикали, показывая правильное время: без четверти четыре. – Ну, значит, вестники уже ушли,– сказал я себе и начал переодеваться, чтобы идти в гости. 22 августа 1937 года Даниил Иванович Хармс Личное пережевание одного музыканта Меня назвали извергом. А разве это не так? Нет, это не так. Доказательств я приводить не буду. * * * Я слышал, как моя жена говорила в телефонную трубку какому-то Михюсе, что я глуп. Я сидел в это время под кроватью и меня не было видно. О! что я испытывал в этот момент! Я хотел выскочить и крикнуть: «Нет, я не глуп!» Воображаю, что бы тут было! * * * Я опять сидел под кроватью и не был виден. Но зато мне-то было видно, что этот самый Михюся проделал с моей женой. * * * Сегодня моя жена опять принимала этого Михюсю. Я начинаю думать, что я, в глазах жены, перехожу на задний план. Михюся даже лазал в ящиках моего письменного стола. Я сам сидел под кроватью и не был виден. * * * Я сидел опять под кроватью и не был виден. Жена и Михюся говорили обо мне в самых неприятных выражениях. Я не вытерпел и крикнул им, что они всё врут. * * * Вот уже пятый день, как меня избили, а кости всё ещё ноют. 1935—1936 гг. Даниил Иванович Хармс * * * Петя входит в ресторан и присаживается к столику | официант приносит карточку и кладёт её перед Петей | Петя выбирает «бёф-буи» и говорит официанту Петя Дайте мне, если можно, бёф-буи. Официант Чего изволите? Петя Если можно, бёф-буи. Официант Как вы сказали? Петя (краснея ) Я говорю, мне бёф-буи. Официант (выпрямляясь) Что прикажете? Петя (испуганно) Дайте мне бёф… официант выпрямляется, Петя вздрагивает и замолкает | некоторое время – молчание Официант Что прикажете подать? Петя Я бы хотел, если можно… Официант Чего изволите? Петя Бёф-буи, бёф-буи. Официант Как? Петя Бёф… Официант Бёф? Петя (радостно) Буи! Официант (с удивлением) Буи? Петя (кивая головой) Бёф-буи. Бёф-буи. Официант (задумчиво) Бёф-буи? Петя Если можно. официант стоит задумавшись некоторое время, потом уходит | Петя придвигает стул к столу и собирается ждать | через некоторое время появляется второй официант, подходит к Пете и кладёт перед ним карточку | Петя с удивлением смотрит на официанта 1935—1936 гг. Даниил Иванович Хармс * * * Шёл трамвай, скрывая под видом двух фонарей жабу. В нём всё приспособлено для сидения и стояния. Пусть безупречен будет его хвост и люди, сидящие в нём, и люди, идущие к выходу. Среди них попадаются звери иного содержания. Также и те самцы, которым не хватило места в вагоне, лезут в другой вагон. Да ну их, впрочем, всех! Дело в том, что шёл дождик, но не понять сразу: не то дождик, не то странник. Разберём по отдельности: судя по тому, что если стоять в пиджаке, то спустя короткое время он промокнет и облипнет тело – шёл дождь. Но судя по тому, что если крикнуть: кто идёт?– открывалось окно в первом этаже, оттуда высовывалась голова, принадлежащая кому угодно, только не человеку, постигшему истину, что вода освежает и облагораживает черты лица,– и свирепо отвечала: вот я тебя этим (с этими словами в окне показалось что-то похожее одновременно на кавалерийский сапог и на топор) дважды двину, так живо всё поймёшь! Судя по этому, шёл скорей странник, если не бродяга, во всяком случае такой где-то находился поблизости, может быть, за окном. 1930 год Даниил Иванович Хармс * * * Меня называют капуцином. Я за это, кому следует, уши оборву, а пока что не даёт мне покоя слава Жан-Жака Руссо. Почему он всё знал? И как детей пеленать, и как девиц замуж выдавать! Я бы тоже хотел так всё знать. Да я уже всё знаю, но только в знаниях своих не уверен. О детях я точно знаю, что их не надо вовсе пеленать, их надо уничтожать. Для этого я бы устроил в городе центральную яму и бросал бы туда детей. А чтобы из ямы не шла вонь разложения, её можно каждую неделю заливать негашеной известью. В ту же яму я столкнул бы всех немецких овчарок. Теперь о том, как выдавать девиц замуж. Это, по-моему, ещё проще. Я бы устроил общественный зал, где бы, скажем, раз в месяц собиралась вся молодёжь. Все, от 17 до 35 лет, должны раздеться голыми и прохаживаться по залу. Если кто кому понравился, то такая пара уходит в уголок и там рассматривает себя уже детально. Я забыл сказать, что у всех на шее должна висеть карточка с именем, фамилией и адресом. Потом тому, кто пришёлся по вкусу, можно послать письмо и завязать более тесное знакомство. Если же в эти дела вмешивается старик или старуха, то предлагаю зарубать их топором и волочить туда же, куда и детей, в центральную яму. Я бы написал ещё об имеющихся во мне знаниях, но, к сожалению, должен идти в магазин за махоркой. Идя на улицу, я всегда беру с собой толстую, сучковатую палку. Беру я её с собой, чтобы колотить ею детей, которые подворачиваются мне под ноги. Должно быть, за это прозвали меня капуцином. Но подождите, сволочи, я вам обдеру ещё уши! 12 октября 1938 года Даниил Иванович Хармс Истинный любитель природы[6] …он дышит ртом и раздувает живот, так что у него начитает болеть под ключицами. Вот он сходит с моста и идёт по лугам. Вот он видит маленький цветочек и, став на четвереньки, нюхает и целует его. Вот он ложится на землю и слушает какие-то шорохи. Он ползает по земле, не жалея своего платья. Он ползает и плачет от счастья. Он счастлив, ибо природа его в земле. Истинный любитель природы всегда пронюхает малейшие признаки природы. Даже в городе, глядя на тупую лошадиную морду, он видит бесконечные степи, репейник и пыль, и в ушах его звенят бубенцы. Он, зажмурив глаза, трясёт головой и уж не знает сам, лошадь он или человек. Он ржёт, бьёт копытом, машет воображаемым хвостом, скалит свои лошадиные зубы и, на манер лошади, портит воздух. Не дай мне Бог встретиться с любителем природы. 1939—1940 гг. Даниил Иванович Хармс Статья Прав был император Александр Вильбердат, отгораживая в городах особое место для детей и их матерей, где им пребывать только и разрешалось. Беременные бабы тоже сажались туда же, за загородку, и не оскорбляли своим гнусным видом взоров мирного населения. Великий император Александр Вильбердат понимал сущность детей не хуже фламандского художника Тенирса, он знал, что дети – это, в лучшем случае, жестокие и капризные старички. Склонность к детям – почти то же, что склонность к зародышу, а склонность к зародышу – почти то же, что склонность к испражнениям. Неразумно хвастаться: «Я – хороший человек, потому что люблю зародыш или потому что люблю испражняться.» Точно так же неразумно хвастаться: «Я – хороший человек, потому что люблю детей.» Великого императора Александра Вильбердата при виде ребёнка тут же начинало рвать, но это нисколько не мешало ему быть очень хорошим человеком. Я знал одну даму, которая говорила, что она согласна переночевать в конюшне, в хлеву со свиньями, в лисятнике, где угодно – только не там, где пахнет детьми. Да, поистине, это самый отвратительный запах, я бы даже сказал: самый оскорбительный. Для взрослого человека оскорбительно присутствие детей. И вот, во времена великого императора Александра Вильбердата показать взрослому человеку ребёнка считалось наивысшим оскорблением. Это считалось хуже, чем плюнуть человеку в лицо, да ещё попасть, скажем, в ноздрю. За «оскорбление ребёнком» полагалась кровавая дуэль. 1936—1938 гг. Даниил Иванович Хармс * * * «Один человек гнался за другим, тогда как тот, который убегал, в свою очередь, гнался за третьим, который, не чувствуя за собой погони, просто шёл быстрым шагом по мостовой.» 14 августа 1940 года Даниил Иванович Хармс * * * «Перечин сел на кнопку, и с этого момента его жизнь резко переменилась. Из задумчивого, тихого человека Перечин стал форменным негодяем. Он отпустил себе усы и в дальнейшем подстригал их чрезвычайно неаккуратно, таким образом, один его ус был всегда длиннее другого. Да и росли у него усы как-то косо. Смотреть на Перечина стало невозможно. К тому же он ещё отвратительно подмигивал глазом и дёргал щекой. Некоторое время Перечин ограничивался мелкими подлостями: сплетничал, доносил, обсчитывал трамвайных кондукторов, платя им за проезд самой мелкой медной монетой и всякий раз недодавая двух, а то и трёх копеек.» 14 августа 1940 года Даниил Иванович Хармс Рыцари Был дом, наполненный старухами. Старухи целый день шатались по дому и били мух бумажными фунтиками. Всех старух в этом доме было тридцать шесть. Самая бойкая старуха по фамилии Юфлева командовала другими старухами. Непослушных старух она щипала за плечи или подставляла им подножку, и они падали и разбивали свои рожи. Старуха Звякина, наказанная Юфлевой, упала так неудачно, что сломала свои обе челюсти. Пришлось вызвать доктора. Тот пришел, надел халат и, осмотрев Звякину, сказал, что она слишком стара, чтобы можно было рассчитывать на исправление ее челюстей. Затем доктор попросил дать ему молоток, стамеску, клещи и веревку. Старухи долго носились по дому, не зная, как выглядят клещи и стамеска, приносили доктору все, что казалось им похожим на инструменты. Доктор долго ругался, но наконец, получив все требуемые предметы, попросил всех удалиться. Старухи, сгорая от любопытства, удалились с большим неудовольствием. «Ну-с», – сказал доктор и, схватив Звякину, крепко связал ее веревкой. Потом доктор, не обращая внимания на громкие крики и вой Звякиной, приставил к ее челюсти стамеску и сильно ударил по стамеске молотком. Звякина завыла хриплым басом. Раздробив стамеской челюсти Звякиной, доктор схватил клещи и, зацепив ими звякинские челюсти, вырвал их. Звякина выла, кричала и хрипела, обливаясь кровью. А доктор бросил клещи и вырванные звякинские челюсти на пол, снял халат, вытер об него свои руки и, подойдя к двери, открыл ее. Старухи с визгом ввалились в комнату и выпученными глазами уставились, кто на Звякину, а кто на окровавленные куски, валявшиеся на полу. Доктор протолкался между старухами и ушел. Старухи кинулись к Звякиной. Звякина затихла и, видно, начала умирать. Юфлева стояла тут же, смотрела на Звякину и грызла семечки. Старуха Бяшечина сказала: «Вот, Юфлева, когда-нибудь и мы с тобой усопнем». Юфлева лягнула Бяшечину, но та вовремя успела отскочить в сторону. – Пойдемте же, старухи!– сказала Бяшечина.– Чего нам тут делать? Пусть Юфлева со Звякиной возится, а мы пойдемте мух бить. И старухи двинулись из комнаты. Юфлева, продолжая лузгать семечки, стояла посередине комнаты и смотрела на Звякину. Звякина затихла и лежала неподвижно. Может быть, она умерла. Однако на этом автор заканчивает повествование, так как не может отыскать своей чернильницы. 21 июня 1940 года Даниил Иванович Хармс * * * Я сидел на крыше Госиздата и наблюдал, все ли в порядке, потому что едва чего не досмотришь, как чего-нибудь да случится. Нельзя город оставлять без призора. А кто за городом смотреть будет, как не я? Если где беспорядок какой, так сейчас же мы его и прекратим. Сустав дозорных на крыше Госиздата первое правило Дозорным может быть мужчина обэриутского вероисповедания, обладающий нижеследующими приметами: 1) Роста умеренного. 2) Смел. 3) Дальнозорок. 4) Голос зычный и властный. 5) Могуч и без обиняков. 6) Уметь улавливать ухом всякие звуки и не тяготиться скукой. 7) Курящий или, в крайнем случае, некурящий. второе правило (что он должен делать) 1) Дозорный должен сидеть на самой верхней точке крыши и, не жалея сил, усердно смотреть по сторонам, для чего предписывается не переставая вращать голову слева направо и наоборот, доводя ее в обе стороны до отказа позвонков. 2) Дозорный должен следить за порядком в городе, как-то: а) Чтобы люди ходили не как попало, а так, как им предписано самим Господом Богом. б) Чтобы люди ездили только на таких экипажах, которые для этого специально приспособлены. с) Чтобы люди не ходили по крышам, карнизам, фронтонам и другим возвышенностям. Примечание: Плотникам, малярам и другим дворникам дозволяется. третье правило (что дозорный не должен делать) 1) Ездить по крыше верхом. 2) Заигрывать с дамами. 3) Вставлять свои слова в разговоры прохожих. 4) Гоняться за воробьями или перенимать их привычки. 5) Обзывать милиционеров фараонами. 6) (…) 7) Скорбеть. четвертое правило (право дозорного) Дозорный имеет право 1) Петь 2) Стрелять в кого попало 3) Выдумывать и сочинять, а также записывать и негромко читать, или запоминать наизусть. 4) Осматривать панораму. 5) Уподоблять жизнь внизу муравейнику. 6) Рассуждать о книгопечатании. 7) Приносить с собой постель. пятое правило Дозорный обязан к пожарным относиться с почтением. всё Члены-учредители: Даниил Хармс Борис Левин (Подписи) Помогал: Владимиров (подпись) 22 мая 1920 года Даниил Иванович Хармс Юрий Владимиров. Физкультурник Иван Сергеевич жил в Ленинграде, он был холостой, работал конторщиком, но он был особенный. Он умел проходить сквозь стены. Другие – через дверь, а ему все равно – он через стену, как через пустое место. На именинах у Нины Николаевны все показывали себя – кто жонглировал, кто фокусы показывал, кто просто острил. Но Иван Сергеевич сразу всех перещеголял. Он взял и пошел на стену – раз – и прошел насквозь. Все его хвалили, он имел успех. Брат хозяйки был очень хмурый, но когда захочет – обходительный человек. Он сразу стал с Иваном Сергеичем вежливый, беседовал и спрашивал: – Вы через какие стены предпочитаете, через кирпичные или через деревянные? – Мне все равно – сказал Иван Сергеич – да-с. У Оли он имел сумасшедший успех – она висела у него на руке и шептала: – Отчего вы не артист? Вы могли бы в кино выступать.– И заигрывала.– А сквозь меня можете пройти? – Что вы,– игриво отвечают Иван Сергеич,– где уж нам-с.– И пожимал локоток. Тут и пошло. Иван Сергеич вознесся в гору и даже женился на Олечке. – Скажите, Иван Сергеич,– сказал ему незнакомый почтальон в пивной,– что вы умеете делать? Для чего вы живете на свете? – Я,– сказал Иван Сергеич,– умею проходить сквозь стены. – Как-с?– удивился почтальон. – Так-с,– сказал Иван Сергеич и с этими словами – шасть сквозь стену туда и назад. – Так,– сказал почтальон,– вижу, но это не есть научное решение вопроса, это чистая случайность. Иван Сергеич очень огорчился и пошел домой. Дома было все по-старому. Иван Сергеич вошел в дверь и сказал жене: – Прохождение сквозь стены чистая случайность. Где цель жизни? У жены листом железа с крыши оторвало ухо, и она стала умирать. Но Иван Сергеич все думал о научном решении и цели. Потом он плюнул на это и пошел посмотреть жену. – Чорт с ней, с этой целью жизни,– объяснял он ей,– я опять буду ходить сквозь стены и все. Но жена уже померла, и ее надо было похоронить. Иван Сергеич не женился во второй раз, он остался холостым, нанял себе кухарку и велел ей готовить обед, он больше всего любил вареники с творогом. А сам все ходил сквозь стены. Так шли молодые и средние годы Ивана Сергеича. Он состарился, выступила седина. Один раз он задумался и застрял левой ногой в стене. Пришел управдом, стену пришлось разбирать. – Довольно,– сказал управдом,– оставьте ваши штуки, этак все стены ломать придется. И вообще с ним по рассеянности стали случаться несчастья. Один раз в гостях он прошел сквозь стену из столовой в гостиную, а с той стороны, в гостиной стояла ваза. Он ее при прохождении столкнул, разбил, получился скандал. А кончил он трагически. Он был в четвертом этаже и пошел сквозь стену, да не ту, вышел на улицу, да и свалился с четвертого этажа, разбился и умер. Так кончилась бесцельная жизнь ленинградского физкультурника Ивана Сергеича. конец 1929 – начало 1930 года Даниил Иванович Хармс * * * Тетерник (входя и здороваясь) Здравствуйте! Здравствуйте! Здравствуйте! Здравствуйте! Камушков Вы однако не очень точны. Мы ждем вас уже порядочно. Грек Да-да-да. Мы вас поджидаем. Лампов Ну говори, чего опоздал? Тетерник (смотря на часы) Да разве я опоздал? Да, вообще-то есть… Ну ладно! Камушков Хорошо. Я продолжаю. Грек Да-да-да. Давайте, правда. все рассаживаются по своим местам и замолкают Камушков Не говоря по нескольку раз об одном и том же, скажу: мы должны выдумать название. Грек и Лампов Слышали! Камушков (передразнивая) Слышали! Вот и нужно название выдумать. Грек! Грек встает Камушков Какое ты выдумал название? Грек Ныпырсытет. Камушков Не годится. Ну подумай сам – что же это за название такое? Не звучит, ничего не значит, глупое. – Да встань ты как следует!– Ну теперь говори: почему ты предложил это глупое название? Грек Да-да-да. Название, верно, не годится. Камушков Сам понимаешь. Садись.– Люди, надо выдумать хорошее название. Лампов! Лампов встает Какое название ты предлагаешь? Лампов: Предлагаю: «Краковяк». Или «Студень», или «Мой Савок». Что? не нравится? Ну тогда: «Вершина всего», «Глицириновый отец», «Мортира и свеча»… Камушков (махая руками) Садись! Садись!.. 26 декабря 1929 года Даниил Иванович Хармс Разница в росте мужа и жены Муж Я выпорол свою дочь, а сейчас буду пороть жену. Жена и дочь (из-за двери) Бэбэбэбэбэ! Мэмэмэмэмэ! Муж Иван! Камердинер Иван! входит Иван | у Ивана нет рук Иван Так точно! Муж Где твои руки, Иван?! Иван В годы войны утратил их в пылу сражения! 1933—1934 гг. Даниил Иванович Хармс Проспект Журнал «Тапир» основан Даниилом Ивановичем Хармсом. Сотрудничать в журнале может всякий человек, достигший совершеннолетия, но право приема или отклонения материала принадлежит всецело одному Даниилу Ивановичу Хармсу. Сотрудничать в журнале могут также и покойники из коих главными и почетными будут 1) Козьма Петрович Прутков и 2) Густав Мейринк. В журнале «Тапир» не допускаются вещи содержания: 1) Антирелигиозного 2) Либерального 3) Антиалкогольного 4) Политического 5) Сатирического 6) Пародийного Желающим сотрудничать в «Тапире» следует запомнить, что каждая вещь должна удовлетворять шести условиям запрещения и быть такой величины, чтобы умещалась на двух столбцах одной журнальной страницы. Выбор страницы производится Д. И. Хармсом. Оплата: I проза: за 1 стран.– 1 руб., за 1 колонку – 50 коп., за 1/4 кол.– 25 коп. II стихи: 2 коп. за строчку. Журнал из помещения квартиры Д. И. Хармса не выносится. За прочтение номера «Тапира» читатель платит Д. И. Хармсу 5 копеек. Деньги поступают в кассу Д. И. Хармса. Об этих деньгах Д. И. Хармс никому отчета не отдает. За Д. И. Хармсом сохраняется право повышения и понижения гонорара за принятие в журнал вещи, а также повышения и понижения платы за прочтение номера, но с условием, что всякое такое повышение и понижение будет оговорено в номере предыдущем: Желающие могут заказать Д. И. Хармсу копию с «Тапира». I-ая коп. с одного № – стоит 100 руб. II-ая коп.– 150, III – 175, IV – 200 и т.д. 19… год Даниил Иванович Хармс * * * На набережной нашей реки собралось очень много народу. В реке тонул командир полка Сепунов. Он захлебывался, выскакивал из воды по живот, кричал и опять тонул в воде. Руками он колотил во все стороны и опять кричал, чтоб его спасли. Народ стоял на берегу и мрачно смотрел. – Утонет,– сказал Кузьма. – Ясно, что утонет,– подтвердил человек в картузе. И действительно, командир полка утонул. Народ начал расходиться. 1 —6 июня 1929 года Даниил Иванович Хармс Тема к рассказу Некий инженер задался целью выстроить поперёк Петербурга огромную кирпичную стену. Он обдумывает, как это совершить, не спит ночами и рассуждает. Постепенно образуется кружок мыслителей-инженеров и вырабатывается план постройки стены. Стену решено строить ночью, да так, чтобы в одну ночь всё и построить, чтобы она явилась всем сюрпризом. Созываются рабочие. Идёт распределение. Городские власти отводятся в сторону, и наконец настаёт ночь, когда эта стена должна быть построена. О постройке стены известно только четырём человекам. Рабочие и инженеры получают точное распоряжение, где кому встать и что сделать. Благодаря точному расчёту, стену удаётся выстроить в одну ночь. На другой день в Петербурге переполох. И сам изобретатель стены в унынии. На что эту стену применить, он и сам не знал. 1929—1930 гг. Даниил Иванович Хармс * * * Иван Григорьевич Кантов шёл, опираясь на палку и переступая важно, по-гусиному. Он шел по Гусеву переулку и нёс под мышкой гуся. – Куда идёшь?– окликнул Ивана Григорьевича Пономарёв. – Туда вот – сказал Иван Григорьевич Кантов. – Можно и мне с тобой идти?– спросил Пономарёв. – Можно,– сказал Иван Григорьевич Кантов. Оба пришли на рынок. Около рынка сидела собака и зевала. – Посмотри, Кантов, какая собака,– сказал Пономарёв. – Очень смешная,– сказал Кантов. – Эй, собачка, пойди сюда!– крикнул Пономарёв и поцокал зубами. Собака перестала зевать и пошла к Пономарёву сначала обыкновенно, потом очень тихо, потом ползком, потом на животе, а потом перевернулась брюхом вверх и на спине подползла к Пономареву. – Очень скромная собачка,– сказал Пономарёв,– Я возьму её себе. конец декабря 1929 года – 2 января 1930 года Даниил Иванович Хармс * * * I Мы лежали на кровати. Она к стенке на горке лежала, а я к столику лежал. Обо мне можно сказать только два слова: торчат уши. Она знала всё. II Вилка это? или ангел? или сто рублей? Нона это. Вилка мала. Ангел высок. Деньги давно кончились. А Нона – это она. Она одна Нона. Было шесть Нон, и она одна из них. III Подошла собака в маленькой шапочке. Шаги раздавались и купались. Муха открывала окна. Давайте посмотрим в окно! IV Нам в окне ничего не видать. Тебе что-нибудь видать? Мне ничего не видать, а тебе? Мне видать лыжи. А кто на лыжах? Солдат на лыжах, и ремень у него через плечо, а сам он не подпоясан. 1930 год Даниил Иванович Хармс * * * Давайте посмотрим в окно: там увидим рельсы, идущие в одну и в другую сторону. По рельсам ходят трамваи. В трамваях сидят люди и считают по пальцам, сколько футов они проехали, ибо плата за проезд взымается по футам. Теперь посмотрим в трубу: там заметим небольшую лепёшечку, то светлую, то тёмную. Господа, это не лепёшечка, а шар. В это время на дощечке стояли три предмета: графин, болид и человек в синем галстуке. Графин сказал: Господа же, посмотрим в мемецкую землю. Где?– рухнул болид. На том шаре, который виден в трубу,– сказал графин. Этот шар есть земля. Человек: Я житель земли. Болид: Я житель пространства. Графин: А я житель рая. Все три замолчали и мимо них никто не прошел, не проехал и не пролетел. Графин сказал: – О Че! О Чело! О Челоче! скажи мне как у вас живут? Что делают? Человек сказал, открывая рот: Я человек с Земли. Вы это все знаете. Я не мемец. Я сосед мемцев – я русский. Меня зовут Григорьев. Хотите я вам всё расскажу? Из воды вышли три мужика и крикнули, топнув ногами: Пожалуйсто! Человек начал: Вот я прихожу в кооператив и говорю: дайте мне вон ту баночку с кильками. А мне говорят: Килек нет, это пустые банки. Я им говорю: Да что же это вы головы морочите. А они мне отвечают: Это не от нас. А от кого же? Это от недостатка продуктов, потому что весь парнокопытный скот угнали киргизы. А овощи есть?– спросил я. Нет и овощей. Раскупили. Молчи Григорьев. Человек закончил: Я Григорьев замолчал С этих пор несу трубу Я смотрю в неё смотрю вижу дым грядущих труб. всё 1930 год Даниил Иванович Хармс * * * Едет трамвай. В трамвае едут 8 пассажиров. Трое сидят: двое справа и один слева. А пятеро стоят и держатся за кожаные вешалки: двое стоят справа, а трое слева. Сидящие группы смотрят друг на друга, а стоящие стоят друг к другу спиной. Сбоку на скамейке стоит кондукторша. Она маленького роста и если бы она стояла на полу, ей бы не достать сигнальной верёвки. Трамвай едет и все качаются. В окнах проплывают Биржевой мост, Нева и сундук. Трамвай останавливается, все падают вперёд и хором произносят: «Сукин сын!» Кондукторша кричит: «Марсово поле!» В трамвае входит новый пассажир, и громко говорит: «Продвиньтесь, пожалуйста!» Все стоят молча и неподвижно. «Продвиньтесь, пожалуйста!» – кричит новый пассажир. «Пройдите вперед, впереди свободно!» – кричит кондукторша. Впереди стоящий пассажир басом говорит, не поворачивая головы и продолжая глядеть в окно: «А куда тут продвинешься, что ли, на тот свет». Новый пассажир: «Разрешите пройти». Стоящие пассажиры лезут на колени сидящим и новый пасажир проходит по свободному трамваю до середины, где и останавливается. Остальные пассажиры опять занимают прежнее положение. Новый пассажир лезет в карман, достает кошелёк, вынимает деньги и просит пассажиров передать деньги кондукторше. Кондукторша берёт деньги и возвращает обратно билет. декабрь 1930 года Даниил Иванович Хармс * * * Бобров шёл по дороге и думал: почему, если в суп насыпать песку, то суп становится невкусным. Вдруг он увидел, что на дороге сидит очень маленькая девочка, держит в руках червяка, и громко плачет. – О чем ты плачешь?– спросил Бобров маленькую девочку. – Я не плачу, а пою,– сказала маленькая девочка. – А зачем же ты так поёшь?– спросил Бобров. – Чтобы червяку весело было,– сказала девочка,– а зовут меня Наташа. – Ах вот как?– удивился Бобров. – Да, вот как,– сказала девочка,– до свидание,– вскочила на велосипед и уехала. – Такая маленькая, а уже на велосипедах катается,– подумал Бобров. 1930 год Даниил Иванович Хармс * * * В одном городе, но я не скажу в каком, жил человек, звали его Фома Петрович Пепермалдеев. Роста он был обыкновенного, одевался просто и незаметно, большей частью ходил в серой толстовке и темно-синих брюках, на носу носил круглые металлические очки, волосы зачёсывал на пробор, усы и бороду брил и в общем был человеком совершенно незаметным. Я даже не знаю, чем он занимался: то ли служил где-то на почте, то ли работал кем-то на лесопильном заводе. Знаю только, что каждый день он возвращался домой в половине шестого и ложился на диван отдохнуть и поспать часок. Потом вставал, кипятил в электрическом чайнике воду и садился пить чай с пшеничным хлебцем. 1930—1931 гг. Даниил Иванович Хармс * * * В бывшей Архангельской губернии, ныне Автономной области Коми, есть место, называемое Престол. Тут река Печора, принимая в себя воды рек Ижма и Космы со звоном стукается в левый берег и поворачивается к северу. Почему это место называется престол. неизвестно. Но судя по тому, что немного южнее течет маленькая речка, вернее ручеек по имени Престанка, а ещё южнее стоит холмик по имени Престик, название Престол вряд ли происходит от слова престол, но должно быть и Престол и Престанка и Престик происходят от какого-то третьего слова, начинающегося звуком прест. От Престола к югу идет горная цепь, длиной в полтораста километров. На юге горная цепь расширяется, потом расцепляется на две цепи, бежит так на протяжении пятидесяти километров и снова смыкается. Таким образом, горная петля окружает собой котловину длиной в 38, а шириной в 14 километров. На западном хребте возвышается гора Пок-ю-из. С этой горы можно оглядеть всю котловину. Котловина состоит из четырех сосновых лесочков и маленькой пустыньки. 1930—1933 гг. Даниил Иванович Хармс * * * Как странно, как это невыразимо странно, что за стеной, вот этой стеной, на полу сидит человек, вытянув длинные ноги в рыжих сапогах и со злым лицом. Стоит только пробить в стене дырку и посмотреть в неё и сразу будет видно, как сидит этот злой человек. Но не надо думать о нём. Что он такое? Не есть ли он частица мертвой жизни, залетевшая к нам из воображаемых пустот? Кто бы он ни был, Бог с ним. 22 июня 1931 года Даниил Иванович Хармс Утро Да, сегодня я видел сон о собаке. Она лизала камень, а потом побежала к реке и стала смотреть в воду. Она там видела что-нибудь? Зачем она смотрит в воду? Я закурил папиросу. Осталось ещё только две. Я выкурю их, и больше у меня нет. И денег нет. Где я буду сегодня обедать? Утром я могу выпить чай: у меня есть ещё сахар и булка. Но папирос уже не будет. И обедать негде. Надо скорее вставать. Уже половина третьего. Я закурил вторую папиросу и стал думать, как бы мне сегодня пообедать. Фома в семь часов обедает в Доме Печати. Если придти в Дом Печати ровно в семь часов, встретить там Фому и сказать ему: «Слушай, Фома Антоныч, я хотел бы, чтобы ты накормил меня сегодня обедом. Я должен был получить сегодня деньги, но в сберегательной кассе нет денег». Можно занять десятку у профессора. Но профессор, пожалуй, скажет: «Помилуйте, я вам должен, а вы занимаете. Но сейчас у меня нет десяти. Я могу дать вам только три». Или нет, профессор скажет: «У меня сейчас нет ни копейки». Или нет, профессор скажет не так, а так: «Вот вам рубль, и больше я вам ничего не дам. Ступайте и купите себе спичек». Я докурил папиросу и начал одеваться. Звонил Володя. Татьяна Александровна сказала про меня, что она не может понять, что во мне от Бога и что от дурака. Я надел сапоги. На правом сапоге отлетает подметка. Сегодня воскресение. Я иду по Литейному мимо книжных магазинов. Вчера я просил о чуде. Да-да, вот если бы сейчас произошло чудо. Начинает идти полуснег-полудождь. Я останавливаюсь у книжного магазина и смотрю на витрину. Я прочитываю десять названий книг и сейчас же их забываю. Я лезу в карман за папиросами, но вспоминаю, что у меня их больше нет. Я делаю надменное лицо и быстро иду к Невскому, постукивая тросточкой. Дом на углу Невского красится в отвратительную желтую краску. Приходится свернуть на дорогу. Меня толкают встречные люди. Они все недавно приехали из деревень и не умеют ещё ходить по улицам. Очень трудно отличить их грязные костюмы и лица. Они топчутся во все стороны, рычат и толкаются. Толкнув нечаянно друг друга, они не говорят «простите», а кричат друг другу бранные слова. На Невском страшная толчея на панелях. На дороге же довольно тихо. Изредка проезжают грузовики и грязные легковые автомобили. Трамваи ходят переполненные. Люди висят на подножках. В трамвае всегда стоит ругань. Все говорят друг другу «ты». Когда открывается дверца, то из вагона на площадку веет теплый и вонючий воздух. Люди вскакивают и соскакивают в трамвай на ходу. Но этого делать ещё не умеют, и скачут задом наперед. Часто кто-нибудь срывается и с ревом и руганью летит под трамвайные колеса. Милиционеры свистят в свисточки, останавливают вагоны и штрафуют прыгнувших на ходу. Но как только трамвай трогается, бегут новые люди и скачут на ходу, хватаясь левой рукой за поручни. Сегодня я проснулся в два часа дня. Я лежал на кровати до трех, не в силах встать. Я обдумывал свой сон: почему собака посмотрела в реку и что она там увидела. Я уверял себя, что это очень важно – обдумать сон до конца. Ноя не мог вспомнить, что я видел дальше во сне, и я начинал думать о другом. Вчера вечером я сидел за столом и много курил. Передо мной лежала бумага, чтобы написать что-то. Но я не знал, что мне надо написать. Я даже не знал, должны быть это стихи, или рассказ, или рассуждение. Я ничего не написал и лег спать. Но я долго не спал. Мне хотелось узнать, что я должен был написать. Я перечислял в уме все виды словесного искусства, но я не узнал своего вида. Это могло быть одно слово, а может быть, я должен был написать целую книгу. Я просил Бога о чуде, чтобы я понял, что мне нужно написать. Но мне начинало хотеться курить. У меня оставалось всего четыре папиросы. Хорошо бы хоть две, нет, три оставить на утро. Я сел на кровать и закурил. Я просил Бога о каком-то чуде. Да-да, надо чудо. Все равно какое чудо. Я зажег лампу и посмотрел вокруг. Все было по-прежнему. Но ничего и не должно было измениться в моей комнате. Должно измениться что-то во мне. Я взглянул на часы. Три часа семь минут. Значит, спать я должен по крайней мере до половины двенадцатого. Скорей спать! Я потушил лампу и лег. Нет, я должен лечь на левый бок. Я лег на левый бок и стал засыпать. Я смотрю в окно и вижу, как дворник метет улицу. Я стою радом с дворником и говорю ему, что, прежде, чем написать что-либо, надо знать слова, которые надо написать. По моей ноге скачет блоха. Я лежу лицом на подушке с закрытыми глазами и стараюсь заснуть. Но слышу, как скачет блоха, и слежу за ней. Если я шевельнусь, я потеряю сон. Но вот я должен поднять руку и пальцем коснуться лба. Я поднимаю руку и касаюсь пальцем лба. И сон прошел. Мне хочется перевернуться на правый бок, но я должен лежать на левом. Теперь блоха ходит по спине. Сейчас она укусит. Я говорю: Ох, ох. Закрытыми глазами я вижу, как блоха скачет по простыне, забирается в складочку и там сидит смирно, как собачка. Я вижу всю мою комнату, но не сбоку, не сверху, а всю сразу, зараз. Все предметы оранжевые. Я не могу заснуть. Я стараюсь ни о чем не думать. Я вспоминаю, что это невозможно, и стараюсь не напрягать мысли. Пусть думается о чем угодно. Вот я думаю об огромной ложке и вспоминаю басню о татарине, который видел во сне кисель, но забыл взять в сон ложку. А потом увидел ложку, но забыл… забыл… забыл… Это я забыл, о чем я думал. Уж не сплю ли я? Я открыл для проверки глаза. Теперь я проснулся. Как жаль, ведь я уже засыпал и забыл, что это мне так нужно. Я должен снова стараться заснуть. Сколько усилий пропало зря. Я зевнул. Мне стало лень засыпать. Я вижу перед собой печку. В темноте она выглядит темно-зеленой. Я закрываю глаза. Но печку видеть продолжаю. Она совершенно темно-зеленая. И все предметы в комнате темно-зеленые. Глаза у меня закрыты, но я моргаю, не открывая глаз. «Человек продолжает моргать с закрытыми глазами,– думаю я.– Только спящий не моргает». Я вижу свою комнату и вижу себя, лежащего на кровати. Я покрыт одеялом почти с головой. Едва только торчит лицо. В комнате всё серого тона. Это не цвет, это только схема цвета. Вещи загрунтованы для красок. Но краски сняты. Но эта скатерть на столе хоть и серая, а видно, что она на самом деле голубая. И этот карандаш хоть и серый, а на самом деле он желтый. – Заснул,– слышу я голос. 25 октября 1931 года, воскресение Даниил Иванович Хармс * * * К одному из домов, расположенных на одной из обыкновенных Ленинградских улиц, подошёл обыкновенный с виду молодой человек, в обыкновенном чёрном двубортном пиджаке, простом синем вязаном галстуке и маленькой фетровой шапочке коричневого цвета. Ничего особенного в этом молодом человеке не было, разве только то, что плечи его были немного узки, а ноги немного длинны, да курил он не папиросу, а трубку; и даже девицы, стоявшие под воротней, сказали ему вслед: «тоже американец!» Но молодой человек сделал вид, что не слыхал этого замечания и спокойно вошёл в подъезд. Войдя в подъезд, он сунул трубку в карман, снял с головы шапочку, но сейчас же надел её опять, потом вошёл по лестнице, шагая через две ступеньки, на третий этаж. Тут он подошёл у двери, на которой висела бумажка, а на бумажке было написано жирными печатными буквами: «Яков Иванович 8итон». Буквы были нарисованы чёрной тушью, очень тщательно, но расположены были криво. И слово 8итон начиналось не с буквы Ф, а с 8иты, которая была похожа на колесо с одной перекладиной. Молодой человек подошёл к двери совсем вплотную, так, что коснулся её коленями, вынул французский ключ и отпер им замок. Из квартиры послышался визгливый собачий лай, но когда молодой человек вошёл в прихожую, к нему подбежали две маленькие черные собачки, и ткнувшись носами в его ноги, замолчали и весело убежали по коридору. Молодой человек молча прошёл в свою комнату, на дверях которой было также написано: «Яков Иванович 8итон». Молодой человек закрыл за собой дверь, повесил шляпу на крюк и сел в кресло возле стола. Немного погодя он закурил трубку и принялся читать какую-то книгу. Потом он сел за стол, на котором лежали записные книжки и листы чистой бумаги, стояла высокая лампа с зелёным абажуром, подносик с различными чернильницами, хрустальный стакан с карандашами и перьями и круглая деревянная пепельница. Так, ничего не делая, он просидел за столом часа три и даже по лицу не было видно, чтобы он о чём-нибудь думал. Часов в двенадцать он лёг спать. В кровати он ещё с час перелистывал какую-то книгу, а потом отложил её в сторону и потушил свет. На другой день Яков Иванович проснулся в 10 часов. Рядом с кроватью, на стуле стоял телефон и звонил. Яков Иванович взял трубку. – Я слушаю,– сказал Яков Иванович.– Здравствуйте, Вера Никитишна. Спасибо, что вы меня разбудили… 1931 год Даниил Иванович Хармс * * * Вот я сижу на стуле. А стул стоит на полу. А пол приделан к дому. А дом стоит на земле. А земля тянется во все стороны, и направо, и налево, и вперед и назад. А кончается она где-нибудь? Ведь не может же быть, чтоб нигде не кончалась! Обязательно где-нибудь да кончается! А дальше что? Вода? А земля по воде плавает? Так раньше люди и думали. И думали, что там, где вода кончается, там она вместе с небом сходится. И действительно, если встать на пароходе в море, где ничего не мешает кругом смотреть, то так и кажется, что где-то очень далеко небо опускается вниз и сходится с водою. А небо казалось людям большим твёрдым куполом, сделанным из чего-то прозрачного, вроде стекла. Но тогда ещё стекла не знали и говорили, что небо сделано из хрусталя. И называли небо твердью, И думали люди, что небо или твердь есть самое прочное, самое неизменное. Всё может измениться, а твердь не изменится. И до сих пор, когда мы хотим сказать про что-нибудь, что не должно меняться, мы говорим: это надо утвердить. И видели люди, как по небу движутся солнце и луна, а звёзды стоят неподвижно. Стали люди к звездам внимательнее приглядываться и заметили, что звёзды расположены на небе фигурами. Вот семь звезд расположены в виде кастрюли с ручкой, вот три звезды прямо одна за другой стоят как по линейке. Научились люди одну звезду от другой отличать и увидели, что звезды тоже движутся, но только все зараз, будто они к небу прикреплены и вместе с самим небом движутся. И решили люди, что небо вокруг земли вертится. Разделили тогда люди всё небо на отдельные звёздные фигуры и каждую фигуру назвали созвездием и каждому созвездию своё имя дали. Но только видят люди, что не все звезды вместе с небом двигаются, а есть и такие, которые между другими звездами блуждают. И назвали люди такие звезды планетами. 1931 год Даниил Иванович Хармс Можно ли до Луны докинуть камнем Была страшно тёмная ночь. Звёзды, правда, сияли, да не светили. Ничего нельзя было разглядеть. Может быть, тут рядом дерево стоит, а может быть, лев, а может быть. слон, а может быть, и ничего нет. Но вот взошла луна и стало светло. Тогда стало возможным разглядеть скалу, а в скале пещеру, а налево поле, а направо речку, а за речкой лес. Из пещеры вылезли на четверинках две обезьяны, потом поднялись, встали на задние ноги и пошли валкой походкой, размахивая длинными руками. 1931 год Даниил Иванович Хармс * * * В 2 часа дня на Невском проспекте или, вернее, на проспекте 25-го Октября ничего особенного не случилось. Нет-нет, тот человек возле «Колизея» остановился просто случайно. Может быть, у него развязался сапог или, может быть, он хочет закурить. Или нет, совсем не то! Он просто приезжий и не знает куда идти. Но где же его вещи? Да нет, постойте, вот он поднимает зачем-то голову, будто хочет посмотреть в третий этаж, даже в четвертый, даже в пятый. Нет, смотрите, он просто чихнул и теперь идет дальше. Он немножечко сутул и держит плечи приподнятыми. Его зеленое пальто раздувается от ветра. Вот он свернул на Надеждинскую и пропал за углом. Восточный человек, чистильщик сапог, посмотрел ему вслед и разгладил рукой свои пышные черные усы. Его пальто длинное, плотное, сиреневого цвета не то в клетку, не то в полоску, не то, черт подери, в горошину. 1931 год Даниил Иванович Хармс * * * Воронин (вбегая) Остановка истории! Люди бегут по улице! На Неве стреляют из пушек! Степанов (подскакивая на стуле) Которое сегодня число? Воронин Девятнадцатое марта! Степанов (падая на пол) Проспал! Проспал! 1933 год Даниил Иванович Хармс * * * Тут все начали говорить по-своему. Хвилищевский подошёл к дереву и поцарапал кору. Из коры выбежал муравей и упал на землю. Хвилищевский нагнулся, но муравья не было видно. В это время Факиров ходил взад и вперёд. Лицо Факирова было строго, даже грозно. Факиров старался ходить по прямым, а когда доходил до дома. то делал сразу резкий поворот. Хвищилевский всё ещё стоял у дерева и смотрел на кору сквозь пенснэ своими близорукими глазами. Шея Хвищилевского была тонкая и морщинистая. Тут все начали говорить о числах. Хвищилевский уверял, что ему известно такое число, что если его написать по китайски сверху вниз, то оно будет похоже на булочника. – Ерунда,– сказал Факиров,– почему на булочника? – А вы испробуйте и тогда сами убедитесь,– сказал Хвищилевский, проглотив слюну, отчего его воротничок подпрыгнул, а галстук съехал на сторону. – Ну, какое же число?– спросил Факиров, доставая карандаш. – Позвольте, это число я держу в тайне,– сказал Хвищилевский. Неизвестно, чем бы это всё кончилось, но тут вошёл Уемов и принёс много новостей. Факиров сидел в своём синем бархатном жилете и курил трубку. Числа, такая важная часть природы! И рост и действие, всё число. А слово, это сила. Число и слово,– наша мать. 5 октября 1933—1934? года Даниил Иванович Хармс Экспромт Как известно, у полупоэта Бориса Пастернака была собака по имени Балаган. И вот однажды, купаясь в озере, Борис Пастернак сказал столпившемуся на берегу народу: – Вон смотрите, под осиной Роет землю Балаган! С тех пор этот экспромт известного полупоэта сделался поговоркой. сентябрь 1934 года Даниил Иванович Хармс * * * Маляр сел в люльку и сказал: «Вот до той зазубрины дотяните и стоп». Петров и Комаров взялись за канат. – Валяй!– сказал маляр и люлька поскакала вверх. Маляр отпихивался от стены ногами. Люлька с маляром откачивалась и опять летела к стене. А маляр опять отпихивался от стены ногами. Петров и Комаров тянули за канат. То Петров, то Комаров. Пока один тянул, другой на всякий случай держал свободный конец каната. Маляр поднимался всё выше. В первом этаже был кооператив. Маляр поднялся до вывески и уперся ногой в букву О. В это время Комаров повис на канате и люлька с маляром остановилась против окна во втором этаже. Маляр поджал ноги, чтобы не высадить ими оконного стекла, но в это время на канате повис Петров, и маляр очутился в простенке между вторым и третьим этажом. На стене было написано мелом: «Ванька болван, а Наташка дура». – Ишь ты!– сказал маляр и покрутил головой.– И сюда ведь, черти, забрались! Но на канате повис опять Комаров и маляр увидел перед собой открытое окно, а в окне комнату. В комнате стояли два человека, один в пиджаке, а другой, кажется, без пиджака. Тот, который был в пиджаке, схватил того, который был, кажется, без пиджака, и душил его. Но в это время на канате повис Петров и маляр увидел перед собой ржавый карниз. – Стой!– закричал маляр.– Давай обратно! Петров и Комаров задрали кверху головы и смотрели на маляра. – Чего смотрите! Вниз! скорее! Там в окне душат!– кричал маляр и бил ногой в открытое окно. Петров и Комаров засуетились и вдвоём повисли на канате. Маляр взлетел прямо к четвёртому этажу, больно ударившись ногой о карниз. – Вниз, черти!– крикнул маляр на всю улицу. Петров и Комаров видно поняли, в чём дело, и начали понемногу опускать канат. Люлька поползла вниз. На улице начала собираться толпа. Маляр перегнулся и заглянул в окно. Человек без пиджака лежал на полу, а человек в пиджаке сидел на нём верхом и продолжал его душить. – Ты чего делаешь?– крикнул ему маляр. Человек в пиджаке даже не обернулся и продолжал душить человека без пиджака. – Чего там такое?– кричали снизу Петров и Комаров. – Да тут один человек другого душит!– кричал маляр.– Вот я тебя сейчас! С этими словами маляр слез с люльки и прыгнул в комнату. Облегчённая люлька качнулась в сторону, ударилась об стену, отлетела от дома и с размаху двинула по водосточной трубе. В трубе что-то зашумело, застучало, заклокотало, покатилось и посыпалось. Народ с криком отбежал на середину улицы. А из водосточной трубы на панель выскочили три маленьких кирпичных осколка. Народ опять приблизился к дому. Петров и Комаров всё ещё держались за канат и показывали, как они тянули люльку наверх, как маляр крикнул им опускать вниз, и как один человек душит другого. В толпе ахали и охали, смотрели наверх и наконец решено было как-нибудь помочь маляру. Человек в соломенном картузе предлагал свою помощь и говорил, что может по водосточной трубе забраться хоть на край света. Старушка с маленьким лицом и таким большим носом, что его можно было взять двумя руками, требовала всех мошенников сдать милиции и лишить их паспорта, чтобы они знали, как мучать других. Петров и Комаров, всё ещё держась за канат, говорили: «Мы его не упустим! Теперь уж нет! Шалишь!» В это время из ворот дома выбежал дворник в огромной косматой папахе, в голубой майке и красных резиновых галошах, надетых на рваные валенки. С криком: «Что тут случилось?» он подбежал к Петрову и Комарову. Дворнику объяснили, что в четвертом этаже, в том вон окне, один человек задушил другого. – За мной!– крикнул дворник и бросился в парадную. Толпа кинулась за дворником. Петров и Комаров привязали канат к какой-то деревянной дуге, торчащей из-под земли, и говоря: «Ну нет, брат не уйдешь!» – тоже скрылись в парадной. Добежав до площадки четвёртого этажа, дворник на секунду остановился, и вдруг ринулся к двери, на которой висела дощечка с надписью: «квартира № 8. Звонить 8 раз». А под этой дощечкой висела другая, на которой было написано: «Звонок не звонит. Стучите». Собственно, на двери и не было никакого звонка. Дворник встал на одной ноге спиной к двери, а другой ногой принялся колотить в дверь. Народ столпился на площадке одним маршем ниже и оттуда следил за дворником. Дворник бил ногой в дверь так усердно, и красная калоша так быстро мелькала взад и вперёд, что у старушки с длинным носом закружилась голова. Но дверь не открывалась. Человек в соломенном картузе сказал, что простым гвоздём берется открыть любой замок. На что старушка с длинным носом сказала, что замки теперь стали делать так плохо, что ворам ничего не стоит открывать и закрывать их просто ногтями. Тогда молодой человек с сумкой через плечо, из которой торчала свечка и хвост какой-то солёной рыбы, сказал, что французский замок легче всего открыть, если ударить его молотком по затылку. Тогда чугунная коробка треснет и замок откроется сам. Этажом ниже Петров и Комаров объясняли друг другу, как маляр залез в окно, и как надо хватать человека, если у него в руках охотничье ружье, заряженное крупной дробью. А дворник всё ещё продолжал бить ногой в дверь. – Нет, не открывают,– сказал дворник и повернул на голове папаху задом наперёд. 1934 год Даниил Иванович Хармс Обезоруженный, или Неудавшаяся любовь трагический водевиль в одном действии Лев Маркович (подскакивая к даме) Разрешите! Дама (отстраняясь ладонями) Отстаньте! Лев Маркович (наскакивая) Разрешите! Дама (пихаясь ногами) Уйдите! Лев Маркович (хватаясь руками) Дайте разок! Дама (пихаясь ногами) Прочь! Прочь! Лев Маркович Один только пистон! Дама (мычит, дескать «нет») Лев Маркович Пистон! Один пистон! дама закатывает глаза | Лев Маркович суетится, лезет рукой за своим инструментом и вдруг оказывается, не может его найти Лев Маркович Обождите! шарит у себя руками Что за чччорт! Дама (с удивлением смотрит на Льва Марковича) Лев Маркович Вот ведь история! Дама Что случилось? Лев Маркович Хм… (смотрит растерянно во все стороны) занавес 19… год Даниил Иванович Хармс * * * Вот начальник военного округа подошел к своей жене, поцеловал её в рот, погладил её рукой по шее и залез лошадь. – До свидания!– крикнул начальник военного округа и уехал. Вечером начальник военного округа приехал обратно. Опять поцеловал жену в рот, погладил её рукой по шее и лёг спать. Ночью жена начальника скоропостижно умерла. Утром начальник военного округа проснулся и, увидя свою жену мёртвой, с ужасом выскочил из кровати. 1934—1939 гг. Даниил Иванович Хармс * * * Миронов сел на трамвай и поехал, а куда нужно, не приехал, потому что по дороге скончался. Пассажиры этого трамвая, в котором спал Миронов, позвали милиционера и велели ему составить протокол о том, что Миронов умер не от насильственной смерти. 1934—1936 гг. Даниил Иванович Хармс * * * Не знаю, почему все думают, что я гений; а по-моему, я не гений. Вчера я говорю им: Послушайте! Какой же я гений? А они мне говорят: Такой! А я им говорю: Ну какой же такой? А они не говорят, какой, и только и говорят, что гений и гений. А по-моему, я всё же не гений. Куда не покажусь, сейчас же все начинают шептаться и на меня пальцами показывают. «Ну что это в самом деле!» – говорю я. А они мне и слова не дают сказать, того и гляди схватят и понесут на руках. 1934—1936 гг. Даниил Иванович Хармс * * * В семь часов Николай Николаевич встал, поел сёмги и поехал на службу. На службе Николай Николаевич поел опять сёмги и, пройдя в отдел кадров, сел на подоконник и начал ругать начальство. Наругавшись вдосталь, Николай Николаевич перешёл в производственный отдел и просидел там до обеденного перерыва. Когда лакей обнёс всех подносом с бокалами пива в знак того, что обеденный перерыв уже наступил, Николай Николаевич перешёл в буфет и сел за отдельный столик пить чай. Однако, вместо чая, ему принесли кофе с творогом и Николай Николаевич, возмущённый, встал из-за столика и, громко топая, вышел на площадку лестницы. На лестнице дуло со всех сторон и Н. Н. ушёл в уборную. Там у открытого окошка Н. Н. скрутил себе папироску и закурил. Тут в уборную вошёл Андрей Карлович и, не замечая Николая Николаевича, хотел сделать то, зачем он вошёл. 1934—1937 гг. Даниил Иванович Хармс О наших гостях Наши гости все различные: у одного, например, щека такая, что хуже не придумаешь. А то ходит к нам одна дама, так она, просто смешно даже сказать, на что похожа. И поэт ходит к нам один: весь в волосах и всегда чем-то встревожен. Умора! А то ещё один инженер ходит, так он однажды у нас в чаю какую-то дрянь нашел. А когда гости у нас очень уж долго засидятся, я их просто вон гоню. Вот и всё тут… середина 1930-х годов Даниил Иванович Хармс * * * Однажды Антон Бобров сел в автомобиль и поехал в город. Автомобиль наскочил на ломаные грабли. Лопнула шина. Антон Бобров сел на кочку возле дороги и задумался. Вдруг что-то сильно ударило Антона Боброва по голове. Антон Бобров упал и потерял сознание. середина 1930-х годов Даниил Иванович Хармс * * * 1 Липавского начала мучать кислая отрыжка. Бедный Липавский мучался ужасно. Этот вечно смертельный вкус во рту и постоянное жжение в пищеводе способно довести человека до исступления. Жена Липавского, Тамара, заявила, что если это будет так продолжаться, то она начнет подыскивать себе нового мужа. Липавский отнёсся к словам своей жены довольно скептически и даже попробовал сострить. Но в тот момент, когда он острил, произошла отрыжка. Желая скрыть это неприятное явление, Липавский мотнул головой и дернул плечами, надув при этом щеки. Однако отрыжка оказалась сильнее, чем можно было ожидать, и с громким звуком вылетела изо рта. Тамара вскочила и вышла из комнаты, хлопнув дверью. Липавский кинулся было вдогонку, но по дороге опять громко икнул и, махнув рукой, вернулся обратно. А Тамара выбежала на улицу и помчалась по Большому проспекту. 2 Тамара пришла к Заболоцкому и сказала: «Хотите стать моим мужем?» Заболоцкий отказался, мотивируя свой отказ тем, что он уже женат на Екатерине Васильевне. Тогда Тамара, оскорбленная, вышла от Заболоцких и позвонила к Олейниковым. Дверь открыла Лариса. Тамара бросилась Ларисе на шею и разрыдалась. Лариса, узнав в чем дело, посоветовала Тамаре обратиться к холостому Якову Семёновичу Друскину. Тамара помчалась к Друскину. середина 1930-х годов Даниил Иванович Хармс * * * Один толстый человек придумал способ похудеть. И похудел. К нему стали приставать дамы, расспрашивая его, как он добился того, что похудел. Но похудевший отвечал дамам, что мужчине худеть к лицу, а дамам не к лицу, что, мол, дамы должны быть полными. И он был глубоко прав. март, 1930-е годы Даниил Иванович Хармс * * * Человек с глупым лицом съел антрекот, икнул и умер. Официанты вынесли его в коридор, ведущий к кухне, и положили его на пол вдоль стены, прикрыв грязной скатертью. середина 1930-х годов Даниил Иванович Хармс * * * Лидочка сидела на корточках и деревянным стаканчиком копала песок. Рядом на скамейке сидела плечистая девка с пухлыми губами и толстыми икрами. Это была Анюта, Лидочкина нянька. Обыкновенно к ней подсаживался военный, брал её за руки и так они сидели, пока Лидочка играла в песочке. На этот раз военный почему-то не пришёл и Анюта сидела на скамейке, положив ногу на ногу и злыми глазами поглядывая на проходящих мимо мужчин. Лидочка подбросила песок на воздух, песок полетел по ветру и попал няньке в глаза. – Лидка! не смей бросаться песком!– крикнула Анюта. Лидочка нарочно подбросила на воздух ещё целую горсть песку. Анюта вскочила со скамейки, схватила Лидочку за руку и потащила её к выходу. Лидочка молча шла за Анютой. Мимо пробежала маленькая собачка с бубенчиком на спине. Лидочка хотела остановиться и посмотреть на собачку, но Анюта дернула Лидочку за руку и повела её дальше. – Нечего на каждую собаку останавливаться,– говорила нянька, таща Лидочку к выходу. Лидочка злилась, но сознавая, что Анюта сильнее, покорно шла дальше, стараясь только правой ногой поднять с дорожки как можно больше пыли. У самого выхода к ним подошёл военный, который обыкновенно подсаживался к Анюте и брал её за руки. Увидя военного, Анюта выпустила из своих рук Лидочкину ручку и пошла навстречу военному, на ходу одергивая свою юбку. Лидочка выбежала из сада и побежала по панели. Старуха с корзинкой, в которой лежали красные леденцы и мятные пряники, увидя Лидочку, хлопнула в ладоши и крикнула: – Куда! Куда! Ишь как быстро! Лидочка перебежала через мостик, спотыкнулась о какую-то деревянную шашку, ударилась о чью-то ногу, повернула за какой-то дом и вдруг увидала перед собой совершенно незнакомую улицу. Лидочка хотела повернуть обратно, но из ворот дома выехал задом грузовой автомобиль, встал поперёк панели и преградил Лидочке дорогу. Лидочка потопталась на месте, поморгала глазами и вдруг громко заплакала. – Девочка, девочка! О чем плачете? Не плачьте, барышня! Пойдемте со мной, угощу вас шоколадкой! Лидочка подняла глаза и увидела перед собой старичка в золотых очках, в белом картузе, засаленном клетчатом пиджаке и коротких, до щиколотки, брюках, из-под которых виднелись грязные шёлковые носки ярко зелёного цвета. – Пойдемте, барышня, ко мне, мы вас успокоим!– говорил старичок, шевеля серыми колючими усиками и маленькой бородкой, похожей на воробьиный хвостик. Старичок протянул руку и взял Лидочку эа плечо. – Девочка, девочка! Пойдемте скорее со мной. Перестаньте плакать. Сейчас мы вас успокоим. Найдем папу, маму и домой приведём,– говорил старичок, подталкивая Лидочку к дому. Руки у старичка дрожали. Старичок хватал Лидочку то за головку, то за плечо, то прямо за подбородок. От старичка пахло одеколоном и корытом, в котором моют грязное бельё. Старичок семенил ножками и, все подталкивая Лидочку, очутился с ней в подъезде дома. – Не хочу сюда!– закричала Лидочка. С улицы в подъезд заглянула дама с портфелем подмышкой. Старичок улыбнулся в сторону дамы и сжав пальцем шею Лидочки сказал: – Ну зюся! зюся! не капризничай. Промочила ножки и пойдем скорее домой кашку есть. Ты видишь, папа тебя очень любит! И несмотря на сопротивление Лидочки, поволок её вверх по лестнице. Лидочка начала кричать, но старичок зажал ей рот и глаза рукой. Лидочка слышала как старичок возился и пыхтел около двери, стараясь её открыть, не выпуская Лидочки из рук. Потом Лидочку подняли на воздух, пронесли несколько шагов и положили на что-то шершавое и колючее. Лидочка открыла глаза и увидела себя на старом бархатном диване, в длинной узкой комнате с грязными пустыми стенами и серым потрескавшимся потолком. Кроме дивана, в комнате стояло большое корявое кресло с деревянным сиденьем и два ломберных стола. На одном столе лежала груда грязного тряпья, а на другом битая и не мытая посуда с объедками пищи. Больше в комнате ничего не было, если не считать висевшего на стене огромного, треснутого в длину и заклеенного полоской жёлтой бумаги зеркала, вонючего ведра между окном и диваном и разбросанных по всему полу спичек, окурков и пустых консервных банок. В комнате, несмотря на день, горело электричество. тусклая лампочка под потолком. Окно было занавешено толстым стёганым одеялом. Старичок стоял над диваном и, как кролик, двигая губами, усами и носом, смотрел на Лидочку. Лидочка села на диван и хотела уже заплакать, но старичок опять зажал ей рот рукой и прошипел: – Заплачете, барышня, так я вам больно сделаю, возьму и оторву вашу головку. Вы умрете и ваша мама вас больше не увидит. Лидочка заплакала. Старичок ещё сильнее сжал ей рот. Лидочка начала отбиваться, но старичок повалил её на диван и грязным пальцем полез ей в рот. Лидочка закричала во весь голос. Но старичок засунул свой палец прямо Лидочке в глотку. Лидочка поперхнулась и закашлялась. – Замолчи!– сказал ей старичок и вдруг прибавил страшным голосом: – Если закричишь, я тебя начну разрывать! Голос был такой страшный, что Лидочка замолчала. Старичок сел на диван рядом с Лидочкой. – Ну вот,– сказал старичок, двигая около Лидочкиного лица своими вонючими пальцами с длинными коричневыми ногтями,– ну вот барышня и успокоились. Вы меня, барышня, напрасно боитесь. Я ведь добрый-добрый. И зовут меня дядя Мика. Дядя Мика любит таких маленьких барышень, как вы. Дядя Мика играет с такими барышнями в разные игры и угощает маленьких барышень вкусными шоколадными пумпошками. Дядя Мика очень добрый. Сейчас добрый дядя Мика разденет маленькую барышню и положит ее голенькую на шёлковую подушку. С этими словами дядя Мика начал раздевать Лидочку. Лидочка была так напугана, что молчала и не сопротивлялась. Дядя Мика снял с неё платьице, рубашечку и штанишки и Лидочка осталась голенькая, в одних только туфельках и носочках. Старичок кинулся на Лидочку и Лидочке показалось, что он сейчас укусит её за живот. Лидочка закричала. Сейчас же дядя Мика всунул ей в рот свой палец. – Молчать!– крикнул дядя Мика и ласковым голосом прибавил: – А если маленькая барышня не замолчит, мы ещё дальше воткнём ей в горлышко свой палец, а потом выбросим маленькую барышню в окошко. Маленькая барышня упадёт и сломает все свои маленькие косточки. Лидочка молчала и с ужасом смотрела на старичка. А старичок опять уткнулся лицом в Лидочкин животик. Колючие борода и усы кололи Лидочку. – Дядя Мика! Дядя Мика!– тихо кричала Лидочка. Но дядя Мика опять сунул палец Лидочке в рот. В это время в дверь постучали. – Кто там?– резким голосом спросил дядя Мика, зажимая Лидочке рот. – Откройте! у вас девочка!– крикнул за дверью женский голос. – У меня никого нет!– ответил дядя Мика. Лидочка высвободила рот и собралась громко заплакать. Дядя Мика схватил Лидочку за горло и начал её душить. – Не смей пикнуть!– прохрипел дядя Мика. – Откройте дверь!– раздался из коридора мужской голос. Потом этого противного старика высекли и посадили в тюрьму, а Лидочку вернули к папе и маме. Сентябрь 1935 В черновике здесь приписка: Хотел написать гадость и написал, но дальше писать не буду: слишком уж гадко. 9 сентября 1935 года Даниил Иванович Хармс О драме Лошкин (прихрамывая входит в комнату) Товарищи! Послушайте! Я скажу несколько слов о драме. все снимают шляпы и слушают Лошкин В драме должно иметься оправдание драмы. В комедии легче, там оправдание смех. Труднее в трагедии. Кугель Можно мне вставить своё слово? Лошкин Ну говорите. Кугель Вы обратили внимание, что тема, недостаточная для прозаического произведения, бывает достаточна для стихотворной вещи. Лошкин Совершенно правильно! Если тема была недостаточной, то вещь оправдывают стихи. Потому-то во времена расцвета драматического искусства трагедии писались стихами. Все хором Да, прозаическая драма – самый трудный вид творчества. 28 сентября 1935 года Даниил Иванович Хармс * * * Окно, занавешенное шторой, всё больше и больше светлело, потому что начался день. Заскрипели полы, запели двери, в квартирах задвигали стульями. Ружецкий, вылезая из кровати, упал на пол и разбил себе лицо. Он торопился на службу и потому вышел на улицу, прикрыв лицо просто руками. Руки мешали Ружецкому видеть, куда он идёт, и потому он дважды налетал на афишную будку, толкнул какого-то старичка в коленкоровой шапке с меховыми наушниками, чем и привёл старичка в такую ярость, что случившийся тут поблизости дворник, старающийся поймать лопатой кошку, сказал расходившемуся старичку: «Стыдно, батька, в твои-то годы так безобразничать!» 1936 год Даниил Иванович Хармс * * * В одном большом городе на главной улице стояла интересная дама, в длинном котиковом манто с голыми руками. На голове у этой дамы была маленькая шапочка, сделанная из меха, имеющего очень короткий ворс. В зубах эта дама держала папироску, но папироска давно уже потухла и дым её давно уже разлетелся. Дама была очень красива: нос у неё был прямой, с маленькой горбинкой внизу и с изящным поворотом наверху. Глаза у дамы были голубые, но такие глубокие, что казались не то чёрными, не то не чёрными, а карими. Ноздри у дамы были большие, но так устроены, что каждый прохожий мог заглянуть в них, не замедляя шага, и, оставшись довольным содержимым носа красавицы, продолжать свой путь. Красивая дама, как видно, ждала трамвая или автобуса. Она вынула изо рта папироску, бросила её на землю и затоптала ногой. Вдруг к этой даме подошёл интересный молодой человек, одетый во всё клетчатое. Видно было, что он только что из парикмахерской, где его побрили, но нечаянно полоснули бритвой по щеке, потому что поперёк лица молодого человека шёл свежий ещё пластырь. Подойдя к даме, молодой человек, в знак приветствия, поднял обе руки, причём от этого движения справа под мышкой у него лопнул пиджак и оттуда выглянуло что-то фиолетовое. – А, это вы,– радостно сказала дама, облизывая губы. – А я думал, что это не вы,– сказал молодой человек и наклонил голову на бок, при этом он шаркнул ножкой, но, как видно, неудачно, потому что от сапога той ноги, которой шаркнул молодой человек, отлетел каблук. – Фу, какая досада!– сказал молодой человек, поднимая каблук и вертя его в руке. – Бывает,– сказала дама, пожимая плечами.– Я вот жду трамвая или автобуса. – Ну?– сказал молодой человек, ещё раз посмотрев на каблук и отбрасывая его в сторону,– Пойдемте в Европейку. – В Европейку?– спросила дама.– Ну ладно. Идёт. В Европейку так в Европейку! Дама тряхнула головой и взяла молодого человека под руку. – Как я вас неожиданно встретил.– сказал молодой человек, идя прихрамывая рядом с красивой дамой. 1935—1936 гг. Даниил Иванович Хармс * * * Ровно 56 лет тому назад родился Иван Андреевич Редькин. Теперь это такая знаменитость, что мне нет нужды говорить, кто он такой. Ведь подумать только, за пятьдесят шесть лет чего только успел сделать этот человек! Да, гений не шило – в мешке не утаишь. Осознав день своего рождения, Иван Андреевич Редькин купил банку шпрот и спрятал её в ящик письменного стола. – Я слишком знаменит, чтобы рассчитывать, что никто не придёт меня поздравить,– сказал сам себе Редькин.– А если кто-нибудь придёт, тут-то я и угощу его шпротами. Иван Андреевич сел на кушетку и стал ждать. В восемь часов вечера раздался звонок и Редькин кинулся отпереть наружную дверь. Но, добежав по коридору до ванной комнаты, Редькин понял, что он взял неправильное направление и повернул к прихожей. Однако, прибежав в прихожую, Редькин не мог сообразить, зачем он тут очутился, и медленно, волоча ноги, поплёлся обратно в свою комнату. 1935—1937 гг. Даниил Иванович Хармс Дедка за репку балет пустая сцена | слева из земли что-то торчит | должно быть, репка | играет музыка | над рекой летает птичка | справа на сцене стоит неподвижная фигура | выходит мужичёнка | чешет бородку | музыка играет | мужичёнка изредка притоптывает | потом чаще | потом пускается танцевать, напевая достаточно громко: «Уж я репу посадил – дил – дил – дил – дил – дил!» | пляшет и смеётся | птичка летает | мужичёнка ловит её шапкой | птичка же улетает | мужичёнка швыряет шляпу об пол и идёт в присядку, а сам опять поёт: «Уж я репу посадил – дил – дил – дил – дил – дил!» | на сцене справа наверху открывается ширмочка | там на висячем балконе сидит кулак и Андрей Семёнович в золотом пенснэ | оба пьют чай | перед ними на столе стоит самовар Кулак Он её посадил, а мы вытянем. Верно? Андрей Семёнович Верно! (ржёт тоненьким голоском). Кулак (ржёт басом) Низ. Мужичёнка, танцуя, удаляется. музыка играет всё тише и тише и наконец едва слышно верх: кулак и Андрей Семёнович беззвучно смеются и строят друг другу рожи | кому-то показывают кулаки | кулак показывает кулак, потрясая им над головой, а Андрей Семёнович кажет кулак из-под стола низ: музыка играет Yankee-Doodle | выходит американец и тянет на верёвочке автомобиль фордан | танец вокруг репы верх: кулак и Андрей Семёнович стоят, открыв рты | музыка замолкает | американец останавливается Кулак Ето что за фрукт? Андрей Семёнович Это, как бы сказать, Америка. музыка играет дальше низ: американец танцует дальше | пританцовывает к репе и начинает её тянуть | музыка затихает до едва слышной Кулак (сверху) Что, силёнки не хватает? Андрей Семёнович Не орите так, Селифан Митрофанович, они обидятся. музыкагромкоиграетАt the long way to the
  1   2

Похожие:

Annotation Даниил Иванович Хармс (настоящее имя Даниил Иванович Ювачев) поэт, прозаик, один из организаторов и активных авторов группы обэриу, классик iconДаниил Хармс. Глава первая Глава вторая Глава третья Глава четвёртая...

Annotation Даниил Иванович Хармс (настоящее имя Даниил Иванович Ювачев) поэт, прозаик, один из организаторов и активных авторов группы обэриу, классик icon-
Чингисхан; Батый; Юрий Всеволодович; Даниил Романович; Евпатий Коловрат, Александр Невский; Иван Калита; Дмитрий Донской; Мамай;...
Annotation Даниил Иванович Хармс (настоящее имя Даниил Иванович Ювачев) поэт, прозаик, один из организаторов и активных авторов группы обэриу, классик iconДаниил Хармс. Опыт патографического анализа
В связи с этим представляется возможным обсудить некие отличительные черты творчества Даниила Хармса ( 1905 -1942 ) в свете его биографии...
Annotation Даниил Иванович Хармс (настоящее имя Даниил Иванович Ювачев) поэт, прозаик, один из организаторов и активных авторов группы обэриу, классик iconAnnotation Андрей Белый (1880-1934) вошел в русскую литературу как...

Annotation Даниил Иванович Хармс (настоящее имя Даниил Иванович Ювачев) поэт, прозаик, один из организаторов и активных авторов группы обэриу, классик iconМихаил Иванович Нагой
Дядья и братья царицы Марии Федоровны Нагой (по: Назаров В. Д. Приложения [к докладу «Григорий Иванович и Иван Григорьевич Нагие:...
Annotation Даниил Иванович Хармс (настоящее имя Даниил Иванович Ювачев) поэт, прозаик, один из организаторов и активных авторов группы обэриу, классик iconДаниил Хармс. Проза, сценки, наброски
Горло бредит бритвою" (1991); "Меня называют капуцином. Некоторые произведения Д. И. Хармса". Порядок текстов произволен, датировки...
Annotation Даниил Иванович Хармс (настоящее имя Даниил Иванович Ювачев) поэт, прозаик, один из организаторов и активных авторов группы обэриу, классик iconДаниил Хармс Литературные анекдоты
Пpидет сpазу пpыг на подоконник, свесится из окна и смотpит. Чай ему тоже туда, на окно подавали. Иной pаз там и заночует. Ему даже...
Annotation Даниил Иванович Хармс (настоящее имя Даниил Иванович Ювачев) поэт, прозаик, один из организаторов и активных авторов группы обэриу, классик iconАндрей Белый
Андрей Белый (настоящее имя Бори́с Никола́евич Буга́ев; 14 (26) октября 1880 год, Москва, Российская империя — 8 января 1934, Москва, рсфср, ссср) —...
Annotation Даниил Иванович Хармс (настоящее имя Даниил Иванович Ювачев) поэт, прозаик, один из организаторов и активных авторов группы обэриу, классик iconСборник стихов Валерия Брюсова
Вале́рий Я́ковлевич Брю́сов (1 (13) декабря 1873, Москва — 9 октября 1924, Москва) — русский поэт, прозаик, драматург, переводчик,...
Annotation Даниил Иванович Хармс (настоящее имя Даниил Иванович Ювачев) поэт, прозаик, один из организаторов и активных авторов группы обэриу, классик iconКассационный протест приговором суда Витебского района от 09. 11....
Дмитриев Григорий Иванович, 10. 07. 1975 года рождения, уроженец г. Тобольск, Тюменской области, Российской Федерации, гражданин...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница