Айн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило


НазваниеАйн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило
страница20/34
Дата публикации15.04.2013
Размер6.06 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Военное дело > Документы
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   ...   34
IV

Они рано ушли с крыши гостиницы, и Кира попросила Андрея отвезти ее домой; она устала, она не смотрела на него.

Он сказал: "Конечно, любимая", подозвал извозчика и дал ей посидеть молча, положив голову на его плечо. Он держал ее руку в своей и молчал, чтобы не беспокоить ее.

Он ссадил ее у дома ее родителей. Она подождала на темной лестничной площадке и услышала, как извозчик отъехал; она подождала еще десять минут; она стояла в темноте, прислонившись к холодному окну. Там, за окном, торчали вентиляционная шахта и голая кирпичная стена с одним окном; в этом окне желтое пламя свечи конвульсивно вздрагивало и огромная тень женской руки то поднималась, то опускалась, монотонно и бессмысленно.

Спустя десять минут Кира спустилась по ступенькам и быстрым шагом пошла к трамвайной остановке.

Проходя через комнату Мариши, она услышала незнакомый голос, доносящийся из ее собственной комнаты. Это был медленный, глубокий, растягивающий слова голос, который методично и щепетильно делал паузу на букве "о", а затем снова катился дальше, словно на хорошо смазанных шарнирах. Она резко открыла дверь.

Первой, кого она увидела, была Антонина Павловна в парчовом тюрбане, которая с любопытством вытянула свой подбородок вперед. Потом она увидела Аео; затем она увидела человека с тягучим голосом — и ее глаза вдруг застыли. Он тяжело приподнялся, одарив ее пронзительным, оценивающе-подозрительным взглядом.

— А, Кира, я уж думал, что ты проведешь всю ночь с экскурсионными гидами. А ты говорила, что вернешься быстро, — резко поприветствовал ее Лео, а Антонина Павловна протянула:

— Добрый вечер, Кира Александровна.

— Извини, я ушла оттуда сразу, как только смогла, — ответила Кира, ее глаза неподвижно смотрели на лицо незнакомца.

—  Кира, позволь представить. Карп Карпович Морозов, а это

—  Кира Александровна Аргунова.

Она не замечала того, что большая рука Карпа Карповича пожимает ее руку. Она смотрела на его лицо. На его лице были большие веснушки, светлые узкие глаза, тяжелый красный рот и коротенький нос с широкими, отвесными ноздрями. Она уже видела это лицо дважды до этого; она вспомнила мешочника на Николаевском вокзале, торговца продуктами с рынка.

Она стояла, не снимая пальто, не говоря ни слова, ледяная от чувства необъяснимого жуткого страха.

—  В чем дело, Кира? — спросил Лео.

— Лео, разве мы до этого не встречали гражданина Морозова?

—  Не думаю.

—  Не имел удовольствия, Кира Александровна, — протянул Морозов, его глаза сразу стали резкими, в то же время оставаясь наивными и благодушно-дружелюбными.

В то время, как Кира медленно снимала пальто, он повернулся к Лео:

— Да, так вот о магазине, Лев Сергеевич, он будет неподалеку от Кузнецкого рынка. Отличное место. Я там присмотрел пустой магазинчик — как раз то, что нам нужно. Одно окно, узкая комната

—  не нужно платить огромные деньги за метраж, и я сунул пару червонцев управдому, и он позволит нам бесплатно пользоваться хорошим, большим подвалом — то, что нам нужно. Я могу сводить вас туда завтра, вам очень там понравится.

Пальто Киры упало на пол. На столе стояла лампа, и в ее свете она видела, как лицо Морозова наклоняется к лицу Лео, его тяжелые губы приглушали слова до лукавого, хитрого шепота. Она посмотрела на Лео. Он не глядел на нее; его глаза были холодными, слегка расширенными от непонятного ей рвения. Она стояла в полумраке, вне круга света, который отбрасывала лампа. Морозов не обращал на нее внимания. Антонина Павловна бросила медленный, лишенный всякого выражения взгляд на нее и повернулась к столу, стряхивая щелчком ногтя пепел со своей сигареты.

—  Что за управдом? — спросил Лео.

— Лучше не бывает, — ухмыльнулся Морозов. — Дружелюбный парень, веселый и... практичный. Несколько червонцев, немного водки время от времени и, в общем, при правильном подходе он обойдется нам недорого. Я сказал ему, чтобы он очистил эту лавку для вас. И мы закажем новую вывеску —   "Лев Коваленский. Продовольственные товары".

— О чем вы говорите? — Кира швырнула эти слова в Морозова с такой яростью, словно дала ему пощечину. Она стояла над ним, свет лампы отбрасывал какие-то ломаные тени на ее лицо. Морозов отпрянул отнеси немного испуганно прижался к столу.

—  Мы обсуждаем маленькое дельце, Кира Александровна, — объяснил он мягким, примирительным тоном.

—  Я ведь обещала вам, что Коко сделает много для Лео, — улыбнулась Антонина Павловна.

—  Кира, я объясню это позже, — медленно сказал Лео. Эти слова были приказом.

Она молча придвинула стул к столу и села лицом к Морозову, подавшись вперед. Морозов продолжал, стараясь не смотреть в ее глаза, которые, казалось, запоминали каждое слово:

—  Вы ведь понимаете преимущество именно такого варианта, Лев Сергеевич. Конечно, частным торговцем нелегко быть в наше время. Учитывая плату за квартиру, например. Одно это уже может проглотить все доходы. Ну а, скажем, вы — единственный владелец — и что? Квартплата не будет слишком большой, так как вам надо оплачивать всего лишь одну комнату. А возьмем теперь меня, например. У нас с Тоней три больших комнаты, и если на мне поставят тавро частного торговца — Боже Всемогущий! — плата за них просто разорит все наше предприятие.

—  Все в порядке, — сказал Лео. — Меня это устраивает. Я не возражаю, пусть меня называют частником, Николаем II, хоть Мефистофелем.

—  Вот и прекрасно, — слишком громко хихикнул Морозов, его подбородок и пузо затряслись. — Отлично. И, Лев Сергеевич, уважаемый, вы не пожалеете. В сравнении с нашими доходами — да благослови нас Бог — те, которых называют буржуазией, покажутся жалкими попрошайками. С нашим-то маленьким предприятием мы будем купаться в рублях, их просто надо будет подбирать с пола. Год или два, и мы — сами себе хозяева. Сунуть несколько сотен кому надо, и мы сможем упорхнуть за границу — в Париж или в Ниццу, или в Монте Карло, или в любой другой заграничный город, приятный и изысканный.

— Да, — сказал Лео устало. — За границу.

Потом он потряс головой, словно пытаясь отделаться от какой-то невыносимой мысли, и повелительно повернулся, словно отдавая приказ человеку, который нанимал его:

—  Но этот ваш друг — коммунист — это самое опасное место в вашем плане. Вы в нем уверены?

Морозов широко раскинул жирные руки, нежно покачивая головой, как бы упрекая Лео; его улыбка была такой же смягчающей, как и вазелин:

—  Лев Сергеевич, душа моя, вы ведь не думаете, что я беспомощное дитя, делающее свои первые шаги в деловом мире, а? Я так же уверен в нем, как и в вечном спасении наших душ, вот как я уверен. Вам не найти молодого человека умней его. Шустрый, разумный. И он не из тех пустозвонов, которым нравится слушать самих себя. Он рассчитывает получить от жизни не только громкие слова и сушеную селедку. Он знает, что у него в руках хлеб с маслом, — и он уж позаботится, чтобы этот хлеб с маслом не просочился сквозь пальцы. И потом, он ведь очень сильно рискует. Нас, простых людей, если поймают, то засадят всего-то на десять лет в Сибирь, а вот членов партии — сразу к стенке, и попрощаться-то не успеешь.

—  Вам не о чем беспокоиться, Лео, — улыбнулась Антонина Павловна. — Я знаю этого молодого человека. Мы как-то раз пригласили его на скромный чай — ну, на шампанское с икрой, если быть точным. Он умен и совершенно надежен. Коко не подведет вас в этом деле!

—  И это не очень трудно для него, — понизил Морозов свой голос до едва слышного шепота. — Он занимает должность какого-то инженера на железной дороге — и его связи расходятся во всех направлениях, как притоки реки. Ему нужно только устроить так, чтобы партия товара при перевозке была слегка подпорчена; груз ведь могут случайно уронить, или подмочить, или что-то там еще

—  одним словом, проследить, чтобы груз признали негодным. Вот и все. Все остальное очень просто. Груз тихонько перемещается в подвал нашего маленького магазина — "Лев Коваленский. Продовольственные товары". В этом нет ничего подозрительного

—  не правда ли? — просто продукты для магазина. В государственных кооперативах не досчитаются кой-каких продуктов, и добропорядочные граждане получат в них на свои карточки только извинения и обещания. Мы выжидаем парочку недель, а затем вскрываем груз и переправляем его нашим собственным клиентам — частным торговцам из трех губерний, у нас создана целая сеть таких людей. Они разумны и осмотрительны — у меня есть все адреса. Вот и все. Кому какое дело? Если кто-нибудь что-либо станет вынюхивать вокруг — что ж, у нас будет там обычный продавец, который продаст им полфунта масла, если его попросят, — вот и вся наша деятельность. Розничная торговля — открытая и законная.

—  И более того, — прошептала Антонина Павловна, — если что-нибудь пойдет не так, у этого молодого коммуниста есть...

—  Да, — прошептал Морозов и, таинственно оглядевшись вокруг, сделал паузу, чтобы послушать, нет ли за дверью каких-либо подозрительных звуков, а убедившись, что все спокойно, прошептал Лео на ухо: — У него есть связи в ГПУ. Могучий друг и защитник. Я даже боюсь назвать его имя.

— О, я думаю, дело не дойдет до этого, — презрительно сказал Лео. — Если у нас будет достаточно много денег.

— Денег? Лев Сергеевич, душа моя, у нас будет столько денег, что вы будете сворачивать папиросы из десятирублевых купюр. Будем делить их на три части, вы ведь понимаете, я, вы и наш приятель-коммунист. Придется маленько подмазать его друзей с железной дороги, и дать на лапу управдому, и оплачивать вашу квартиру — вот наши расходы. Но вы должны помнить, что вы — единственный владелец магазина. Это — ваш магазин, под вашей вывеской. А мне надо думать о своей должности в Государственном пищетресте. Если бы у меня был частный магазин, зарегистрированный на мое имя, меня бы вышибли с моей должности. А я должен сохранять это место. Вы увидете, как оно нам еще пригодится.

Он подмигнул Лео. Лео не улыбнулся в ответ, но сказал:

—  Не волнуйтесь. Я не боюсь.

— Тогда договорились, а? Друг мой, через месяц вы не поверите, что могли жить вот так, как живете сейчас. Ваши впалые щеки округлятся, вы прекрасно оденете Киру Александровну, купите бриллиантовый браслет, а может быть, два браслета. А потом, может быть, автомобиль и...

—  Лео, ты сошел с ума?

Стул Киры с грохотом отлетел к стене, а лампа закачалась, дергаясь и тонко, стеклянно звеня. Она стояла, и три испуганных лица было повернуто к ней.

— Ты что, разыгрываешь меня? Или ты совсем потерял голову? Лео медленно откинулся назад, глядя на нее, и холодно спросил:

—  Когда это ты получила право разговаривать со мной таким тоном?

—  Лео! Если это — новый способ самоубийства, то есть ведь способы и намного проще!

—  Кира Александровна, вы излишне трагичны, — холодно заметила Антонина Павловна.

— Ну, будет, будет, Кира Александровна, душа моя, — сказал Морозов дружелюбно, — сядьте и успокойтесь, и давайте спокойно все обговорим. Незачем так волноваться.

Она закричала:

—  Разве ты не видишь, что они делают? Ты для них — только живая ширма! Они вкладывают деньги. Ты же вкладываешь свою жизнь!

— Я рад, что от нее будет хоть какая-то польза, — резко сказал Лео.

—  Лео, послушай, я буду спокойна. Я сяду. Послушай меня: не делай таких вещей с закрытыми глазами. Взгляни на это, обдумай: ты ведь знаешь, какая сейчас тяжелая жизнь. Ты ведь не хочешь сделать ее еще тяжелей, ведь так? Ты ведь знаешь, в каком государстве мы существуем. Очень сложно не попасть под его колеса. Ты что, хочешь, чтобы оно стерло тебя в порошок? Разве ты не знаешь, что тех, кого поймали на преступной спекуляции, надет расстрел?

—  По-моему, Лео уже сказал, что не нуждается в советах, — сказала Антонина Павловна, изящно держа сигарету на отлете.

— Кира Александровна, — запротестовал Морозов, — незачем так резко осуждать простое деловое предложение, которое совершенно разумно и почти законно...

—  А вы помолчите, — прервал его Лео и повернулся к Кире. — Послушай, Кира, я знаю, что преступнее и хуже сделки, чем эта, нельзя и придумать. И я знаю, что рискую своей жизнью. И я все же хочу это сделать. Ты понимаешь?

— Даже если я попрошу тебя не делать этого?

— Ничто из того, что ты скажешь, не переменит моего решения. Это — мерзкое, низкое и бесчестное дело. Несомненно. Но кто втянул меня в него? Ты что думаешь? Что я всю оставшуюся жизнь буду побираться, умолять, чтобы меня взяли на работу и голодать, медленно умирая? Я вернулся уже две недели назад. Разве я нашел работу? Разве мне хотя бы пообещали ее? Они расстреливают тех, кто спекулирует продуктами? Так почему же они не дают нам возможность делать что-либо другое? Ты не хочешь, чтобы я рисковал своей жизнью. А что такое моя жизнь? У меня нет работы. У меня нет никакого будущего. Я не смог бы делать то, что делает Виктор Дунаев, даже если бы меня заживо варили в масле! Рискуя жизнью, я рискую очень немногим.

— Аев Сергеевич, душа моя, — вздохнул Морозов в восхищении, — как вы умеете говорить!

—  А вы можете идти, — сказал Лео. — Увидимся завтра, Морозов, и посмотрим этот ваш магазин.

—  Лео, я удивлена, — заметила Антонина Павловна, поднимаясь с достоинством, — если вы позволяете, чтобы на вас влияли, и, похоже, не цените ту возможность, которую мы вам предоставили. А я-то думала, что вы будете благодарны и...

— Кто это должен быть благодарным? — резко и грубо спросил он. — Я нужен вам, а вы нужны мне. Это — деловое соглашение. Вот и все.

—  Конечно, конечно, именно так, — сказал Морозов, — и я ценю вашу помощь, Лев Сергеевич. Все в порядке, Тоня, душа моя, успокойся, и мы обговорим все детали завтра.

Он широко расставил ноги и поднялся с трудом, упершись руками в колени. Его тяжелый живот вздрагивал, когда он двигался, и от этого он казался почти голым, несмотря на мятый костюм. У двери он повернулся к Лео:

— Ну, Лев Сергеевич, скрепим наше предложение рукопожатием? Мы не можем подписать контракт, вы, конечно, понимаете, но мы положимся на ваше слово.

Рот Лео был презрительно изогнут, когда он протянул свою руку.

Этот жест, казалось, дался ему ценой победы над самим собой. Морозов тепло и долго тряс его руку, а затем низко поклонился в старой крестьянской манере и вышел. Антонина Павловна вышла вслед за ним, не глядя на Киру.

Лео проводил их до дверей. Когда он вернулся, Кира все еще стояла в той позе, в которой он оставил ее. Он сказал до того, как она повернулась к нему:

—  Кира, мы не будем спорить об этом.

— Есть еще одна вещь, Лео, — прошептала она, — и я не могла сказать тебе об этом при них. Ты сказал, что у тебя ничего не осталось в жизни, а я думала, что у тебя есть... я.

— Я не забыл об этом. И это — одна из причин, почему я это делаю. Ты думаешь, что я буду стоять и смотреть, как ты проводишь эти экскурсии и глотаешь сажу над примусом? Этой дуре, Антонине, не приходится проводить экскурсии. Она никогда не надела бы те платья, в которых ходишь ты, даже чтобы помыть пол; да ей и не приходится мыть полы. Скоро и ты перестанешь их скрести. Маленькая глупышка! Ты не знаешь, какой может быть жизнь. Ты никогда не видела ее. Но ты ее увидишь. И я увижу, пока они меня не прикончат: Послушай, даже если бы я знал, что меня расстреляют через шесть месяцев, — я бы все равно пошел на это!

Она оперлась о стол, потому что почувствовала слабость. Она прошептала:

—  Лео, если бы я умоляла тебя, ради моей любви, ради твоей, если бы я сказала тебе, что буду благословлять каждый час каждой экскурсии, каждый пол, который я скребу, каждую демонстрацию, на которой я должна присутствовать, каждое заседание политпросвета и каждый красный флаг — только бы ты не делал этого, — ты бы все равно сделал так?

Он ответил:

— Да.

 

***

 

Гражданин Карп Морозов встретился с гражданином Павлом Серовым в ресторане. Они сидели за столом в темном углу. Гражданин Морозов заказал щи. Гражданин Серов заказал чай и французское пирожное. Потом гражданин Морозов подался вперед и прошептал сквозь пар супа:

—  Все в порядке, Павлуша. Я нашел человека. Я встречался с ним вчера.

Павел Серов держал чашку у своего рта, и его белые губы едва двигались, так что Морозов скорее угадал, чем услышал вопрос:

—  Кто?

—  Его имя — Лев Коваленский. Молодой. Нет ни гроша за душой, и не черта не боится. Отчаянный. Готов на все.

Белые губы снова без звука произнесли:

—  Надежный?

— Абсолютно.

—  Прост?

—  Как младенец.

—  Будет держать язык за зубами?

—  Могила.

Морозов разгрузил тяжелую ложку щей в рот; кусок капусты свисал; он втянул его в рот, звонко чмокнув. Он склонился еще ближе и выдохнул:

—  Кроме того, у него плохое происхождение. Отец был расстрелян за контрреволюцию. В случае чего... на него можно будет свалить вину. Аристократ-предатель, знаете ли.

Серов прошептал: "Ладно". Его ложка впилась в шоколадный эклер, и по всей тарелке растекся нежный желтый крем. Его бледные губы резко и без выражения прошептали:

—  А теперь слушайте. Я хочу получать свою долю заранее — за каждый груз. Мне не нужны отсрочки. Я не буду просить дважды.

—  Да поможет мне Бог, ты получишь все это, Павлуша, не нужно мне говорить это, ты...

—  И еще, мне нужна осторожность. Понятно? Осторожность. С этих пор вы не знаете меня, ясно? Если мы случайно встретимся — мы не знакомы. Антонина будет отдавать мне деньги в том борделе, как и договорились.

—  Конечно. Конечно. Я все помню, Павлуша!

—  Скажите этому бездельнику Коваленскому, чтобы держался подальше от меня. Я не хочу с ним встречаться.

—  Конечно. Тебе и не надо.

—  Магазин нашли уже?

—  Сегодня собираюсь оформить.

— Хорошо. А теперь сидите. Я уйду первым. А вы сидите еще двадцать минут. Понятно?

—  Конечно. Да благословит нас Бог.

—  Ваш бог меня не касается. Прощайте.

 

***

 

Секретарша сидела за столом в конторе железнодорожного депо. Она сидела перед деревянным барьером и очень сосредоточенно печатала, приподняв верхнюю губу и закусив нижнюю. Там, по другую сторону барьера, на грязном, неубранном полу, стояли два стула; шестеро посетителей терпеливо ждали; двое из них сидели. На двери, за секретаршей, было написано: "Товарищ Серов".

Товарищ Серов пришел с обеда. Широкими быстрыми шагами он прошел через приемную конторы, скрипя крепкими, блестящими армейскими сапогами. Шесть голов дернулись, провожая его робкими, молящими взглядами. Он пересек комнату так, словно она была пустой. Секретарша последовала за ним в его кабинет.

Портрет Ленина висел на стене его кабинета, над широким, новым столом. Он висел между графиком, показывающим прогресс на советской железной дороге, и плакатом, на котором было написано большими буквами:

^ "ТОВАРИЩИ, ИЗЛАГАЙТЕ СВОЕ ДЕЛО БЫСТРО.

ПРОЛЕТАРСКАЯ ОПЕРАТИВНОСТЬ —

ЭТО ДИСЦИПЛИНА МИРНОГО

РЕВОЛЮЦИОННОГО

СТРОИТЕЛЬСТВА".

Павел Серов достал плоский золотой портсигар из кармана, зажег папиросу, сел за стол и стал просматривать кипу бумаг. Секретарша стояла, робко ожидая.

Вскоре он поднял голову и спросил:

—  В чем дело?

— Там эти граждане, товарищ Серов, пришли к вам на прием.

—  По какому делу?

—  В основном, насчет работы.

—  Никого не могу принять сегодня. Должен идти на собрание Дорпрофсожа через полчаса. Отпечатала мой доклад на тему "Железнодорожные пути как кровеносные сосуды Пролетарского Государства"?

—  Конечно, товарищ Серов. Вот он.

—  Отлично.

— Товарищ Серов, посетители ждут уже около трех часов.

—  Скажи им, чтобы они убирались к черту. Пусть приходят завтра. В случае чего, найдешь меня в главном управлении Союза железнодорожников. После заседания кружка я буду там... Да, кстати, завтра я задержусь.

—  Хорошо, товарищ Серов.

 

***

 

Из управления Союза железнодорожников Павел Серов возвращался домой в сопровождении одного из своих товарищей по партии. Серов был в хорошем настроении. Он насвистывал какую-то веселую мелодию и подмигивал проходящим мимо девушкам.

—  Знаешь, — сказал Павел своему товарищу, — сегодня я собираюсь устроить вечеринку. Я уже три недели не отрывался от работы. Хочется немного покутить. Что скажешь?

—  Превосходно.

— Просто небольшая компания, только наш круг. У меня дома. Ну что?

—  Отлично.

— У меня есть знакомый, который может достать первоклассную водку. Давай зайдем в ресторан "Де Гурме", купим закуску.

—  Идет, старик.

— Устроим праздник.

— Что будем отмечать?

—  Не волнуйся, найдем повод. И не будем мелочиться. Мне плевать на деньги, когда я хочу повеселиться.

—  Это правильно.

—  Кого пригласим? Давай Гришку и Максима с подругами.

—  И Лизавету.

—  Конечно, я позову твою Лизавету. Затем Вальку Дурову — вот это девчонка! Она может привести с собой кучу подруг. Еще я думаю позвать Виктора Дунаева и Маришу Лаврову. Этот проходимец Виктор когда-нибудь станет большим человеком — лучше поддерживать с ним дружеские отношения. Да... как ты думаешь, дружище, следует ли мне приглашать Товарища Соню?

— А как же.

—  Вот черт. Эта корова волочится за мной. Уже больше года. Пытается подцепить меня. Но будь я проклят, если... Она меня не интересует.

—  Однако, Павлуша, будь осторожен. Если ты оскорбишь чувства Товарища Сони, то она, занимая такое высокое положение...

— Я знаю. Черт возьми! Под ее чутким руководством находятся две профсоюзные организации и пять женских кружков. Ничего не поделаешь, придется мне ее пригласить.

 

***

 

В комнате Павла Серова было почти темно: шторы на окнах задернуты, на лампу наброшен женский шарф оранжевого цвета. То здесь, то там, на фоне стен, кресел и тахты выступали из темноты бледные лица гостей. В центре комнаты на полу стояло блюдо с шоколадным тортом из ресторана "Де Гурме", на торте был след от чьей-то подошвы. Возле подушки на кровати Серова лежала разбитая бутылка. Виктор и Мариша сидели на тахте. Рядом с ними на полу лежала шляпа Виктора, служившая пепельницей. Граммофон наигрывал фокстрот "Джон Грэй", пластинку заело, игла подпрыгивала на одном и том же месте, издавая резкий, скрипучий звук; но никто этого не замечал. Какой-то молодой человек, сидя на полу и опершись на спинку кровати, пытался запеть; он бормотал себе под нос какой-то печальный мотив, лишенный мелодии; время от времени он вскидывал голову и начинал визжать, пробуя взять высокую ноту, так что всех передергивало, и тогда кто-нибудь запускал в него туфлю или подушку с криком: "Гришка, заткнись!" — после чего он снова опускал голову. В углу возле плевательницы спала девушка. На ее лоснящееся, разрумянившееся лицо спадали липкие пряди волос.

Павел Серов шатаясь бродил по комнате, размахивая пустой бутылкой, и, с трудом ворочая языком, с обидой в голосе настойчиво предлагал выпить:

—  Кто-нибудь хочет выпить?.. Давайте выпьем?..

—  Черт побери, Павел, — отозвался кто-то из темноты, — у тебя же бутылка пустая...

Павел остановился, качаясь из стороны в сторону, посмотрел бутылку на свет, плюнул с досады и зашвырнул ее под кровать.

—  Вы думаете, что у меня больше нет? — сказал Павел, грозя пальцем. — Неужели вы считаете меня жмотом?.. Презренным жмотом, который не может позволить себе купить столько водки, сколько нужно?.. Ведь вы же действительно считаете меня жалким жмотом? Хорошо, я вам сейчас покажу... Я вам покажу, на что я способен... Я вам покажу...

Он порылся в ящике под столом, шатаясь приподнялся и стал размахивать над головой неоткупоренной бутылкой.

— Я все могу, все. — Сказав это, Павел заковылял в тот угол, из которого был брошен упрек. Он усмехнулся в лица тем, кто повернулся взглянуть на него; затем широко размахнулся и запустил бутылкой в книжный шкаф. Послышался звон разбитого стекла. Одна из девушек пронзительно закричала. Кто-то из мужчин грязно выругался.

—  Мои чулки, Павел, мои чулки! — всхлипывала девушка, задирая юбку выше колен, — чулки были залиты водкой.

Мужская рука, возникшая из темноты, коснулась девушки.

—  Ничего страшного, дорогуша. Сними их.

Серов торжествующе захихикал:

— Ну что, могу я себе это позволить? А? Могу?.. Павел Серов способен сейчас на все!.. Он может позволить себе все что угодно!.. Он может купить вас всех с потрохами!

Кто-то залез под стол и начал рыться в ящике в поисках непочатых бутылок.

Послышался стук в дверь.

— Войдите! — прорычал Серов. Никто не входил. В дверь снова постучали. — Какого черта? Что вам нужно? — Шатаясь, он подошел к двери и рванул ее на себя.

В коридоре стояла полная женщина с мертвенно-бледным лицом. Это была соседка Павла. На ней была длинная фланелевая ночная рубашка. Женщина вся дрожала, сжимая в руке концы старой шали, которая была накинута на ее плечи, и смахивая нависающие на сонные глаза пряди седых волос.

— Товарищ Серов, — захныкала она в негодовании, — прекратите весь этот шум, пожалуйста. В такой поздний час... сегодня у вас, молодежи, совсем нет совести... вы не боитесь Бога... нет, вы...

—  Иди своей дорогой, бабуля, давай, иди откуда пришла! — в приказном тоне рявкнул Серов. — Иди ложись, накройся подушкой и не возмущайся. А может, хочешь прокатиться до ГПУ?

Женщина поспешно развернулась и, крестясь, засеменила прочь.

Товарищ Соня сидела и курила в углу возле окна. На ней был сшитый на заказ зеленый френч с карманами на груди и на бедрах; несмотря на то, что френч был из дорогой импортной ткани, Товарищ Соня не обращала внимания, что пепел падает прямо на него. Девушка, сидящая рядом, заунывно вопрошала вполголоса:

—  Скажи, Соня, почему ты сняла с должности Дашку? Ей необходима была эта работа, она действительно...

—  Я не обсуждаю подобные вопросы в нерабочее время, — холодно ответила Товарищ Соня. — Кроме того, я всегда поступаю во благо коллектива.

—  Конечно же, я не сомневаюсь в этом, но послушай, Соня...

Товарищ Соня заметила Павла Серова, который стоял, пошатываясь, возле дверей. Оборвав девушку на полуслове, она встала и направилась к Павлу.

— Сюда, — сказала Товарищ Соня, поддерживая Павла своей крепкой рукой и подводя его к креслу. — Тебе лучше сесть. Вот так. Давай я тебя усажу поудобнее.

—  Соня, ты — настоящий друг, — пробормотал Павел, в то время как Соня подкладывала ему под спину подушку, — ты настоящий друг. Ты бы не стала кричать на меня, если бы я захотел слегка пошуметь, ведь правда?

—  Конечно.

—  Ты же, в отличие от некоторых присутствующих здесь подлецов, не считаешь меня пьяницей, правда?

—  Конечно же, не считаю, Павел. Некоторые просто не ценят тебя.

—  Точно. В этом-то все и дело. Меня не ценят. Я великий человек. Я скоро буду великим человеком. Но они этого не знают. Никто этого не знает... Я буду очень могущественным человеком. Да по сравнению со мной всякие иностранные капиталисты станут просто ничтожеством... Да, именно ничтожеством... Я буду отдавать приказы самому товарищу Ленину.

—  Павел, наш великий вождь умер.

—  Да, верно. Товарищ Ленин умер... Ну и что?.. Мне нужно выпить, Соня. Мне очень плохо. Товарищ Ленин мертв.

—  Все хорошо, Павел. Но тебе лучше не пить сейчас.

—  Но мне очень плохо, Соня. Никто не ценит меня.

— Я ценю тебя, Павел.

— Ты — настоящий друг. Ты — самый настоящий друг, Соня... На тахте Виктор обнимал Маришу. Она хихикала, считая пуговицы на пиджаке Виктора; на третьей пуговице Мариша сбилась со счета и начала все сначала.

—  Ты — благороден, Виктор, — шептала она, — ты — порядочен и хорошо воспитан. Вот за что я люблю тебя. А я всего-навсего жалкое отродье. Моя мать была раньше кухаркой... Я помню, что много-много лет назад она работала в большом доме, у хозяев были лошади, кареты и ванная комната, а я помогала матери чистить на кухне овощи. В том доме жил элегантный юноша, сын хозяев. Ах! Какие красивые наряды он носил. Он говорил на разных иностранных языках и выглядел, прямо как ты. Я даже никогда не осмеливалась смотреть на него. И сейчас мой кавалер — благородный молодой человек. — Она расплылась от счастья в улыбке. — Забавно, правда? У меня, Маришки, чистильщицы овощей, такой кавалер!

— Замолчи, — сказал Виктор и поцеловал ее, его одолевал сон. Какая-то девушка, стоявшая в темноте над ними, посмеиваясь, спросила:

—  Когда же вы собираетесь расписаться в ЗАГСе?

—  Отстань, — отмахнулась от нее Мариша. — Когда-нибудь распишемся. Мы уже помолвлены.

Товарищ Соня подтащила поближе к Серову кресло. Павел положил голову на ее колени, и она стала поглаживать его волосы.

—  Ты — редкая женщина, Соня, — бормотал Павел, — редкая... Ты же понимаешь меня...

—  Конечно, Павел. Я всегда говорила, что ты самый талантливый и самый способный из всех нас.

—  Ты — чудесная женщина, Соня. — Он принялся целовать ее, причитая: — Никто не ценит меня.

Потом повалил ее на пол, склоняясь над мягким, тяжелым телом.

—  Мужчина нуждается в женщине... — шептал он, — понимающей, сильной и крепкой женщине... Я не понимаю, кому нравятся все эти тощие кикиморы?.. Мне нравятся такие женщины, как ты, Соня...

Они не заметили, как оказались в маленькой кладовой, расположенной между комнатой Павла и квартирой соседей. Приглушенный лунный свет проникал через затянутое паутиной окно и освещал груду ящиков и корзин. Павел прислонился к плечу Товарища Сони, при этом он, запинаясь, приговаривал:

— Они считают Павла Серова ублюдком без рода и племени, удел которого — жрать всю жизнь помои... Ну, ничего. Я покажу им! Павел Серов покажет им, в чьих руках власть... Я знаю один секрет... Великий секрет, Соня... Но я тебе его не открою... Соня, ты всегда мне нравилась... Я всегда хотел, чтобы при мне была такая женщина, как ты, Соня... мягкая и спокойная...

Когда Павел попытался пристроиться на перевернутой вверх дном плетеной корзине, груда ящиков покачнулась и с грохотом рухнула на пол. Разгневанные соседи стали яростно барабанить в стену.

Но Товарищ Соня и Павел Серов уже лежали на полу, не обращая на это никакого внимания.

1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   ...   34

Похожие:

Айн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило iconАйн Рэнд Гимн Айн рэнд гимн Предисловие
Памфлетчики". Некоторую известность Айн Рэнд принес роман "Источник" (1943), а следующий философско фантастический роман "Атлант...
Айн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило iconАйн Рэнд Атлант расправил плечи. Книга 3 Серия: Атлант расправил плечи 3
Библия, а вот второе… «Атлант расправил плечи»! Глазам своим не поверил. Что же это делается?! Вроде бы дипломированный филолог,...
Айн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило iconАйн Рэнд Атлант расправил плечи. Книга 2 Серия: Атлант расправил плечи 2
Библия, а вот второе… «Атлант расправил плечи»! Глазам своим не поверил. Что же это делается?! Вроде бы дипломированный филолог,...
Айн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило icon40 000 персов, 500 русских, ущелья, штыковые атаки, «Это безумие!...
«Это безумие! — Нет, это 17-ый егерский полк!». Золотая, платиновая страница русской истории, сочетающая бойню безумия с высочайшим...
Айн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило iconАтлант расправил плечи
Айн Рэнд, переведенное на множество языков и оказавшее огромное влияние на умы нескольких поколений читателей
Айн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило iconВопрос 19 Типология политических партий
Современные типологии партий основываются, как правило, на классификации, разработанной в середине ХХ в французским исследователем...
Айн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило iconПолина Дашкова Точка невозврата
«Ибо мудрость мира сего есть безумие перед Богом». (Св апостол Павел, Первое послание к Коринфянам)
Айн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило iconАйн Рэнд Атлант расправил плечи
Своеобразно сочетая фантастику и реализм, утопию и антиутопию, романтическую героику и испепеляющий гротеск, автор очень по-новому...
Айн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило iconМетодические указания по выполнению практических занятий по статистике
Сводка включает в себя следующие операции: а группировки единиц; б подсчёт числа единиц, признаков, суммирование показателей; в вычисление...
Айн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило iconН. А. Бердяев философия свободы
...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница