Айн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило


НазваниеАйн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило
страница4/34
Дата публикации15.04.2013
Размер6.06 Mb.
ТипДокументы
userdocs.ru > Военное дело > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   34
IV

На руках у Киры, в тех местах, куда особенно долго впивался острый шпагат, вздулись волдыри. Это было нелегко — тащить тюки вверх на четвертый этаж восемь пролетов каменной лестницы, которая воняла кошками, и чувствовать холод камня через тонкие подошвы туфель. Каждый раз, когда она спешила вниз за новой поклажей, резво перепрыгивая через ступеньки или съезжая по перилам, она встречала тяжело дышащую и горько вздыхающую Аидию. Та медленно карабкалась вверх, прижимая узлы к груди; пар шел из ее рта с каждым словом:

— Господи Боже!.. Пресвятая Богородица!

Аргуновы нашли квартиру.

Их поздравляли так, словно свершилось чудо. Реальность чуда была скреплена рукопожатием между Александром Дмитриевичем и управдомом — управляющим этим домом. После этого рукопожатия рука Александра Дмитриевича осталась пустой, в отличие от руки управдома. Три комнаты и кухня в переполненном городе стоили небольшой "благодарности".

— Ванна? — Управдом с негодованием повторил робкий вопрос Галины Петровны. — Не глупите, гражданка, не глупите.

Им была нужна мебель. Собравшись с духом, Галина Петровна нанесла визит в серый гранитный особняк на Каменноостровс-ком. Она несколько мгновений постояла перед величественным зданием, поднимавшимся к небу, поплотнее кутая худое тело в выцветшее пальтишко с облезлым меховым воротником. Затем она открыла сумочку и припудрила нос: она чувствовала стыд перед гранитными плитами. Она достала носовой платок из открытой сумочки: слезы причиняли боль на холодном ветру. Затем она позвонила в колокольчик.

— Значит, ты и есть гражданка Аргунова? — произнес толстый, с лоснящимся подбородком художник-оформитель и, позволив ей войти внутрь, участливо выслушал ее объяснения.

—  Конечно, можете забрать свой хлам назад. То есть все, что мне не нужно. Оно свалено в каретном сарае. Забирайте. Не такие уж мы бессердечные. Мы знаем, какая у вас тяжелая жизнь, граждане буржуи.

Галина Петровна бросила грустный взгляд на свое старое венецианское зеркало, на ониксовой подставке которого теперь стояло ведро с краской, и, ничего не сказав, пошла вниз, в каретный сарай на заднем дворе. Она отыскала несколько кресел без ножек, несколько бесценных предметов из старинного фарфора, умывальник, ржавый самовар, две кровати, сундук, набитый старой одеждой, и рояль Лидии; все это было завалено кучей книг из их библиотеки, старыми коробками, древесными стружками и крысиным пометом.

Они наняли подводу, чтобы перевезти эти пожитки в маленькую квартирку на четвертом этаже старого кирпичного дома, грязные окна которого смотрели на мутный поток Мойки. Но второй раз взять подводу семья не могла. Они одолжили тачку, и Александр Дмитриевич, молчаливо-безразличный, перевозил в их новый дом узлы, оставленные у Дунаевых. Вчетвером они таскали узлы вверх по ступеням, проходя по лестничным площадкам, где закопченные двери чередовались с разбитыми окнами; раньше такие лестницы назывались "черными", ими пользовалась прислуга. Парадный вход в их новом доме отсутствовал. В нем не было электричества, водопровод был безнадежно испорчен: они должны были носить воду в ведрах с нижнего этажа. Желтые полосы, свидетельство прошедших дождей, расползлись по потолкам.

— Здесь будет весьма уютно, нужно лишь немного уборки и художественного вкуса, — сказала Галина Петровна.

Александр Дмитриевич вздохнул.

Рояль разместили в столовой. На крышку рояля Галина Петровна поставила чайник без ручки и без носика — единственное, что осталось из ее бесценного чайного сервиза от Сакса. На полках из некрашеных деревянных дощечек, которые Лидия разукрасила гирляндами бумажных кружев, расставили разнокалиберные тарелки с трещинами. Под короткую ножку хромого стола подложили многократно сложенную газету. В длинные мрачные вечера фитилек, плавающий в блюдце льняного масла, отбрасывал пятно света на потолок; утром высоко под потолком вяло покачивались на сквозняке клочья сажи, похожие на паутину.

По утрам Галина Петровна вставала первой. Она набрасывала на плечи старую шаль и изо всех сил дула в камин, чтобы занялись сырые поленья. Затем она варила пшенку на завтрак. После завтрака семья расходилась.

Александр Дмитриевич брел два с половиной километра до своего нового предприятия — магазинчика текстильных товаров. Он никогда не ездил на трамвае, — длинные очереди томились на всех остановках, и надежды пробиться внутрь у него не было.

Магазинчик раньше был булочной. Александр Дмитриевич не мог позволить себе новой вывески. На дверь он нацепил кусок полотна с кривыми буквами, а за стеклом одной из старых черных витрин, прикрыв позолоченный крендель, вывесил два платка и фартук. Соскоблив эмблему булочной со старых коробок, он аккуратно расставил их на пустых полках. Он весь день просиживал, пристроив замерзшие ноги возле чугунной "буржуйки", и дремал, сложив руки на животе.

Когда заходил посетитель, он прошаркивал за прилавок и приветливо улыбался:

—  Лучшие платки в городе, гражданин. Совершенно верно, стойкие расцветки, такие же стойкие, как у заграничных товаров... Возьму ли я сало вместо денег? Конечно, гражданин крестьянин, конечно... За полфунта? Вы можете взять два платка, гражданин, и еще три фута ситца.

Счастливо улыбаясь, он клал сало рядом с фунтом ржаной муки в большой выдвижной ящик, который служил кассой.

Аидия после завтрака, горько вздыхая, заматывала вокруг шеи старый вязаный шарф, брала в руки корзину и шла в кооператив. Она стояла в очереди, следя за стрелкой часов на далекой башне, медленно движущейся по циферблату, и убивала время, декламируя в уме французские стихотворения, которые учила в детстве.

—  Но мне не нужно мыло, гражданин, — протестовала она, когда подходила ее очередь к некрашеному прилавку внутри вонявшего укропным рассолом и перегаром магазина. — И мне не нужно сушеной воблы.

—  Больше сегодня ничего нет, гражданка. Следующий!

— Хорошо, хорошо. Я возьму это, — торопливо говорила Лидия. — Нужно же принести хоть что-нибудь.

Галина Петровна после завтрака мыла тарелки, затем надевала очки и выбирала камешки из двух фунтов чечевицы, безнадежно с ними перемешанной. Со слезами, скатывавшимися по морщинам, она чистила луковицы, стирала рубашки Александра Дмитриевича в тазике с холодной водой, размалывала желуди для кофе.

Если ей нужно было выйти на улицу, она торопливо прокрадывалась вниз по лестнице, надеясь не встретить управдома. Если же встречала его, то слишком ярко улыбалась и нараспев говорила:

— Доброе утро, товарищ управдом!

Товарищ управдом никогда не отвечал. Она могла прочесть молчаливый приговор в его мрачных глазах: "Буржуи. Частники ".

Киру приняли в Технологический институт. Насвистывая на ходу, каждое утро она шла туда, засунув руки в карманы старой серой шубы с высоким воротником, застегнутым до подбородка. В институте она слушала лекции, но сама разговаривала лишь с несколькими людьми. В толпе студентов она заметила много красных платков и услышала восторженные речи о красных строителях, пролетарской культуре и молодых инженерах — авангарде мировой революции. Но она не вникала в эти слова, так как раздумывала над последней математической задачкой. Во время лекций время от времени она внезапно улыбалась, просто так, ничему конкретному; улыбалась собственной смутной, неопределенной мысли. Она чувствовала, что ее закончившееся детство было как бы холодным душем — веселым, сильным и бодрящим, а теперь начиналось утро, впереди ее ждала работа, и так много предстояло сделать.

Поздно вечером Аргуновы собирались вокруг фитилька на столе в столовой. Галина Петровна раскладывала по тарелкам чечевицу и пшенку. Их меню было не слишком разнообразным. Запасы пшена быстро таяли; то же самое происходило и с их сбережениями. Поскольку у них был лишь один масляный фитиль, после ужина Кира приносила свои книги в столовую. Она садилась за стол с книгой между локтей, зарываясь пальцами в волосы у висков. Ее раскрытые глаза поглощали кубы, круги, треугольники, словно захватывающий роман.

Лидия рядом вышивала носовой платок, горько вздыхая:

—  Ох, это советское освещение! Что за освещение! Подумать только, ведь кто-то изобрел электричество!

—  И правда, — удивленно согласилась Кира, — здесь совсем темно. Смешно. Я никогда раньше этого не замечала.

Однажды вечером Галина Петровна обнаружила, что готовить, кроме воды, нечего — пшено кончилось. Они остались без ужина. Лидия вздохнула над своей вышивкой:

—  Ох уж этот советский рацион!

—  И правда, — сказала Кира, — мы сегодня еще не ужинали.

—  Где ты витаешь? — гневно спросила Лидия. — Ты вообще хоть что-нибудь замечаешь?

Вечерами время от времени Галина Петровна ворчала:

— Женщина — инженер! Разве это профессия для моей дочери! Разве это путь для девушки? Ни одного юноши, ни одного-единственного кавалера, никто к ней не приходит. Жесткая как подошва. Ни романов. Ни деликатности. Никаких возвышенных чувств. И это моя дочь!

В маленькой комнате, в которой Кира и Лидия ночевали, стояла только одна кровать. Кира спала на полу на матрасе. Чтобы сэкономить свет, они укладывались рано. Свернувшись калачиком под тонким шерстяным одеялом и шубой, накинутой поверх одеяла, Кира смотрела на белое пятно в темноте — фигуру Лидии в длинной ночной рубашке, стоявшую на коленях в углу перед иконами. Дрожа от холода, Лидия жарко бормотала молитвы, крестясь торопливой рукой, низко склоняясь к маленькому красному огоньку и к нескольким отблескам на суровых бронзовых ликах.

Из своего угла на полу Кира смотрела на багряно-серое небо в окне и на золотой шпиль Адмиралтейства — далеко в холодной, туманной мгле, повисшей над Петроградом — городом, где так многое возможно.

***

Виктор Дунаев проявил внезапный интерес к семье своих кузин. Он часто приходил к ним, склонялся над рукой Галины Петровны с таким видом, словно присутствовал на королевском приеме, и заразительно смеялся — почти как в цирке.

В его честь Галина Петровна выкладывала к вечернему чаю вместо сахарина последние бесценные кусочки сахара. Он приносил с собой безупречную улыбку и последние политические сплетни, свежие анекдоты и новости о последних заграничных изобретениях, четверостишия из новых стихотворений и свое мнение о теории рефлексов, теории относительности и об общественной миссии пролетарской литературы.

—  Культурный человек, — объяснял он, — должен быть, прежде всего, человеком, созвучным своей эпохе.

Он улыбался Александру Дмитриевичу и поспешно предлагал огонек для его самокрутки; он улыбался Галине Петровне и торопливо вскакивал каждый раз, когда вставала она; он улыбался Лидии и серьезно слушал ее бесхитростные рассуждения о вере, но сесть он всегда старался рядом с Кирой.

Вечером 10 октября Виктор явился поздно. В девять часов вечера звяканье дверного колокольчика заставило Лидию торопливо выскочить в крошечную прихожую.

— Виноват. Ужасно, ужасно виноват, — извинялся Виктор, улыбаясь, кидая пальто на стул, поднося руку Лидии к губам и слегка приглаживая свои непослушные волосы после незаметного взгляда в зеркало — всё в течение одной секунды.

—  Задержали в институте. Студенческий совет. Я знаю, что это неприличный час для визита, но я обещал Кире прокатиться с ней по городу, и...

— Виктор, дорогой, это совсем не страшно, — позвала из столовой Галина Петровна, — проходи и выпей чаю.

Крошечное пламя трепетало от каждого дыхания, в то время как все они усаживались за столом. Пять гигантских теней поднимались к потолку; хилый огонек отбрасывал треугольнички света под пятью парами ноздрей. Чай отсвечивал зеленью сквозь толстые стаканы, вырезанные из старых бутылок.

—  Я слышала, Виктор, — доверительно, словно заговорщик, прошептала Галина Петровна, — я слышала от заслуживающих доверия людей, что этот их нэп — лишь начало многих перемен. Начало конца. Следом за этим они намереваются вернуть дома и здания бывшим владельцам. Подумать только! Ты помнишь наш дом на Каменноостровском? Если бы только... Служащий в кооперативе — это он сказал мне об этом. А у него двоюродный брат в партии, он должен знать.

—  Это вполне возможно, — авторитетно подтвердил Виктор, и Галина Петровна довольно улыбнулась.

Александр Дмитриевич налил себе еще стакан чая; он посмотрел на сахар, заколебался, взглянул на Галину Петровну и отхлебнул чай без сахара. Затем угрюмо сказал:

—  Времена сейчас ничем не лучше. Они назвали свою тайную полицию ГПУ вместо ЧК, но смысл так и остался тот же. Ты знаешь, что я слышал сегодня в магазине? Они только что раскрыли очередной антисоветский заговор и уже арестовали десятки человек. Сегодня арестовали старого адмирала Коваленского, того самого, который потерял зрение на войне, и расстреляли его без суда и следствия.

—  Это лишь слухи, — сказал Виктор, — люди любят преувеличивать.

— Ну ладно, как бы то ни было, а еду доставать становится все проще, — сказала Галина Петровна, — мне сегодня попалась вполне приличная чечевица!

— А я, — сказала Лидия, — купила два фунта проса.

— И я, — отозвался Александр Дмитриевич, — заработал фунт сала.

Когда Кира и Виктор поднялись, чтобы идти, Галина Петровна проводила их до дверей.

— Виктор, дорогой, ты позаботишься о моей дочери, ведь правда? Не задерживайтесь допоздна! На улицах так неспокойно в наши дни. Будьте осторожны. И, Бога ради, не разговаривайте ни с какими незнакомцами. Сейчас вокруг бродят такие типы!

***

Пролетка грохотала по притихшим улицам. Широкие, ровные, пустые тротуары напоминали длинные каналы, покрытые серым льдом, искрившимся под высокими фонарями, которые плыли вслед за ними, выныривая из-за извозчика.

Изредка навстречу попадались женщины в очень коротких юбках, которые немного покачивались на заплывших ногах в плотно зашнурованных туфлях.

Что-то похожее на черный силуэт ветряной мельницы раскачивалось на тротуаре — это неверными шагами передвигался моряк, едва не падая, сплевывая шелуху семечек и размахивая руками.

Тяжелый, ощетинившийся штыками грузовик прогрохотал мимо извозчика; среди винтовок Кира заметила отблеск бледного лица, пробитого двумя дырами черных от страха глаз.

Виктор говорил не умолкая:

—  Современный культурный человек должен сохранять объективный взгляд, который, независимо от его личных убеждений, дает ему возможность смотреть на наше время как на величественную историческую драму, момент огромного значения для человечества.

— Чепуха, — сказала Кира. — Толпа существует и дает почувствовать свое существование. Это хорошо известный и отвратительный факт. В наше время толпа дала его прочувствовать с особенной мерзостью. Вот и все.

—  Это необдуманная и антинаучная точка зрения, Кира, — сказал Виктор и углубился в разглагольствование об эстетической ценности скульптуры, о современном балете и о новых поэтах, чьи произведения издавались в прелестных маленьких книжечках в блестящих белых обложках; он всегда держал новые стихи на своем столе вместе с последними социологическими трактатами. "Для равновесия", — объяснял он.

Виктор декламировал свое любимое стихотворение в модной манере, то есть монотонно и гнусаво скандировал, при этом медленно наползая рукой на пальцы Киры. Кира отдернула руку и отвернулась к свету фонарей.

Извозчик повернул на набережную. Кира догадалась, что они едут вдоль реки; с одной стороны черное небо спадало ниже земли в холодную унылую пустоту, сквозь которую лениво мерцали длинные серебряные ленты, расползаясь от огней, что повисли где-то очень далеко в темноте. С другой стороны особняки сплавились в черный горизонт из ваз, статуй, балюстрад. В особняках не было огней. Эхо от колотивших по мостовой подков лошади разлеталось по рядам пустых переулков.

Виктор отпустил извозчика у Летнего сада. Они пошли, шурша ногами по ковру сухих листьев, которые никто не подметал. Ни огни, ни посетители не нарушали молчаливую заброшенность знаменитого парка. Черные своды древних дубов мгновенно поглотили город, и в промозглой, шелестящей темноте ощущался аромат мха, сопревших листьев и осени. Белые силуэты статуй стояли по краям широких, прямых дорожек.

Виктор достал носовой платок и протер старую, влажную от росы скамейку. Они сели под статуей греческой богини с отбитым носом. Медленно вращаясь, пролетел листок и, перевернувшись в последний раз, опустился возле них.

Рука Виктора медленно обняла плечи Киры. Она отодвинулась. Виктор подсел к ней поближе и зашептал, вздыхая, что он мечтал побыть с ней наедине, что у него были девушки, да, много девушек, женщины были очень добры к нему, но он всегда был несчастлив и одинок, ища свой идеал, что он может понять ее, что ее чувствительная душа связана условностями и еще не пробудилась к жизни — и любви. Кира отодвинулась еще дальше и попробовала сменить тему.

Он вздохнул и спросил:

—  Кира, ты хоть когда-нибудь задумывалась о любви?

— Нет, никогда. И никогда не буду. Мне не нравится это слово. Теперь, когда ты это знаешь, мы пойдем домой.

Она встала. Он сжал ее запястье.

—  Нет, нет. Не сейчас.

Она резко отвернула лицо, и страстный поцелуй, предназначенный ее губам, полоснул по щеке. Резким движением она освободилась, и это заставило его откинуться на скамейку. Она глубоко вздохнула и подняла воротник своего пальто.

—  Спокойной ночи, Виктор, — спокойно сказала она. — Я пойду домой одна.

Он поднялся, сконфуженный, бормоча:

—  Кира. Я виноват. Я провожу тебя домой.

— Я сказала, что пойду одна.

—  Но так же нельзя! Ты знаешь, что нельзя. Это слишком опасно. Девушка не может находиться на улице одна в такой час.

— Я не боюсь.

Она направилась к выходу. Он последовал за ней. Они вышли из Летнего сада. На пустынной набережной милиционер перегнулся через парапет, серьезно изучая огни, отраженные в воде.

— Если ты меня не оставишь прямо сейчас, — произнесла Кира, — я скажу этому милиционеру, что ты — какой-то незнакомец, который пристает ко мне.

— А я скажу ему, что ты говоришь неправду.

—  Может быть, тебе удастся доказать это — завтра утром. А до тех пор мы оба проведем ночь в каталажке.

—  Хорошо. Ступай, скажи ему.

Кира подошла к милиционеру.

—  Извините, товарищ, — начала она и увидела, что Виктор повернулся и торопливо зашагал прочь, — пожалуйста, не можете ли вы подсказать мне, как пройти на Мойку?

Кира шла одна по темным улицам Петрограда. Улицы, казалось, извивались вдоль заброшенных театральных декораций.

В окнах не было огней. Над крышами на фоне плывущих облаков возвышалась церковная башенка. Казалось, что она медленно переплывала через бесстрастное угрожающее небо, готовое рухнуть на улицу.

Фонари коптили над запертыми воротами; сквозь зарешеченные оконца глаза ночных сторожей следили за одинокой девушкой. Сонно-подозрительные милиционеры мельком косились на нее. От звука ее шагов проснулся извозчик и попытался предложить свои услуги. Матрос попытался последовать за ней, но, взглянув лишь раз на выражение ее лица, изменил свое намерение. Почувствовав ее приближение, беззвучно нырнул в разбитое подвальное окно кот.

Уже было далеко за полночь, когда она внезапно повернула на улицу, которая казалась живой в сердце мертвого города. Она увидела желтые занавешенные квадраты света, прорезающего суровые стены; квадраты света на голых тротуарах у стеклянных дверей; далекие темные крыши, казалось, смыкались над этой узенькой расщелиной из камня и огней.

Кира остановилась. Играл граммофон. Звук врывался в безмолвие через светящееся окно. Это была "Песня разбитого бокала".

Это была песнь безымянной надежды, и она испугала Киру, потому что обещала так много, что Кира не могла даже сказать, что же именно. По всему ее телу прокатилась волна сильнейшего чувства, почти боли.

Быстрые чистые ноты взрывались так, словно дрожащие струны не могли сдержать их, словно пара задорных ножек разбивала хрустальные кубки. И сверху, сквозь прорехи в истрепанных облаках, темное небо будто брызгалось светящимся порошком, похожим на осколки разбитого бокала.

Музыка закончилась чьим-то громким хохотом. Обнаженная рука задернула занавеску за окном.

Вдруг Кира заметила, что она не одна. Она увидела женщин с алыми нарисованными губами, напудренных до снежной белизны, в красных платках и коротких юбках, с ногами, втиснутыми в слишком туго зашнурованные ботинки. Она увидела, как какой-то прохожий взял под руку одну из женщин, как они исчезли за стеклянной дверью.

Она поняла, где оказалась. Резко повернувшись, Кира торопливо и нервно зашагала к ближайшему повороту.

А затем она остановилась.

Он был высок; воротник его пальто был поднят, шляпа надвинута на глаза. Его рот, спокойный, жесткий, презрительный, был словно рот древнего вождя, который мог приказать людям пойти на смерть, а глаза были такими, что могли бы спокойно взирать на это.

Кира прислонилась к фонарному столбу, глядя прямо ему в лицо, и улыбнулась. Она не думала, она улыбалась, оглушенная, не осознавая, что желает, чтобы он узнал ее, как она узнала его.

Он остановился и посмотрел на нее:

— Добрый вечер, — произнес он.

И Кира, которая верила в чудеса, ответила:

— Добрый вечер.

Он шагнул ближе и, улыбаясь, взглянул на нее прищуренными глазами. Но уголки его рта не взлетели в улыбке, а двинулись вниз, изгибая его верхнюю губу презрительной дугой.

—  Совсем одна? — спросил он.

— Ужасно — и давно, — бесхитростно ответила она.

—  Прекрасно. Пойдем.

—Да.

Он взял ее руку, и она пошла за ним. Он сказал:

—  Мы должны поторопиться. Я хочу выбраться с этой людной улицы.

— Я тоже.

— Я должен предупредить тебя: не задавай никаких вопросов.

— У меня нет никаких вопросов.

Она смотрела на удивительные линии его лица. Она робко, недоверчиво прикоснулась к длинным пальцам руки, которая держала ее ладонь.

—  Почему ты на меня так смотришь? — спросил он.

Но она не ответила.

Он сказал:

—  Боюсь, я сегодня не слишком веселый собеседник.

— Хочешь, чтобы я тебя развлекла?

— Хм, а для чего же еще ты здесь находишься?

Он внезапно остановился:

—  Сколько? — спросил он. — У меня не так много денег.

Кира посмотрела на него и поняла, почему он подошел к ней.

Она стояла молча, глядя ему в глаза. Когда она заговорила, ее голос утратил трепетное благоговение. Спокойно и твердо она сказала:

—  Недорого.

—  Куда мы пойдем?

— Я проходила мимо маленького сада за углом. Давай сначала пойдем туда — ненадолго.

— А там нет поблизости милиционера?

—  Нет.

Они уселись на ступеньках заброшенного дворца. Деревья заслоняли их от света уличного фонаря, так что их лица и стена за ними были усеяны пятнами дрожащих осколков света, круглых, удлиненных, в клеточку. Над головами в голом граните выстроились пустые окна. Особняк с горечью щеголял незатянувшимся шрамом над парадной дверью, откуда был содран герб владельца. Забор вокруг садика был искорежен, его высокие чугунные шипы пригнулись к земле, словно пики, склоненные в траурном церемониале.

—  Сними шляпу, — сказала Кира.

—  Зачем?

— Я хочу посмотреть на тебя.

— Тебя послали на розыски?

—  Нет. Кто послал?

Он не ответил и снял шляпу. Ее лицо было как зеркало его красоты. В ее лице проявилось не восхищение, а изумленное, почтительное благоговение. Но она лишь произнесла:

— Ты всегда разгуливаешь в пальто с разорванным плечом?

—  Это все, что у меня осталось. Ты всегда смотришь на людей так, словно твои глаза вот-вот лопнут?

—  Иногда.

—  На твоем месте я бы так не смотрел. Чем меньше видишь людей, тем лучше для тебя же. Если только у тебя не железные нервы и железный желудок.

—  Железные.

— И ноги тоже железные?

Он кончиками двух прямых пальцев легко и презрительно вздернул ее юбку высоко над коленями. Ее руки вцепились в каменные ступени. Но она не одернула юбку. Она заставила себя сидеть без движения, без дыхания, словно примерзнув к ступеням. Он смотрел на нее. Его глаза двигались вверх и вниз, но уголки его губ двигались только вниз.

Она покорно прошептала, не глядя на него:

—  Тоже.

—  Прекрасно. Если у тебя железные ноги, так беги.

—  От тебя?

— Нет. От всех людей. Ладно, не будем об этом. Поправь юбку. Ты не замерзла?

—  Нет. — Но юбку она одернула.

—  Не обращай внимания на то, что я говорю, — сказал он. — У тебя дома есть выпить? Предупреждаю, что сегодня ночью я намерен напиться, как свинья.

—  Почему ночью?

—  Привычка такая.

—  Это не так.

—  Откуда ты знаешь?

— Я знаю, что это не так.

—  Что еще ты обо мне знаешь?

—  Я знаю, что ты очень устал.

—  Это точно. Я шел всю ночь.

—  Почему?

—  По-моему, я предупреждал тебя, чтобы не было никаких вопросов.

Он посмотрел на девушку, которая сидела в пальто и прижималась к стене. Видно было лишь один серый глаз — спокойный и уверенный, а над ним — локон волос, и еще белое запястье засунутой в черный карман руки, черные вязаные чулки на ногах, плотно сжатых вместе. В темноте он полурассмотрел-полупредставил себе линию длинного тонкого рта и темный силуэт сжавшегося, немного дрожавшего стройного тела. Его пальцы обвились вокруг черных чулок. Она не шелохнулась. Он наклонился ближе к невидимому рту и прошептал:

— Перестань на меня смотреть как на нечто невиданное. Я хочу напиться. Я хочу женщину, такую, как ты. Я хочу опуститься так низко, насколько ты сможешь затащить меня.

Она сказала:

—  Знаешь, а ты ведь очень боишься того, что не сможешь опуститься.

Его рука оставила ее чулки. Он посмотрел на нее чуть внимательнее и неожиданно спросил:

— Давно ты занимаешься этим делом?

—  О... недавно.

— Я так и думал.

—  Извини. Я старалась.

—  Как это, старалась?

—  Старалась действовать как опытная.

—  Ты маленькая глупышка. Зачем тебе это? Я бы предпочел тебя такой, какая ты есть, с этими странными глазами, которые видят слишком много... Что заставило тебя впутаться в это?

—  Мужчина.

—  Он стоил того?

— Да.

—  Какой аппетит!

—  К чему?

— К жизни.

— Если нет аппетита, зачем садиться за стол?

Он рассмеялся. Его смех прокатился по пустым окнам, такой же холодный и пустой, как эти окна.

— Возможно, чтобы собрать под столом несколько крошек отбросов, — таких как ты. Это все еще может как-то развлечь... Сними шапку.

Она сняла с головы шапочку. На фоне серого камня ее спутанные волосы и свет, застрявший в листьях, блестели, словно нежный шелк. Он провел пальцами по ее волосам и резко откинул ей голову назад, так сильно, что ей стало больно.

— Ты любила этого мужчину? — спросил он.

—  Какого мужчину?

— Того, который довел тебя до этого?

—  Любила ли... — Она внезапно смутилась, удивленная неожиданной мыслью. — Нет. Я не любила его.

—  Это хорошо.

—  А ты... когда-нибудь... — Она начала вопрос и поняла, что не может его закончить.

— Говорят, что я способен на какие-либо чувства лишь по отношению к самому себе, — ответил он, — да и тех немного.

—  Кто сказал это?

—  Человек, который не любит меня. Я знаю многих, кто не любит меня.

—  Это хорошо.

—  Я еще не встречал человека, который бы сказал, что это хорошо.

—  Одного ты знаешь.

—  И кто же это?

— Ты сам.

Он вновь наклонился к ней, всматриваясь в темноту, затем отодвинулся и пожал плечами:

— По-моему, ты думаешь обо мне совсем не то, что есть на самом деле. Я всегда хотел стать советским служащим, который торгует мылом и улыбается покупателям.

Она сказала:

— Ты так несчастлив.

Его лицо было так близко, что она почувствовала его дыхание на своих губах.

—  Мне не нужна твоя жалость. Не думаешь ли ты, будто сможешь сделать меня таким же, как ты? Так не обманывай себя. Мне совершенно наплевать на то, что я думаю о тебе, и еще меньше меня волнует то, что ты думаешь обо мне. Я всего лишь такой же, как любой другой мужчина, с которым ты была в постели — и как любой, который там будет.

Она сказала:

— Точнее, ты бы очень хотел быть таким же, как любой другой мужчина. И еще, ты бы хотел думать, что не было ни одного другого мужчины — в моей кровати.

Он смотрел на нее, не произнося ни слова. Затем спросил резко:

— Ты... уличная женщина?

Она спокойно ответила:

—  Нет.

Он вскочил на ноги:

— Тогда кто ты?

—  Сядь.

—  Отвечай.

—  Я приличная девочка, которая учится в Технологическом институте, и чьи родители вышвырнули бы ее из дома, если бы узнали, что она разговаривала на улице с незнакомым мужчиной.

Он посмотрел на нее: она сидела на ступеньках у его ног, глядя вверх ему в лицо. Он не видел ни страха, ни мольбы в ее глазах, только вызывающее спокойствие.

Он спросил:

—  Почему ты так поступила?

— Я хотела узнать тебя.

— Зачем?

—  Мне понравилось твое лицо.

— Ты маленькая глупышка. Если бы я был кем-нибудь другим, я, может быть... действовал бы иначе.

—  Но я знала, что ты не кто-нибудь другой.

— А разве ты не знаешь, что так делать нельзя?

—  Мне все равно.

Он внезапно улыбнулся, спросив:

—  Хочешь, я кое в чем признаюсь?

— Да.

— Я ведь в первый раз пытался... купить женщину.

— Зачем же ты решил это сделать сегодня?

—  Не все ли равно. Я шел несколько часов. И во всем городе нет дома, куда бы я мог войти сегодня ночью.

—  Почему?

—  Не задавай вопросов. Я не мог заставить себя подойти к какой-нибудь из... из тех женщин. Но ты... мне понравилась твоя странная улыбка. Что ты делала в такой час и на такой улице?

—  Я поссорилась кое с кем, а денег на извозчика не было, я пошла домой одна и — заблудилась.

—  Благодарю тебя за этот необычный вечер. Он останется незабываемым впечатлением о моей последней ночи в этом городе, и я унесу его с собой.

— Твоей последней ночи?

— Я ухожу на рассвете.

—  Когда ты вернешься?

—  Никогда — я надеюсь.

Она медленно поднялась и стояла, рассматривая его. Затем спросила:

—  Кто ты?

—  Если я даже и верю тебе, я не могу сказать этого.

— Я не могу позволить тебе уйти навсегда!

— Да и я бы тоже хотел тебя увидеть еще раз. Я ухожу недалеко. Возможно, я вернусь в город.

—  Я дам тебе свой адрес.

—  Нет. Ты живешь не одна. Я не могу войти в чей-то дом.

—  Могу ли я прийти в твой?

— У меня нет дома.

—  Но тогда...

—  Давай встретимся здесь — через месяц. Если я буду еще жив, если я все еще смогу войти в город — я буду ждать тебя здесь.

— Я приду.

—  Десятого ноября. Но давай встретимся при дневном свете. В три часа дня. На этих ступеньках.

—Да.

—  Ну вот. Это такое же безумие, как и наша сегодняшняя встреча. А теперь тебе пора домой. Ты не должна разгуливать в такое время.

—  Но куда пойдешь ты?

—  Я буду идти до рассвета. А он уже через несколько часов. Пойдем.

Она не спорила. Он взял ее за руку. Кира пошла за ним. Они перешагнули через согнутые прутья изуродованного забора. Улица была безлюдна. Извозчик, стоявший далеко на углу, поднял голову на звук шагов. Он тронулся. Четыре подковы рванулись вперед, разрывая тишину.

—  Как тебя зовут? — спросила она.

—  Лео. А тебя?

—  Кира.

Извозчик подъехал. Он протянул кучеру банкноту.

— Скажи ему, куда тебе нужно ехать, — сказал он.

— До свидания, — сказала Кира, — через месяц.

—  Если я еще буду жив, — сказал он, — и если не забуду.

Она вскарабкалась на сиденье и, встав на колени, всматривалась в окошечко пролетки. Когда она тронулась, непокрытые волосы Киры всколыхнулись в воздухе, она смотрела на мужчину, который стоял, глядя ей вслед.

Извозчик завернул за угол, а она оставалась на коленях, только ее голова поникла. Беспомощная рука лежала на сиденье ладонью кверху; и Кира чувствовала, как кровь стучит в пальцах.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   34

Похожие:

Айн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило iconАйн Рэнд Гимн Айн рэнд гимн Предисловие
Памфлетчики". Некоторую известность Айн Рэнд принес роман "Источник" (1943), а следующий философско фантастический роман "Атлант...
Айн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило iconАйн Рэнд Атлант расправил плечи. Книга 3 Серия: Атлант расправил плечи 3
Библия, а вот второе… «Атлант расправил плечи»! Глазам своим не поверил. Что же это делается?! Вроде бы дипломированный филолог,...
Айн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило iconАйн Рэнд Атлант расправил плечи. Книга 2 Серия: Атлант расправил плечи 2
Библия, а вот второе… «Атлант расправил плечи»! Глазам своим не поверил. Что же это делается?! Вроде бы дипломированный филолог,...
Айн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило icon40 000 персов, 500 русских, ущелья, штыковые атаки, «Это безумие!...
«Это безумие! — Нет, это 17-ый егерский полк!». Золотая, платиновая страница русской истории, сочетающая бойню безумия с высочайшим...
Айн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило iconАтлант расправил плечи
Айн Рэнд, переведенное на множество языков и оказавшее огромное влияние на умы нескольких поколений читателей
Айн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило iconВопрос 19 Типология политических партий
Современные типологии партий основываются, как правило, на классификации, разработанной в середине ХХ в французским исследователем...
Айн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило iconПолина Дашкова Точка невозврата
«Ибо мудрость мира сего есть безумие перед Богом». (Св апостол Павел, Первое послание к Коринфянам)
Айн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило iconАйн Рэнд Атлант расправил плечи
Своеобразно сочетая фантастику и реализм, утопию и антиутопию, романтическую героику и испепеляющий гротеск, автор очень по-новому...
Айн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило iconМетодические указания по выполнению практических занятий по статистике
Сводка включает в себя следующие операции: а группировки единиц; б подсчёт числа единиц, признаков, суммирование показателей; в вычисление...
Айн Рэнд. Мы живые Безумие единиц исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен правило iconН. А. Бердяев философия свободы
...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
userdocs.ru
Главная страница